444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Дмитрий Бурдин » Система Распутина. Том 2 (СИ) » Текст книги (страница 6)
Система Распутина. Том 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 21:30

Текст книги "Система Распутина. Том 2 (СИ)"


Автор книги: Дмитрий Бурдин


Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

– Понимаю. Прыгать здесь – значит научить их прыгать быстрее.

– Ты у нас, оказывается, методист. – Уголок его рта дрогнул. – Дальше что?

– Есть ещё кое-что. – Достал из папки лист. – Письменное обращение: прошу сверить этот пакет с делом о суррогате «Праздника».

Он взял лист, пробежал глазами, кивнул сам себе.

– Правильно делаешь. На словах у меня память короткая. – Ковалёв вписал дату и номер в журнал и поставил отметку о регистрации на моём экземпляре. Экземпляр вернулся ко мне и лёг в тёмно-синюю папку. – Теперь слушай, что у меня есть на самом деле. Фраза представителя – про процедуру. Порция одна. Дело с тремя возвратами поднять я могу только по цепочке, названной публично, и по человеку, который на неё ответит или откажется при городе. Бумага у меня умирает за ночь, ты уже понял. А эфир – нет. Нужен его ответ в эфире. Или отказ.

– Эфир будет, и вопрос ему в нём тоже. – Я допил кофе до дна. – Добуду сам, без ваших запросов в редакцию. Ваша часть – бумаги. Моя – кадр.

– Обращение зарегистрировано. Дело на Седова пока не открываю: сначала его ответ при городе, потом материал. – Он закрыл журнал. – Охрану не обещаю. Сведения о давлении принимаю – любые.

– А что считать давлением? Чтобы зря не звонить.

– Записка, звонок, визит. Всё, что почувствуешь на себе, – сказал Ковалёв. – Даже если почувствуешь между лопаток. Фиксируй: время, место, форму.

– У меня профессия такая: время и место помню всегда. Хронометраж.

– Это заметно. – Он проводил меня взглядом сфинкса на зарплате. – К девяти пришёл, к десяти уходи. У меня совещание, у тебя – твой кадр.

Путь к кадру лежал через стойку. После эфира гости валили в «Парус» смотреть на автора «Бульбуля», и Соколова вписала мне вторник и среду в график дополнительно. Один гость весь вечер просил меня «сказать что-нибудь как в телевизоре»; на четвёртый раз я сказал ему, что лёд колется и без дикции. Слава богу, коктейль автографов не требовал – подписывать пришлось бы каждую соломинку. К шести вечера стойку я передал Ольге и ушёл в подсобку, между ящиками со льдом и полками с сиропами. Телефон прижал щекой к плечу – так повелось с тех времён, когда звал Костю на съёмку.

Редактор взял после третьего гудка.

– Распутин. Слишком быстро для человека, который должен ещё неделю думать.

– Думать закончил в воскресенье. Встретимся сейчас?

– Кофейня у метро. Не в студии, – отрезал он. – И пакет свой не тащите: проверенные бумаги по кофейням не носят.

– Пакет остаётся дома. Приношу только уши.

– Уши – то, что нужно. – Он помолчал. – И, Распутин: если вы принесли ещё одну историю про шантаж, кофейня отменяет встречу.

– Принёс продолжение. Продолжения после эфира стоят дороже.

Ольга, не прерывая налива, перехватила меня у выхода из подсобки.

– Сорок минут, – сказала она деловито. – Сорок первая – за твой счёт.

– Дорого. Но переговоры дороже.

– Переговоры переговорами, а станция одна. Вернёшься – дожмёшь очередь.

Кофейня у метро оказалась тесной и шумной: за стеклянной стеной текли люди, за спиной пела кофемашина, картонные стаканы уходили с прилавка конвейером. Редактор уже сидел за столиком у стены – спиной к ней, разумеется: у привратников эфира свой порядок рассадки. Перед ним стоял стакан, в пальцах ходил карандаш. Я сел напротив в рабочей рубашке «Паруса» – на рукаве держался запах лайма.

– Вы на переговоры в фартуке? – спросил редактор, оглядев меня.

– Фартук снял. Лайм не смог.

– Пусть будет лайм. Для протокола, Распутин: у вас полчаса.

– Полчаса ваши. – Поставил телефон на стол экраном вверх. – Документы остаются у меня. Слушайте одно: запись сверки. Голос со стороны «Праздника».

Нажал на воспроизведение. Участник заказа подтвердил: «Разрешение Валерия Викторовича Седова получено» – слово в слово, как в прошлый раз, когда я слушал это в наушниках. Редактор слушал молча, карандаш замер над блокнотом. За стеклом тем временем сменилось два десятка лиц: город шёл мимо, ничего не зная о том, что решается за картонным стаканом.

Редактор городского канала. Интерес к продолжению темы: 58% → 77%.

«Плюс девятнадцать, булочка. А цену я ещё даже не назвал».

Редактор чуть подался вперёд – у людей сетки так выглядит интерес, признавать который вслух ещё рано.

– Запись мы слышали на закрытой проверке, – сказал он, когда голос смолк. – Сеть называет её работой конкурента, а к ней прикладывает признание автора в шантаже. Слушать приятно, верить неудобно.

– Верить будет неудобно до субботы. Потом станет интересно. – Развернул телефон к себе. – Начну со своего желания: продолжение программы. Вопрос Седову, который висит с прошлой субботы. По подписанному порядку отказ отвечать отмечается рядом с вопросом.

– Условия канала. – Редактор постучал карандашом по стакану. – Это прямой эфир, не запись. Право ответа – обязательно, пусть приедет и скажет своё слово. И тема – не Седов, а цепочка. Один продавец, одна порция, один вопрос: откуда товар. Иначе это выглядит личной местью, а месть мы не выпускаем.

– Цепочка так цепочка. Тогда и моя строка в договоре: если ответа не будет, пустое кресло остаётся в кадре. Целиком. Отказ тоже ответ – пусть город видит, как он выглядит.

Карандаш остановился.

– Пустое кресло в эфире, – повторил редактор, пробуя формулировку на вес. – Дешёвый трюк.

– Дешёвый и честный. Кресло снимаем мы, отказ ставит Седов.

– С вами скучно, Распутин: вы торгуетесь, как человек, которому нечего терять.

– Есть что. Потому и торгуюсь заранее, пока всё на месте.

Редактор хмыкнул, открыл блокнот и начал писать – короткими ремесленными строками, как режут хронометраж.

– Суббота, девятнадцать часов, – сказал он, не поднимая головы. – Сетка ляжет. Вы в студии, вопрос от вас, ответ – или его отсутствие – в прямом включении. Юрист канала прочитает формулировки к пятнице.

– А сеть? Пришлют того же представителя?

– Решать им. Могут прислать и посильнее субботнего.

– Пусть присылают. Субботний выбрал самую дешёвую потерю. Следующему придётся выбирать из оставшихся.

– Вы что, считаете их потери?

– Считаю их варианты. Потери они посчитают сами, у них для этого целый отдел.

– С вами точно не соскучишься, – признал редактор. – Хотя пять минут назад я утверждал обратное.

– У вас право на исправление заявления. По порядку – как у всех.

– Свою формулировку принесу к пятнице, – добавил я. – Вопрос ваш: откуда товар. Короткий вопрос держится в эфире дольше длинного.

– Это я знаю без вас. – Редактор наконец поднял голову.

– Тогда вы понимаете, почему я беру его без торга. – Поднялся из-за столика. – Кофе за мной. В субботу.

– Тогда с лаймом. – Он махнул карандашом. – Идите, Распутин. Ваши полчаса на исходе.

Стойку я принял на сорок первой минуте ровно – по счёту Ольги. Она даже не повернула головы: только придвинула мне чистый шейкер, как выдают инструмент вернувшемуся из разведки.

– Что решила ваша кофейня?

– Суббота, девятнадцать ноль-ноль. Прямой эфир, продолжение.

– Хорошо, – сказала Ольга, взбивая лёд. – Значит, в субботу за стойкой Стёпка с Пашей, а в телевизоре – снова ты. В этот раз смотри в камеру. Карточки зритель уже видел.

– Карточки в кадр не попадали.

– Попадали. Я пересматривала. – Она кивнула на зал. – А пока займись очередью. Она не эфир, зато уже здесь.

Среда началась неспешно: поздний подъём после смены, чай, сборы. К трём дня спустился в подъезд – ключ от почтового ящика висел на одной связке с квартирным. Реклама пиццы торчала из соседних жестяных дверец, как всегда. Сквозь прорезь моего ящика виднелся конверт.

Дверца открылась с привычным скрипом, и конверт лёг на ладонь непривычно тяжёлым – для одного-то листа. Бумажный, плотный. Обратного адреса на нём не было, штампа тоже. Положили ночью: реклама в соседних ящиках торчала вчерашняя, а в моём появилось новое.

Громче всего в этой истории звучал сам ящик. Для такой почты нужно знать адрес – домашний, точный, до номера квартиры. Клуб охраняют камеры, стойку держит Ольга, студию встречает охрана с ведомостями, а подъезд защищает только привычка соседей не замечать никого. У этой защиты появился первый в жизни тест – и тест пришёл ночью, молча.

Внутри ждал лист А4 с одной строкой, набранной на старой печатной машинке:

«Отзовите обращение – и субботы не будет. Не отзовёте – суббота будет последней».

Без подписи. Прочёл строку дважды, тем же способом, каким в студии читают чужие письма в прямом эфире: сначала текст, потом почерк. Буквы шли с неровным нажимом – по клавишам била рука, и принтер так не умеет. Эдик в жизни не написал бы ничего подобного: он работал бы на цветном принтере и приложил бы к письму ухмылку. Это писал кто-то, кто умеет молчать. И главное: обращение зарегистрировали вчера утром – а к ночи о нём уже знали. Бумага в отделе действительно умирает за ночь, и ночью же успевает писать письма. Кто автор, оставалось неизвестным; я фиксировал форму, время и место, как договаривались.

Отдельная строка в этой головоломке: печатная машинка в наши дни – предмет коллекционирования. Где-то в городе живёт человек, который держит её ради одной строки в год. Завидная дисциплина для криминала.

Страх пришёл немного позже. Сначала мозг разложил улики по столу, как карточки перед эфиром, и только потом по спине прошла холодная волна – короткая, как напоминание о дедлайне. На площадке второго этажа пахло чужим жареным луком – мирный запах, против которого любой конверт без марки выглядел гостем из другого жанра.

Поднялся обратно, открыл тёмно-синюю папку и уложил конверт к обращению. Пусть лежат вместе: просьба и ответ на неё.

Источник: сторонний. Канал давления: письменный, бумажный.

Регистрация на почте: отсутствует.

«Опять две сухие строки вместо шпильки, булочка. В понедельник такой тон меня напугал, а сегодня почему-то легче».

Легче оттого, что она считает: пока считает, история идёт по правилам, а правила я умею читать. Угроза в папке лежит надёжнее, чем в голове.

Потом набрал майора – такие сведения, по договорённости, принимают любые.

– Ковалёв.

– Распутин. Фиксирую давление: конверт без марки и без адреса, мой почтовый ящик, обнаружен в три дня. Одна строка на печатной машинке: отозвать обращение, иначе суббота станет последней.

– Свидетели? Камеры?

– Подъезд, ночь, жестяные ящики. Камер у подъезда нет. И ещё факт, майор: обращение у вас зарегистрировали вчера утром. Письмо легло ночью.

Майор молчал недолго.

– Понял, – сказал он. – Значит, течёт у меня. Конверт держи за края, в папке. Подъезд отныне считай территорией дела.

– А суббота?

– В субботу за тобой кадр, за мной бумага. Машинка – вещь редкая, редкость запоминают. Если повторится – звони в любое время.

– Повторится – позвоню. Первый экземпляр, похоже, от коллекционера.

– Коллекционеры разные бывают, Распутин. Звони.

На смене Ольга подняла на меня глаза от станции.

– Куда отлучался до смены?

– За письмом. Бумажным.

– От поклонников?

– От читателей. Тематика у них узкая.

– Читатели у тебя странные. Все как один – молчаливые.

– Молчаливые – самые внимательные.

– Внимательные – самые опасные. – Она подвинула ко мне лёд. – Читай в подсобке. У стойки – руки.

Перерыв выгнал меня к служебному выходу: двор, мусорные баки, курилка, сырой асфальт. Пахло мокрым бетоном и чужими сигаретами; затишье между двумя волнами гостей выпадало раз в смену. Номер Славика остался с тех времён, когда долг ещё был жив, – набор занял секунды. Перед гудком напомнил себе: вопрос один.

– Здорово, Димон. – Мой номер он, выходит, так и не стёр. – Чего звонишь? Мы в расчёте со времён маминого юбилея. Я помню.

– Помню и я. Потому звоню без долга – за одним вопросом. Славик, скажи честно: ты знаешь, кто такой Седов?

Пауза. На том конце кто-то тяжело переступил – Тяпа, судя по хрусту больных колен.

Славик. Отношение к носителю: уважение. Страх при упоминании имени: 68%.

«Шестьдесят восемь процентов, булочка. Для Славика это почти признание. Паузу здесь лучше отдать ему».

– Знаю, – выдохнул он. – Я у него одно лето работал, мальчишкой. Он тогда уже был тем, кто подписывал: без его подписи ничего не двигалось.

– Тогда второй вопрос. Мне сегодня в ящик положили письмо. Одна строка, на машинке. Он мне угрожает?

Пауза вышла длиннее первой. Я дал ей дозвенеть до конца.

– Димон, я тебе ничего не говорил, – сказал Славик. – Но если он написал – значит, ещё не решил. Решил бы – не писал бы. У него другой почерк, когда решает.

– Это предупреждение или прогноз?

– Это всё, Димон. Больше от меня не жди.

Славик говорил тише, чем начинал: так стихает гость, который понял, что сказал в микрофон лишнее.

– А если решит?

– Тогда ни писем, ни предупреждений не останется. Живи, пока пишут.

– Спасибо и на этом.

– Спасибо не мне. Маме. Она тебя до сих пор вспоминает.

– Передай ей привет от бармена.

– Передам. Бармена она помнит лучше, чем меня. – Славик отключился первым.

Формула легла рядом с конвертом: если писал Седов – значит, ещё не решил. Если писал кто-то другой – значит, решает кто-то другой, и это отдельная задача с отдельной фамилией. В обоих случаях время оставалось; в обоих случаях его было мало. Предупреждали меня и раньше, но впервые – человек, который знал Седова лично и до сих пор его боялся. К стойке вернулся к началу вечерней волны: очередь за «Бульбулем» дозрела до автора, и лёд ждал.

Ночь на четверг застала кухню в обычном составе: лампа над столом, остывший чай, холодильник – единственный в квартире, кто тоже работал сверхурочно. Открыл папку ещё раз: конверт лежал поверх обращения. Рядом положил распечатанный снимок обязательства: «должник» поверх зачёркнутого «любимца публики», на обороте – номер пропуска к Ковалёву моим почерком. Три бумаги на столе: просьба, ответ на неё и долг с майорским пропуском. Для одного кухонного стола документооборот солидный.

Кружку «Успешное утро» развернул лицом к себе: сегодня Лазарев был нужен – хотя бы глазами. С понедельника он смотрел в стену и ждал своей очереди. Теперь прошлое работало в ночную смену – как и всё здесь. Лампа выхватывала из кухни только то, что нужно для чтения: стол, три бумаги, кружку. Остальное оставалось в темноте, а в темноте хорошо думается и плохо спится.

Система молчала.

«Молчание булочки – тоже реплика. Расчёт у неё сходится, подсказывать нечего. Когда она молчит, я обычно на верном пути – или на самом тонком льду». Какой из двух вариантов верный, предстояло проверить в субботу.

Будильник поставил на пятницу, шесть тридцать. План на бумагу не лёг – проговорил вслух:

– Суббота, девятнадцать ноль-ноль – эфир. Воскресенье, тринадцать ноль-ноль – Марина. Пятница, шесть тридцать – подъём, последний рабочий день до эфира. Четверг – Костя, студия, прогон записи. Среда закончилась.

«Всё, булочка, молчи дальше. Твоё молчание я тоже записал».

Эту привычку Лазарев вынес из больших студий: перед эфиром шептать расписание, пока голос не ляжет. Двадцать лет она работала на его имя – теперь работает на Распутина, и пусть работает. У угрозы был дедлайн. У меня было расписание, три дня и умение держать паузу ровно до того места, где собеседник заговорит сам.

Глава 10

Четверг начался с того, что меня пустили за красную линию.

Костя договорился ещё накануне вечером – через визитку, которую продюсер протянул ему в субботу, в продюсерской: «контакт у моего помощника». Через помощника и вышли на аппаратную. Помощник оказался человеком сетки до кончиков ногтей: в десять ноль-ноль он уже ждал на проходной, сверил мою фамилию с планшетом и провёл через турникет. Пропуск выдали прежний – белый прямоугольник «Гость» на шнурке. Разница была в другом: теперь моя фамилия стояла в чужом расписании, а это в их мире весит больше пластика.

– Вас ждут в аппаратной, – сказал помощник и первым шагнул через красную полосу на кафеле.

Я переступил её следом. Полоса краски – но двадцать лет студий приучают тело к тому, что такие полосы переступают по приглашению. Приглашение теперь было, и ноги отметили это без лишнего пафоса: разрешённый маршрут.

В аппаратной пахло тёплым пластиком и кабелем. Костя сидел у пульта, общался со звукорежиссёром на языке делений и, увидев меня, кивнул коротко:

– Командир. Садись, слушаем.

Мы прогоняли запись сверки. Голос участника заказа поплыл из студийных колонок – не из телефонной трубки, как дома, а по-настоящему, с комнатой и воздухом: «Разрешение Валерия Викторовича Седова получено». Я держал перед собой свою расшифровку – ту самую, где каждую паузу отмечал сам, секундомером и ухом. Паузы совпадали: там, где человек на записи думал, на бумаге стояла моя пометка. Никакого нового открытия в этом не было – обычная техническая проверка перед тем, как материал выходит к людям. Запись я знал наизусть; теперь её знала студия.

– Звук чистый, – звукорежиссёр сдвинул наушник с одного уха. – Ничего не резали.

– Не резали, – подтвердил Костя. – Исходник цел, копии по местам.

Копии по местам – это три адреса: редакционный архив, его диск, мой телефон. У человека, который слышал от майора, как материалы умирают за ночь, такая арифметика не паранойя, а гигиена.

– Сколько тебя в субботу? – Костя не отрывал глаз от таймлайна.

– Один вопрос. Остальное – ответ или его отсутствие.

– Отсутствие тоже снимать умею. – Он пометил что-то у себя в блокноте. – Пустое кресло – красивый кадр. Главное, чтобы в него никто случайно не сел.

Потом он встал, сходил к своему рюкзаку и поставил на подоконник маленькую белую коробочку с парой антенн. Я узнал её раньше, чем он повернулся: та самая точка доступа со свадьбы Тимура и Кати – тогда она держала стрим из банкетного зала, а потом Костя паковал её у меня на глазах, бережно, как аппаратуру, на которой висит репутация.

– Резервный канал, – он развернул антенны к стеклу. – Проверю, как отсюда ловит. В субботу встанет здесь же. Если у кого-то что-то ляжет – у нас останется своё.

– У кого-то – это у кого?

– У любого. – Он пожал плечами. – Чужая сеть – чужая забота.

Мы ещё раз прогнали финальный кусок, и на последней паузе – там, где голос перед именем сбавил дыхание, – Костя вдруг заговорил, ведя пальцем по волне на мониторе:

– В прямом включении паузу не догоняют. Её дожидаются. Запомни, командир, в субботу пригодится.

Я кивнул и не стал говорить, что когда-то сам вдалбливал эту фразу стажёрам на большой площадке – почти теми же словами, почти с таким же пультом под рукой. Странно и приятно слышать собственную азбуку из уст технаря, которому ты её не передавал. Значит, азбука честная: дошла без посредников.

Перед уходом я достал из папки прозрачный файл и положил на стол, держа за края, – конверт с машинописной строкой. Майорская инструкция держалась во мне крепче привычки: за края, в папке.

Костя посмотрел на конверт, потом на меня – и молча сфотографировал на свой телефон, аккуратно, под двумя углами, как снимают плату перед пайкой.

– Вторая копия – у человека, о котором они не думают, – он убрал телефон в нагрудный карман.

– О майоре они думают, – заметил я.

– Вот поэтому не у майора.

Спорить было не с чем.

Обратно через красную линию я перешагнул сам – помощник проводил меня только до турникета. На проходной лежала всё та же тишина пропускного режима: скучная, ровная, привычная. Я подумал, что ещё неделю назад такая тишина казалась мне стеной, а теперь я смотрел на неё и считал, где у стены двери. Так и живут люди сетки: сначала учатся уважать режим, потом – обходить его с разрешения.

К четырём я принял станцию в «Парусе». «Бульбуль» шёл бойко – после прошлой субботы половина зала приходила посмотреть на автора, и почти каждый третий спрашивал, когда продолжение.

– Дата – не моя тайна, а сетки, – отвечал я, и это работало лучше любой интриги: сетку в этом городе уважают все, даже те, кто её не понимает.

Один гость у стойки долго рассказывал приятелю, как он «сам видел тот эфир», – в его пересказе я выглядел метра на два выше и говорил исключительно афоризмами. Приятель слушал с сомнением и правильно делал. Я наливал и молчал: расхваливать собственную легенду – всё равно что доливать себе сам, за чужой счёт и без меры.

Ольга работала рядом чётко, как всегда, – но тише обычного. Станцию она вела сама: придвинула мне чистое стекло раньше, чем я попросил, убрала за мной пустую бутылку без единого слова, очередью командовала коротко и по-деловому. Колкостей не было. На вчерашних «читателей» она не откликнулась ни словом, и это было страннее любой колкости. Я не полез. За столом напротив гостей я усвоил простое: паузу, которую собеседник держит сам, заполнять нельзя. Утренняя Костина азбука годилась и для стойки. Чем бы ни была её тишина, она принадлежала ей, и я оставил ей эту тишину, как оставляют гостю паузу перед главным ответом.

К вечеру зарядил дождь – мелкий, терпеливый, из тех, что идут всю ночь. Гости приходили мокрые, отряхивались у дверей и садились ближе к стойке: в дождь бар становится убежищем, а убежищу положен свой тариф. В начале десятого лёд на станции кончился, и я пошёл в подсобку.

За служебной дверью шумел двор: дождь стучал по козырьку, лужи под фонарём дрожали мелкой рябью. Я взял ящик и совок – и только тогда понял, что в проёме кто-то стоит.

Невысокий человек в сером плаще, с лицом, как фотография в служебном пропуске: смотришь прямо – и не запоминаешь ничего.

Стоял он точно там, куда не достаёт коридорная камера. Я проработал в «Парусе» достаточно долго, чтобы знать, куда она смотрит: на дверь зала и на тамбур. Метр стены у выхода во двор оставался её слепым пятном. Он стоял в этом метре – и само это знание стоило дороже его плаща.

Первая мысль была про «Праздник»: на корпоративе Глеба их человек пытался отнять у нас станцию и слепил мне «Олд фэшн» из мелкого льда – высокий, худой, волосы зализаны назад, наглый, как вывеска над баром. Этот был невысокий и никакой. Соседка Валентина Петровна рассказывала когда-то про приличного мужчину в сером пальто, что интересовался поминками. Пальто, плащ – серый в этом городе носят многие; тождество по одному цвету не шьют. Я зафиксировал разницу и отложил её.

– Валерий Викторович передаёт привет, – сказал человек ровным голосом, каким дикторы читают прогноз погоды: без нажима, без интонации, одинаково вежливо про циклон и про оттепель. – Он предлагает вам отозвать обращение и не выходить в субботу. Взамен – никаких последствий. Тихо и быстро. До завтрашнего вечера.

Он положил на край ящика со льдом визитку – белый прямоугольник, номер телефона, ни имени, ни должности.

Совок в моей руке продолжал работу сам: лёд скрипел, пересыпался, ложился в ящик ровной горкой. Тело умеет держать занятость, пока голова держит удар, – этому меня научило не Останкино, а стойка.

Майор велел мне фиксировать. Молчать он не велел – молчание было моим собственным решением, и принял я его раньше, чем кончилась первая фраза. Любое слово здесь уже стало бы переговорами. «Хорошо» и «нет» одинаково ложатся в чужой протокол; человек из эфира знает цену реплики, которую потом процитируют без контекста, – а молчание не цитируется. Я держал совок над ящиком и молчал. Не кивнул. Не моргнул чаще обычного. Дал ему ровно то, что потом можно пересказать дословно, не солгав: ничего.

Зато смотрел я внимательно. Ботинки у человека были сухие – в такой дождь это маршрут «машина – дверь», значит, ждал недолго и уйдёт быстро. Речь без акцента, выученная, как текст заставки. «Валерий Викторович» он произнёс как пароль: отработанно, без уважения и без фамилии. Имя можно одолжить, пароль можно продать; фактом оставались только сами слова – и то, что их произнесли здесь, глядя мне в лицо.

Человек подождал – секунды четыре, ровно столько, сколько ждут ответа, – потом повернулся и ушёл через двор. Шагов я не услышал: дождь работал за него.

Источник: назвался посредником В. В. Седова.

Идентификация: невозможна.

Уровень угрозы: 40%. Давление психологическое.

«Назвался, булочка. Даже ты теперь ставишь это слово раньше фамилии. Осторожность у нас нынче заразна».

Из подсобки я не выходил ещё минут десять. Сначала надиктовал в заметки телефона всё, как договаривались с майором: время – 21:08, место – служебная дверь «Паруса», форма – устное предложение через посредника, слова – дословно, приметы – невысокий, сухие ботинки, лицо без запоминающихся черт. Визитку поднял через салфетку и убрал в прозрачный файл. Номер набирать не стал: это была его строка, не моя.

Потом написал Ковалёву: «Был посредник. Слова записаны. Визитка с номером – в файле».

Ответ пришёл через минуту: «Номер не набирай. Если подойдут ещё – не отвечай, только слушай».

Майор задним числом подписал моё молчание. Приятно, когда начальство утверждает то, что ты уже сделал сам.

Я вернулся к стойке с полным ящиком льда. Ольга приняла его, посмотрела на меня секундой дольше рабочего – и ничего не спросила. Только кивнула на зал: там дозревала волна, и «Бульбуль» снова требовал автора. Станция ждала, очередь ждала, и я был ей благодарен за обе эти причины. Вечер докрутился до конца сам: стекло, лёд, чаевые, пустые подносы. Руки работали, голова хранила протокол.

Между заказами я сверил даты. Письмо – в среду. Живой голос – в четверг. Между ними одна ночь: сначала строка на бумаге, теперь человек в моей подсобке. Давление росло по расписанию, как в хорошо собранном выпуске: каждый следующий блок плотнее предыдущего.

Пятница началась в шесть тридцать, с будильника, который я поставил ещё в среду ночью. За окном было серо и мокро: дождь не закончился, а просто заступил на утреннюю смену. Я сварил кофе, съел то, что нашлось в холодильнике, и полчаса дороги слушал город в наушниках без музыки – просто чтобы голоса внутри улеглись к девяти.

К девяти я был у канала – до планёрки, пока редакция пуста, а у редактора есть двадцать минут и свежий кофе.

Павильон без эфира выглядел, как театр днём: кресла пустые, табличка «В эфире» погашена, свет рабочий, обычный, без жара. В прошлую субботу я сидел здесь гостем и раскладывал на столе карточки. Теперь пришёл как подрядчик – посмотреть, что построили из моих материалов.

Я принёс свою формулировку, как обещал к пятнице: одна строка на листе – «Откуда товар?». Редактор прочёл, кивнул и положил рядом свой лист – порядок субботнего выпуска, где тот же вопрос стоял его словами из кофейни. Поверх строки карандашом была выведена правка юриста: «Откуда товар, согласованный вами?».

Я проверил её, как проверял когда-то чужие подводки, – на прочность. «Откуда товар» – вопрос в воздух, на него можно ответить пожатием плеч. «Согласованный вами» привязывает вопрос к документу – к подписи на странице согласования, которая уже побывала на экране. Спрашивают не про бутылку и не про примесь: спрашивают про подпись. А к подписи лазейка «я не знаю, что там было внутри» не прилагается. Юрист сузил вопрос – и этим отнял у ответчика самую удобную дверь.

– Формулировки юрист прочитал вчера к вечеру, – редактор постучал ногтем по карандашной строке. – Правил только эту. Остальное оставил как есть. Ваша строка с нашей, как видите, совпала до знака.

– Принимаю правку, – я дописал два слова на своём листе поверх вопросительного знака. – Точная.

– Юрист умеет, когда хочет. – Редактор отпил кофе. – Правила прежние: прямой эфир, право ответа за Седовым, нет ответа – пустое кресло остаётся в кадре. И закрытая часть в силе: ни имён, ни адресов. Это я подтверждаю один раз и вслух, чтобы вы не проверяли меня в эфире.

– Проверять буду не вас. А кресло?

– Кресло уже в раскадровке. – Он перевернул лист чистой стороной и нарисовал квадрат напротив стола. – Стоит в кадре, право ответа объявлено заранее, приглашение ушло официально. Приедут – говорят. Не приедут – город смотрит на пустое кресло и делает выводы сам. Монтаж выводов не требует.

– Тот, кому это кресло адресовано, выводы тоже умеет делать. Заранее.

– Вот поэтому и тревожно. – Редактор постучал карандашом по столу, помолчал и положил его ровно, как кладут инструмент перед точной работой. – Ко мне вчера тоже приходили. Вежливо просили убрать вас из сетки. Я отказал. Уходя, сказали одно: в субботу вас попробуют не пустить. Не тронуть – просто не пустить.

– Кто приходил?

– Не представились. Вежливые, без визиток. – Он развёл руками. – У нас тут проходная, Распутин, а не следственный отдел.

Я рассказал ему про подсобку: время, форма, слова дословно, визитка с номером. Он слушал, не перебивая, и по лицу было видно, как внутри у него перестраивается сетка.

– Получается, в один вечер приходили по двум адресам, – редактор перевёл взгляд с меня на нарисованный квадрат кресла. – К вам на работу и ко мне в редакцию. По графику работают, гады. – Он встал, прошёл к окну и обратно. – Охрану канала я предупрежу. Но наши ведомости кончаются на проходной. Двор и улица – не наши.

– Значит, вход посчитаем отдельно.

– Вход посчитаете со своим техником, – он кивнул в сторону двери. – Он уже час ждёт вас в буфете. И, Распутин: в субботу не опаздывайте. Теперь это звучит не как пожелание.

Костя действительно сидел в буфете – со стаканчиком воды из кулера и листом в клетку, разложенным на столе, как карта в штабе.

– Командир. Три двери, – сказал он вместо приветствия. – Смотри.

На листе стояли три схематических квадрата. Первый – парадный вход с проходной. Второй – служебный двор. Третий – короткая ломаная линия, уходившая сбоку от здания.

– Парадный и двор они займут первыми, – Костя ткнул ручкой. – Встречающие – это не про хитрость, это про массу. Встанут красиво, будут вежливо не пускать. Спорить с ними – потерять время, а время здесь – весь матч.

– А третья?

– Пожарная лестница. Через кухню соседнего ресторана. – Он обвёл ломаную. – Я им год назад сеть делал и камеры налаживал, они мне должны. Пропустят через кухню, дальше лестница наверх. Дверь с лестницы на наш этаж открывается только изнутри – ключ у внутреннего поста. Пост предупредит редактор: он всё равно собирался говорить с охраной.

Я смотрел на лист и проверял каждый вариант – как когда-то проверял подводки перед эфиром: вопрос не считается готовым, пока не выдержит трёх «а если».

– Кто видит вход в кухню с улицы?

– Никто. Двор глухой, окна выходят на стену соседнего дома.

– Кто открывает кухню и во сколько?

– Шеф. С четырёх они уже внутри, заготовки. Я позвоню утром.

– А если дверь на этаж заперта, а пост отвлёкся?

– Тогда открываю я. – Костя поднял на меня глаза. – Я в субботу с трёх в аппаратной, коробочку ставить. Напишешь с лестницы одно слово – и через минуту я у двери.

– А если встречающие узнают меня в лицо ещё на подходе?

– Они ищут тебя у дверей студии, а не в чужих дворах. До кухни – три двора и ни одной их точки: частная территория, стоять там без дела – подставляться. – Он говорил коротко, как читают спецификацию. – А лицо у тебя теперь известное, командир. Шапку надень.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю