Текст книги "Система Распутина. Том 2 (СИ)"
Автор книги: Дмитрий Бурдин
Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)
– Посмотрите на даты, – сказал я. – Тёзка умер раньше, чем мне выдали паспорт.
Пауза.
– Раньше выдачи… – исполнитель постучал ручкой по столу, два коротких удара. – Покойник паспорт получить не мог. Значит, документ выдан живому человеку, и человек это не тёзка. Расхождение прямое. Сверку признаю полной.
Костя у меня за спиной выдохнул так громко, что исполнитель покосился в камеру.
Неделю я доказывал, что жив, – свидетелями, свадьбой, вареньем Валентины Петровны. А хватило двух дат, поставленных рядом.
Исполнитель уже тянулся закрыть выписку, но задержался на последней строке.
– Любопытно, – сказал он скорее себе, чем мне. – Сопоставление внесено вручную. Не автоматически, как обычно, а отдельным запросом. И дата запроса… прошлый понедельник.
Прошлый понедельник. Тёзка давно лежал в реестре, а связать его со мной кому-то понадобилось именно тогда, когда бармен из «Паруса» начал мешать не тем людям.
– Чьим запросом? – спросил я.
– Это не предмет сверки, – отрезал исполнитель. Помолчал и добавил уже другим, почти человеческим тоном: – Но на вашем месте я бы этот вопрос задал. Потом. Когда будете живы.
Меня похоронили не по ошибке. По заявке.
Исполнитель тем временем перешёл к делу:
– Дальше – личное подтверждение. Вы лично, паспорт в кадре, подпись тем же каналом. Тринадцать сорок пять, теперь окончательно.
– Почему не сейчас?
– По графику дежурного исполнения. Ближайшее окно – тринадцать сорок пять.
Спорить с графиком дежурного исполнения – всё равно что спорить с погодой. На экране высветился текст ответственности: ровные абзацы и поле для подписи внизу. Я прочёл его до конца. Подписывать предстояло в окне.
– Тогда записываю, что должно быть в вашем ответе, – сказал я. – Два критерия. Первое: меня отвязали от тёзки. Второе: мой паспорт действителен.
– Оба проверяются после подтверждения, – кивнул исполнитель, и связь закрылась.
Телефон зазвонил почти сразу, с незнакомого номера. Сначала молчание, потом дыхание и голос – низкий, придавленный, будто говорили в сложенные ладони.
– Отзовите обращение, и к вечеру ваш вопрос закроют. Быстро и тихо.
Тон привычного переговорщика. Человек в сером обещал мне в четверг то же самое, тем же почерком. На язык полезла колкость из эфирного арсенала – и угасла.
Навык «Иммунитет к провокациям»: импульс ответной личной колкости погашен.
– Что именно вы сделаете до моего отзыва? И как я это проверю?
– Гарантии в таких делах дают после. – Голос помолчал. – И подумайте вот о чём. В час у вас гости. В тринадцать сорок пять вы выйдете. Полный зал людей – и ни одного хозяина. Нехорошо оставлять гостей одних.
У меня похолодели пальцы на телефоне. Про час знало полгорода – спасибо Костиному чату и приличному мужчине в сером пальто. Но про тринадцать сорок пять знали трое: я, Костя и канцелярия, где лежало моё обращение. Та самая, где кто-то в прошлый понедельник вручную положил меня в одну строку с покойником.
У них там были уши. И они надеялись, что на собственных поминках я выберу гостей, а не окно.
– За гостями есть кому присмотреть, – сказал я. – А обращение остаётся в работе.
И отключился первым. Руки дрожали чуть сильнее, чем хотелось бы.
– Кто звонил? – спросил Костя.
– Предлагали короткую дорогу.
– И что ты?
– Сказал, что длинную я уже оплатил. – Я повернулся к нему. – Костя, просьба. Пока я за дверью, смотри не только в кадр, но и на вход. Мужчина в сером пальто – сразу мне.
Костя поднял на меня глаза, и весёлый монтажёр из них куда-то исчез.
– Понял, командир. Дверь тоже в кадре.
Осталось: 4 часа.
За пять минут до часа я встал у входа в зал. Подходили первые гости: постоянники «Паруса», знакомые по сменам и свадьбам. Валентина Петровна несла листок с речью двумя пальцами, как бокал за ножку.
– Димочка, я уложилась! Сказали две минуты – у меня ровно две!
– Вы в программе, Валентина Петровна. Проходите.
На пороге она придержала меня за рукав и заговорщицки шепнула:
– Того, в сером, пока нет. Я смотрю.
И поплыла в зал с видом человека, которому наконец поручили серьёзное дело.
– Партия готова, – доложила Ольга от станции. – Стаканы по списку, все на подносах. Жду первого тоста.
Костя у монитора поднял большой палец: камера готова. Зал наполнялся голосами.
Все ждали ведущего. А ведущему в тринадцать сорок пять предстояло выйти за дверь и доказать, что он не покойник. Чьи это сегодня поминки, я и сам уже не был уверен.
Я шагнул к залу с микрофоном в руке и взял себе первое слово…
Глава 3
Костина отбивка ударила из колонок, и гул зала послушно сел – остались звон стекла да шорох стульев. Я встал перед залом с микрофоном в руке. На меня смотрели завсегдатаи «Паруса», лица со смен и со свадеб – все, кого я полчаса назад встречал у двери.
– Справку покойник принесёт лично.
Секунда тишины, смешок, хлопки с ближнего стола. Фраза легла ровно так, как мы с Костей репетировали утром.
– Здоровья присутствующим и спасибо, что пришли. Остальное скажет программа.
Тридцать секунд, как обещал. Организатор режет себя первым.
Двадцать лет я вёл чужие праздники: юбилеи, свадьбы, один раз – развод, заказчица платила наличными и плакала от счастья. Собственные поминки случились впервые. На первых, в Останкине, меня даже не пригласили к микрофону.
– Как в аптеке, командир! – Костя показал из-за монитора кулак.
Угроза стирания личности.
Осталось: 3 часа.
«Обратный отсчёт на собственных поминках, булочка. Юмор у тебя таксометровый: считает и молчит».
– Дима, сядь.
Валентина Петровна уже стояла, отодвинув стул коленом, и держала листок с речью двумя пальцами, как пробирку.
– Дай людям о тебе хорошее сказать.
– Сяду – кто вести будет? У вас сегодня один покойник, а у меня ещё и программа.
Постоянники засмеялись. Соседка не села.
– На поминках про человека говорят люди, а человек слушает, – она качнула листком в сторону стойки. – Посторонись, милый. Люди при тебе стесняются.
– При мне стесняются меньше всех. Профессия такая.
Я мог отдать ей микрофон. Зал ждал именно этого: про тебя говорят хорошее, ты молча киваешь. Только через сорок минут мне предстояло выйти из этой программы, и вернуться в неё я хотел хозяином, а не покойником, о котором всё уже сказали.
– Вашу речь, Валентина Петровна, переиграем. Отвечу вопросом на вопрос: чего вы ждёте от живого соседа?
Она моргнула, опустила листок до пояса и ответила честно, как на приёме у врача:
– Перец чтоб всегда был. А то в пятницу крышку еле открыли.
– Заколдованная. Сами же учили: откроешь – значит, ты и есть тот самый Дима.
– Учила. Ты открыл – подтверждено, – она обвела листком ряды. – Слышите, люди? Сосед настоящий, крышка свидетель.
Зал грохнул.
– А если крышка опять заколдуется?
– Тогда зовите. Допуск у меня с пятницы, пожизненный, – я поднял руку к залу. – Пожелание принято к исполнению: похлопаем будущим поставкам перца в соседнюю квартиру.
Захлопали так, что стекло на столах отозвалось мелкой дрожью. Валентина Петровна присела довольная – и тут же поднялась снова.
– А строку мою дадите?
– В эфир. Зачитывайте.
– «Жилец заводной, здоровается всегда, перцем делится», – прочла она и сложила листок вчетверо. – Две минуты, как заказывали.
Приготовленная речь уместилась в одну строку – и вышла точнее любой длинной. Дальше слово пошло по Костиной очереди: каждому хватало на пожелание и на шутку.
– Чтобы стойка всегда держала хороших людей, а хорошие люди – стойку! – постоянник с дальнего стола поднял кулак, и ряды отбили ему ладонями.
Поминки потихоньку превращались в интервью. А интервью я вести умел.
Около тринадцати сорока Костя дал вторую отбивку.
– Время, командир!
Я оставил микрофон в стойке и взял с угла станции первый поднос «За здравие»: широкие низкие стаканы, янтарь одна порция к одной, стекло ещё запотевшее от холода. Над подносом стоял запах ягоды. Ольга выставила второй.
– Партия в форме? – спросил я.
– В форме и в смете. Смотри, чтобы программа тоже.
Гости брали стаканы осторожно, крутили на свет.
– Это что за красота? – с середины зала подняли стакан под лампу.
– «За здравие». Цвет – заслуга Ольги. Я несу, она творит.
– А попробовать заранее?
– Заранее пробуют ведущие. Должностная привилегия.
Зал рассмеялся и притих – репетировал тост раньше команды. Я вернулся к микрофону.
– Теперь коротко, зачем мы здесь. Одно имя оказалось связано с двумя людьми. Сегодня это выясняют по бумагам – тем, что писались в свой день, своей рукой и своей печатью.
– Паспорт-то вернут? – спросили слева.
– Вернут порядок. Паспорт к нему приложится.
Утром мы прошли этот переход в пустом зале: фраза, щелчок, карточка. Теперь за моей спиной сидели люди, а в углу зрения тикали красные цифры.
Я прикрыл микрофон ладонью и глянул на пульт. Костя отогнул палец: «вернётся» – и клавиша.
– Ведущий отлучится на минуту по личному делу и сразу вернётся к вам.
На слове «вернётся» щёлкнула клавиша, и на экране встала карточка: «Два человека с одним именем. Кто из них жив?» Зал притих и начал читать – медленно, с переспросами через стол. Не зря Костя брал шрифт на два размера крупнее.
– «Кто из них жив»… – прочла Валентина Петровна вслух и прижала сложенный листок к груди. – Димочка, это про тебя?
– Про имя. Отвечу после паузы.
«Нехорошо оставлять гостей одних», – сказал мне в полдень придавленный голос. Я обвёл зал взглядом, как перед рекламной паузой обводят студию: Костя за пультом, одним глазом в мониторе, другим на входе; Валентина Петровна с листком у сердца; Ольга с подносом и лицом человека, мимо которого не пройдёт ни один лишний стакан. Одних я их не оставлял. Я оставлял их с лучшей сменой, какая у меня была.
Я отдал Ольге второй поднос – дальние столы, – забрал из сумки у пульта папку и вышел за дверь.
Коридор встретил тишиной, запахом мойки и дневным светом из окна в торце. Я положил папку на подоконник – холод стекла прошёл сквозь картон в пальцы – и рядом телефон, экраном вверх. За стеной гудели гости, глухо, как вода за стеклом.
Телефон дзынькнул. Тот же номер, что звонил в полдень:
«Отзовите обращение сейчас. Вопрос решится частным порядком».
Время он выбрал точно, как хороший выпускающий: удар в паузу, когда ведущий за кулисами. Про тринадцать сорок пять знали трое – я, Костя и канцелярия. Значит, уши у него сидели там же, где лежало моё обращение.
«Почему именно сейчас?» – написал я.
Ответ пришёл раньше, чем телефон успел остыть в ладони:
«Через пятнадцать минут частного выхода у вас уже не будет».
Осталось: 2 часа 17 минут.
«Два таймера на один день, булочка. У него пятнадцать минут, у тебя два часа. Верить стоит тому, кто не торгуется».
Отвечать я не стал. Своё «обращение остаётся в работе» он уже слышал в полдень, а повторять ответ шантажисту – всё равно что второй раз объяснять анекдот.
Я заглянул в зал через щель приоткрытой двери. Гости читали карточку, стаканы стояли полными. Костя перехватил мой взгляд и чуть заметно кивнул на вход: чисто. У дальнего стола Валентина Петровна сидела вполоборота, чтобы дверь была на виду. Двое самых бдительных людей в городе караулили моих гостей, и угроза посредника пока оставалась словами.
Телефон завибрировал видеовызовом – и в ту же секунду дверь за спиной открылась. Соколова вышла и прикрыла её плечом; гул отрезало, как эфир тумблером.
– Закончим на тосте, пока зал доволен, – сказала она хозяйским полушёпотом и повертела пальцем в воздухе: закругляйся. – В четыре смена. Бумаги дождёшься после.
– Елена Викторовна, после меня может и не быть. – Вызов гудел у меня в ладони. – Две минуты. Потом эфир ваш хоть до утра.
Она посмотрела на телефон, на папку, на моё лицо. Палец замер на половине круга.
– Две, – сказала она и осталась стоять у двери.
Я принял вызов. На экране появился исполнитель из полудня: тот же пиджак, то же собранное лицо человека, который сверяет чужие судьбы по графику, за плечом белел пустой кабинет.
– Подтверждение заявителя, – начал он без приветствия. – Паспорт в кадр.
Я поднял к объективу раскрытый разворот. Подоконник холодил запястье.
– Прочтите текст ответственности. Затем подпись в поле.
Текст я знал с полудня, но прочёл вслух, по привычке ведущего, – ровные абзацы до пустого поля. Провёл пальцем по экрану. Подпись легла криво, как автограф на кассовом чеке в час пик. Отправил.
Исполнитель опустил глаза на свой монитор.
– Подпись не принята. Поле не распознало ввод.
– Повторить можно?
– Можно. Окно закрывается в тринадцать пятьдесят, – он глянул на часы. – Сейчас сорок восемь.
Две минуты. Пальцы вдруг стали чужими – то ли от холодного стекла, то ли оттого, что всё решалось одним движением. Полчаса назад я шутил с залом про перец, а теперь не мог расписаться под собственной жизнью. За спиной Соколова переступила с ноги на ногу.
«Ну давай, булочка, скажи что-нибудь ободряющее».
Система промолчала. Впервые за неделю – и как раз когда я сам попросил.
Я вытер палец о брюки и положил телефон на подоконник, чтобы не плясал в руке. И тут сверху съехала плашка уведомления – прямо поверх поля для подписи:
«Тринадцать сорок восемь. Ещё не поздно».
Он знал даже минуту. Холодок прошёл по спине и уселся под лопатками, там же, где сидел утром при рассказе Валентины Петровны про машину без фар. Я смахнул плашку в сторону, как муху с тарелки, и расписался медленно, с нажимом, как в первом классе. Отправил.
Исполнитель смотрел в свой монитор так долго, что я успел услышать, как за дверью звякнул чей-то стакан.
– Подпись принята. Окно подтверждено. Ответ по двум критериям – к половине третьего.
– До ответа.
– До ответа, заявитель.
Экран погас. Я выдохнул – оказывается, всё это время держал воздух. Соколова так и стояла у двери с поднятой рукой.
– Это и были твои бумаги? – спросила она.
– Это и была моя жизнь, Елена Викторовна. Теперь можно и к тосту.
Она хмыкнула, опустила руку и ушла в зал первой.
Я вернулся в зал. Карточка висела на экране, гости перечитывали её в третий раз – медленно, с присвистом, как читают ценники в дорогом ресторане. Кто-то уже снимал её на телефон.
– Никого, – шепнул Костя, не отрываясь от пульта. – Ни в сером, ни в каком. Ты чего белый такой?
– Подпись с первого раза не прошла.
– А со второго?
– Со второго я живой. Предварительно.
Костина камера смотрела в зал чёрным глазом объектива.
Я посмотрел в этот глаз и вспомнил прошлый понедельник. Меня связали с тёзкой не по ошибке – вручную, отдельным запросом. Похоронили по заявке. «Спросите потом, когда будете живы», – посоветовал исполнитель. Только тот, кто сумел тихо положить меня в одну строку с покойником, так же тихо мог потерять и подпись, и всё обращение. Дело на Эдика после «Версаля», по словам Ковалёва, тоже завели вечером, а к утру оно потерялось вместе с объяснениями свидетелей. Бумага любит тишину. Значит, тишины не будет.
Цену я знал со свадьбы: имя, сказанное перед публикой, Система считает отдельно.
– Костя, камеру на меня. Средний, зал в поле.
– Всегда готов, командир!
Зал почувствовал смену кадра, и стаканы замерли на полпути.
– Дмитрий Распутин, заявитель. Это обращение подал я, бумаги собирал я, и за каждую строку отвечаю я.
Публичная роль носителя зафиксирована: заявитель.
Кармическая привязка: 10% → 13%.
Жар прошёл по шее и встал звоном в ушах. Программа в пальцах смялась пополам. Я переждал три секунды, пока выровняется голос, – и тянулись они дольше любой рекламной вставки.
– Ответ придёт к половине третьего. Проверю его сам – и объявлю вам первым.
«Три процента за роль, которую выбрал сам. Дорого, булочка. Зато моё».
– Вот это по-нашему! – крикнул кто-то из постоянников, и ближние столы ответили дробью по столешницам.
Соколова у стойки коротко кивнула.
– Продолжай, ведущий. И про смену помни.
Я взял свой стакан, оставленный у микрофона, – стекло успело согреться под лампами.
– Пока бумаги выясняют, жив ли я, давайте проверим, хороши ли поминки. «За здравие». Сначала ягода, потом горечь, сухой финиш. За здоровье пришедших.
Стакан взлетел точно на «пришедших», и следом поднялся весь зал. Стекло звякнуло о стекло.
– За хозяина! – крикнули слева.
– Хозяину уже налито. За пришедших.
– Дима, а кто второй-то человек? – осторожно спросили из-за среднего стола.
– Тёзка. У него остались мама и сестра, так что его данные – в закрытой проверке. Вам – мой путь, как обещал.
– Ольга, что там внутри-то? – с дальнего стола потрясли стаканом.
– Ягода и ноль градусов. Остальное – станционная тайна, – отрезала Ольга, не сбавляя шага.
– Димочка, вкусно же! – Валентина Петровна пригубила и закивала в сторону станции.
– Похвалу передам адресату. Валентина Петровна, слово снова ваше: пожелание живому на следующий год.
– Желаю жить по паспорту! – она вскинула руку, будто голосовала, и зал ахнул от смеха.
– Записываю первым пунктом.
– Чтобы поминки всегда шли с хозяином за микрофоном! – крикнули сзади.
– Такие – раз в жизни. Дальше выберем жанр повеселее.
Пожелания пошли по кругу, звенело стекло, у станции хлопала дверца мойки. Я вёл этот круг сам: подхват, ответ, следующий голос. Привычная работа, только сегодня пожелания адресовали мне. А отсчёт в углу зрения тикал себе дальше, тихий, как секундомер у главного режиссёра.
В половине третьего телефон в кармане коротко дрогнул. Я достал его прямо у микрофона – и зал, кажется, понял раньше меня: разговоры смолкали стол за столом.
«Сопоставление с умершим снято. Паспорт заявителя действителен».
Оба пункта из полудня, в одном сообщении. Я перечитал его дважды: в эфире не читают с листа, которого не видели. Потом поднял микрофон.
– Гости, пришёл ответ. Читаю как есть: «Сопоставление с умершим снято. Паспорт заявителя действителен».
Секунду было тихо. Потом Валентина Петровна выдохнула:
– Живой!
– Подтверждаю. С документами.
– А я что говорила? – она обернулась к соседнему столу. – Крышка свидетель!
Зал вспыхнул – засвистели, загудели, с дальнего стола поднялись целиком. Костя вывел текст на экран, и вопрос «Кто из них жив?» исчез под ответом.
Угроза стирания личности устранена.
+80 опыта.
Поздравляем! Уровень 8. Опыт: 5/100.
Повышение выдано при жизни носителя.
Красный отсчёт в углу зрения погас – впервые с четверга. Угол зрения снова стал просто залом: свет, лица, поднятые стаканы.
«„При жизни носителя“, булочка? Это ты так шутишь? Поздравляю, у тебя прорезалось чувство юмора. Чёрное, как у меня».
Для порядка я отошёл к стойке и набрал номер из письма. Приёмщица ровным голосом, будто к нему приложили линейку, подтвердила оба пункта – и впервые за неделю пожелала хорошего дня.
С номера посредника пришло короткое: «Понял». Его единственный товар – срочность – закончился вместе с окном.
Я посмотрел на это «Понял» чуть дольше, чем оно того стоило. Понял – и что дальше? Люди, которые хоронят по заявке, редко уходят с первого проигрыша. Они просто меняют жанр.
Соколова захлопала первой, прямо у кассы. Хлопала она так же, как делала всё, – коротко и по делу, но зал подхватил так, что задрожали стаканы. Я дождался, пока стихнут последние хлопки.
– Спасибо, что пришли. Своё событие закрываю собственной рукой: поминки окончены, хозяин при микрофоне и при документах.
– А гулять-то ещё можно? – спросил завсегдатай.
– До половины четвёртого. Дальше «Парус» готовит смену.
Микрофон с коротким щелчком вошёл в стойку. Так в конце выпуска ставят точку.
Я достал рабочий бейдж «Дмитрий» и приколол его на рубашку – ровно туда, где ему висеть всю смену. Поминки кончились, день продолжался.
Костя у пульта уже гонял запись. Курсор стоял на самом смешном месте: я с микрофоном, в ореоле ламп, на слове «покойник».
– Живой покойник соберёт просмотры, командир! Нарежу минуту – и в городской канал.
– Покойника город уже видел. Отправь ведущего.
– Алгоритмы любят смешное!
– А редакции любят тех, кто умеет работать. Курьёз пусть будет в первых секундах. Дальше пусть смотрят, как человек проверил собственное имя при зале и под камерой.
– Скучный ты стал, командир, с тех пор как ожил.
– Утром один весёлый анонс уже обошёлся нам в извинения чужой маме.
Костя помолчал, вздохнул, как человек, у которого отняли вирусный ролик, и смонтировал минуту: отбивка, первая фраза, стакан на «пришедших». Письмо я написал сам – короткое, минута первым файлом, полная запись вторым – и отправил в редакцию городского канала, того самого, что показывал сюжет о свадьбе Волковых.
Гости тянулись к выходу. У двери меня догнала Валентина Петровна и приложила ладонь к груди:
– Димочка, спасибо за день. Сосед ты хороший, вот те крест. – И добавила шёпотом: – А тот, в сером, так и не пришёл. Я до конца смотрела.
Не пришёл. Зато время узнавал. Значит, придут в другой раз и по другому поводу.
– Спасибо, Валентина Петровна. Вечером я за стойкой.
Редакция ответила быстро, как отвечают на горячее:
«Понедельник подойдёт?»
– Уже спрашивают! – присвистнул Костя.
По понедельникам «Парус» закрыт. Я отстучал: «Подойдёт. Днём, после сна». И вписал встречу в календарь – под вечерней паузой сегодняшней смены, где с ночи стоял отчёт Марине.
Ольге я отнёс сведённую смету: «За здравие» отдельной строкой, техника отдельно, её барный блок – до запятой.
– Сошлось, – она глянула на лист и вернулась к шейкерам. – В четыре открываемся. Медь перед сменой посчитаешь при мне.
– При тебе.
Костя развернул ко мне телефон.
– Смотри, нас уже копируют.
В ленте того же городского канала, прямо под шумом вокруг эфира, висела реклама сети дешёвых баров: похожий напиток в бокале – розмарин, обожжённая цедра, «как в том самом эфире», по половинной цене.
– Бокал наш, розмарин наш, цедра – тоже, – Костя прищурился. – Красиво воруют.
– Воруют – значит, товар хороший.
Я переслал рекламу себе в альбом, к снимкам папки.
Риск условия «Бульбуль»: возможен возврат к 3%.
Текущая доля: 5%.
«Пять процентов при мне, булочка. Риск запишем в графу воскресных сюрпризов».
Сеть дешёвых баров. Эдик в палате называл её теневого хозяина – со слов, и слова эти ещё ждали проверки. Но кому выгодны мои пустые табуреты, догадаться было нетрудно.
Ольга выставляла медь под смену, ряд за рядом, и каждая кружка брала свет ламп тёплым боком. С четырёх у меня своя стойка. Там и проверю, кто останется пить «Бульбуль», когда за углом нальют вдвое дешевле…
Глава 4
Смену я начал с меди. Посуду, как велено, пересчитал при Ольге – кружка к кружке, шейкер к шейкеру. Потом лёд, розмариновый настой в мерную ёмкость под «Бульбуль», стекло по линейке.
– Станция готова, – доложил я.
– Станция готова, когда скажу я, – Ольга провела ладонью над рядом и кивнула. – Теперь готова.
От поминок у меня остались бейдж «Дмитрий» на рубашке и реклама в альбоме: розмарин, обожжённая цедра, «как в том самом эфире», цена вдвое ниже нашей. Ждать, пока она сработает, долго не пришлось.
В шестнадцать ноль-ноль первый гость, мужчина лет сорока, сел у стойки и положил рядом с картой смартфон экраном вверх. На экране – знакомая картинка.
– Мне такой же. За эти деньги, – он постучал ногтем по стеклу.
Полтора часа назад моё имя проверяли по бумагам. Теперь его продавали со скидкой за углом. Сброшу цену – проценты начнут таять с первого стакана. Начну спорить – человек уйдёт туда, где не спорят.
– Разрешите уточнить, что входит в эту цену?
– В смысле – что входит?
– В прямом. Что там в стакане? Кто наливает? Кто отвечает, если внутри окажется сюрприз?
Он полистал ленту и показал фотографию: бокал крупным планом, цедра на ребре.
– Вот. Смотрится достойно.
– Смотрится. Теперь послушайте состав нашего, а потом решайте. Бурбон и горький аперитив поровну, красный вермут, три капли розмаринового настоя – его мы делаем здесь, – корица, цедру жгу при вас. После первого глотка скажете, куда повернуть: прянее, ярче, дымнее.
– Умеете уговаривать, – он отодвинул телефон на сантиметр. – Давайте ваш. Проверим автора.
Двадцать лет я начинал интервью с одного вопроса: что человек покупает на самом деле. Этот покупал не скидку. Он покупал «как в эфире» – и хотел проверить, есть ли за слоганом что-нибудь ещё.
Гость включил камеру: покажет знакомым, что ответит автор. А за его плечом уже вырос парень в футболке с логотипом акции и бубнил в собственный телефон:
– Знаменитый ведущий подтвердил: напитки похожи. Снимаю для акции…
Через стойку он добавил вполголоса, по-деловому:
– Десять секунд. Скажете «похоже» – и все довольны.
Я повернулся к его объективу, как поворачиваются к студийной камере.
– Повторите вопрос целиком. Зрители любят полные версии.
– Съёмку заканчиваем, – парень опустил телефон.
– Погодите, – гость поднял ладонь. – Мне только что продавали стакан именем этого человека. Ответ хочу услышать целиком. Сам запишу.
Камера, на которую рассчитывал парень, теперь смотрела на меня – и по чужой воле. Такие повороты я любил ещё в Останкине.
– Первое. Рецепт у соседей знакомый: меню читали, эфир видели. Второе. Всё, что мы наливаем, проверено при приёмке, у каждой бутылки своя бумага. Третье. Рекламное обещание пусть объясняют те, кто его напечатал.
– Так похоже или нет? – парень шагнул ближе.
– Похоже на что? На состав, на фотографию или на слоган? Это три разных ответа. Выбирайте, какой влезет в ваши десять секунд.
– Мне нужно одно слово.
– Одно слово уже прозвучало: «проверено». Про нашу стойку.
Парень перестал снимать и отступил на шаг. А гость всё держал телефон обеими руками – так держат микрофон люди, которым впервые дали слово.
Через полчаса у стойки стояла очередь человек в восемь, и каждый хотел порцию лично от автора.
– Мне от вашей руки, как в эфире!
– И нам! Посмотрим, как льёт сам!
Бренд-ингаляция: +15% к продаваемости позиции «Бульбуль».
Имя автора продаёт. Половинная цена – тоже.
«Покойник опять вышел на смену, булочка. По графику. Только рук у покойника две, а заказов восемь».
Я застрял между шейкером и одинаковыми просьбами. Ольга молча показала на свою половину: стекло выстроено, настой отмерен, лёд на месте.
– Схема вечера, гости, – объявил я. – Наливает Ольга: рецепт мой, а руки лучшие в зале. Вкус выбираем со мной. Кому цедру поярче, кому с дымком – говорите до первого глотка.
– Мне поярче!
– А мне с дымком!
– Автор, а правда, что цедру жгут ради запаха? – спросили с края.
– Правда. Запах – это первый глоток, который случается раньше стакана.
– Поярче – сбрызгиваю, с дымком – зажигаю, – Ольга уже работала: шейкер, лёд, подача.
Очередь пошла быстрее, чем когда я пытался делать всё сам. Имя продавало разговор, а выдачу держали её руки.
Первый гость попробовал подачу Ольги, покрутил бокал на свет – и поднял руку:
– Второй. По цене меню.
Расплачиваясь, он вытащил из кармана вместе с купюрами мятый чек и придавил его телефоном экраном вниз: рекламная картинка уткнулась прямо в бумажку. Парень из акции попытался уговорить его вырезать из записи «неудачную фразу», но гость только пожал плечами:
– Мне целиком больше нравится.
Парень в футболке обвёл взглядом людей у стойки, будто считал, во что ему обойдётся этот вечер, и ушёл – быстро, как уходят с проигранного эфира. Ольга хмыкнула над шейкером – сухо, как ставят печать «сверено».
А через десять минут я заметил у неё в руках визитку: плотный картон с логотипом той самой сети. Ольга сунула её в карман фартука – молча, как прячут запасной ключ. Сеть пришла сегодня сразу за двумя: за моим именем и за моей напарницей.
К восьми наплыв спал. Я подошёл к Ольге поговорить о нагрузке, а она молча выложила визитку на стойку и показала на телефоне, что предлагает ей сеть: переход, прибавка и назначенный управляющий над её участком.
– Прибавка хорошая, – она задержала палец на цифре. – Только у станции будет другой хозяин. Деньги там считает чужой человек, и порядок за стойкой – тоже. Такая арифметика мне знакома.
У дальнего края с минералкой сидел человек от сети – тот, что оставил картон. Заметил, что мы смотрим, и поднял стакан:
– Решить надо до конца вечера. Условия горячие, как ваш лёд.
Мне хотелось сказать Ольге «останься». Самое дешёвое, что я мог предложить, и самое глупое: удерживать человека просьбой – значит торговаться за него. Я достал рабочую смету.
– Какие условия ты считаешь своими?
Ольга загнула палец:
– Выезды – заранее. За стойкой решаю я. Продукт, подача, порядок – мои.
Я вписал всё это в смету, отдельной строкой поставил оплату будущих выездов и подвинул лист к ней.
– Предупреждать заранее я обещал давно. Теперь это пункт.
Вербовщик подошёл с планшетом.
– У нас инструкция для всего персонала, – он повернул экран: аккуратная нумерация сверху донизу. – На каждый шаг – пункт. Вашей коллеге привычно будет.
– Смотри, какая красота, – сказал я Ольге. – А для человека, который пишет инструкции, там инструкция есть?
Ольга засмеялась – впервые за смену, коротко и вполголоса. Взяла визитку со стойки, приподняла качающийся держатель меню и подложила картон под ножку.
– Так полезнее.
– Утром условия будут уже другие, – напомнил вербовщик.
– Ваши сроки – ваша забота, – ответил я. – Условия выбирает она.
Он выдернул визитку из-под ножки – держатель качнулся и встал криво, – разгладил картон пальцами и ушёл.
– Смешной, – Ольга вернулась к бутылкам. – Думал, станцию берут, как лотерейный билет: назвал цену – и понёс.
Нина Александровна спустилась проверить кассу – коротко, по-хозяйски. Считали по пятничному уговору: сопоставимые шесть торговых дней, сто двенадцать оплаченных порций за базу, порог – сто одна.
– Вербовщика вашего видела, – Нина кивнула на дверь. – В моём клубе людей не переманивают.
– Уже не переманили. Решала она сама и на своих условиях.
– А прибавка? – Нина приподняла бровь и посмотрела на Ольгу.
– Прибавка красивая, – ответила Ольга со своей половины. – Как хомут с гравировкой.
Хозяйка глянула на кривой держатель меню, на ленту, на нас двоих и внесла воскресенье отдельной строкой, как договаривались в пятницу.
– Окончательно скажет итог периода.
«Бульбуль»: 5% с бокала. Воскресная смена внесена строкой наблюдения.
Ставку решает итог периода сверки.
«Один вечер – один кадр, булочка. Монтаж сделают по всему периоду».
Ольга вернулась от кассы и положила передо мной чек – тот самый, из-под телефона первого гостя. Бар «Пятый угол», реквизиты, время. Это название Эдик произнёс в палате: «Получатель – бар „Пятый угол“». Теперь оно лежало на стойке – напечатанное и оплаченное.
– Телефон он забрал, бумажка осталась, – сказала Ольга.
– Сохрани. Отдельно.
– Уже в файле станции.
Гость всё ещё сидел у окна со вторым бокалом. Я подошёл сам.
– Разрешите вопрос про тот стакан?
– Днём, около трёх, в «Пятом углу», – он кивнул в сторону улицы. – Плоско и приторно, пошло туго. Пару глотков – и хватит. Остаток унёс с собой, хотел сравнить с вашим. Поэтому к открытию и пришёл.




























