444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Дмитрий Бурдин » Система Распутина. Том 2 (СИ) » Текст книги (страница 2)
Система Распутина. Том 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 21:30

Текст книги "Система Распутина. Том 2 (СИ)"


Автор книги: Дмитрий Бурдин


Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– Посмотрите на даты, – сказал я. – Тёзка умер раньше, чем мне выдали паспорт.

Пауза.

– Раньше выдачи… – исполнитель постучал ручкой по столу, два коротких удара. – Покойник паспорт получить не мог. Значит, документ выдан живому человеку, и человек это не тёзка. Расхождение прямое. Сверку признаю полной.

Костя у меня за спиной выдохнул так громко, что исполнитель покосился в камеру.

Неделю я доказывал, что жив, – свидетелями, свадьбой, вареньем Валентины Петровны. А хватило двух дат, поставленных рядом.

Исполнитель уже тянулся закрыть выписку, но задержался на последней строке.

– Любопытно, – сказал он скорее себе, чем мне. – Сопоставление внесено вручную. Не автоматически, как обычно, а отдельным запросом. И дата запроса… прошлый понедельник.

Прошлый понедельник. Тёзка давно лежал в реестре, а связать его со мной кому-то понадобилось именно тогда, когда бармен из «Паруса» начал мешать не тем людям.

– Чьим запросом? – спросил я.

– Это не предмет сверки, – отрезал исполнитель. Помолчал и добавил уже другим, почти человеческим тоном: – Но на вашем месте я бы этот вопрос задал. Потом. Когда будете живы.

Меня похоронили не по ошибке. По заявке.

Исполнитель тем временем перешёл к делу:

– Дальше – личное подтверждение. Вы лично, паспорт в кадре, подпись тем же каналом. Тринадцать сорок пять, теперь окончательно.

– Почему не сейчас?

– По графику дежурного исполнения. Ближайшее окно – тринадцать сорок пять.

Спорить с графиком дежурного исполнения – всё равно что спорить с погодой. На экране высветился текст ответственности: ровные абзацы и поле для подписи внизу. Я прочёл его до конца. Подписывать предстояло в окне.

– Тогда записываю, что должно быть в вашем ответе, – сказал я. – Два критерия. Первое: меня отвязали от тёзки. Второе: мой паспорт действителен.

– Оба проверяются после подтверждения, – кивнул исполнитель, и связь закрылась.

Телефон зазвонил почти сразу, с незнакомого номера. Сначала молчание, потом дыхание и голос – низкий, придавленный, будто говорили в сложенные ладони.

– Отзовите обращение, и к вечеру ваш вопрос закроют. Быстро и тихо.

Тон привычного переговорщика. Человек в сером обещал мне в четверг то же самое, тем же почерком. На язык полезла колкость из эфирного арсенала – и угасла.

Навык «Иммунитет к провокациям»: импульс ответной личной колкости погашен.

– Что именно вы сделаете до моего отзыва? И как я это проверю?

– Гарантии в таких делах дают после. – Голос помолчал. – И подумайте вот о чём. В час у вас гости. В тринадцать сорок пять вы выйдете. Полный зал людей – и ни одного хозяина. Нехорошо оставлять гостей одних.

У меня похолодели пальцы на телефоне. Про час знало полгорода – спасибо Костиному чату и приличному мужчине в сером пальто. Но про тринадцать сорок пять знали трое: я, Костя и канцелярия, где лежало моё обращение. Та самая, где кто-то в прошлый понедельник вручную положил меня в одну строку с покойником.

У них там были уши. И они надеялись, что на собственных поминках я выберу гостей, а не окно.

– За гостями есть кому присмотреть, – сказал я. – А обращение остаётся в работе.

И отключился первым. Руки дрожали чуть сильнее, чем хотелось бы.

– Кто звонил? – спросил Костя.

– Предлагали короткую дорогу.

– И что ты?

– Сказал, что длинную я уже оплатил. – Я повернулся к нему. – Костя, просьба. Пока я за дверью, смотри не только в кадр, но и на вход. Мужчина в сером пальто – сразу мне.

Костя поднял на меня глаза, и весёлый монтажёр из них куда-то исчез.

– Понял, командир. Дверь тоже в кадре.

Осталось: 4 часа.

За пять минут до часа я встал у входа в зал. Подходили первые гости: постоянники «Паруса», знакомые по сменам и свадьбам. Валентина Петровна несла листок с речью двумя пальцами, как бокал за ножку.

– Димочка, я уложилась! Сказали две минуты – у меня ровно две!

– Вы в программе, Валентина Петровна. Проходите.

На пороге она придержала меня за рукав и заговорщицки шепнула:

– Того, в сером, пока нет. Я смотрю.

И поплыла в зал с видом человека, которому наконец поручили серьёзное дело.

– Партия готова, – доложила Ольга от станции. – Стаканы по списку, все на подносах. Жду первого тоста.

Костя у монитора поднял большой палец: камера готова. Зал наполнялся голосами.

Все ждали ведущего. А ведущему в тринадцать сорок пять предстояло выйти за дверь и доказать, что он не покойник. Чьи это сегодня поминки, я и сам уже не был уверен.

Я шагнул к залу с микрофоном в руке и взял себе первое слово…

Глава 3

Костина отбивка ударила из колонок, и гул зала послушно сел – остались звон стекла да шорох стульев. Я встал перед залом с микрофоном в руке. На меня смотрели завсегдатаи «Паруса», лица со смен и со свадеб – все, кого я полчаса назад встречал у двери.

– Справку покойник принесёт лично.

Секунда тишины, смешок, хлопки с ближнего стола. Фраза легла ровно так, как мы с Костей репетировали утром.

– Здоровья присутствующим и спасибо, что пришли. Остальное скажет программа.

Тридцать секунд, как обещал. Организатор режет себя первым.

Двадцать лет я вёл чужие праздники: юбилеи, свадьбы, один раз – развод, заказчица платила наличными и плакала от счастья. Собственные поминки случились впервые. На первых, в Останкине, меня даже не пригласили к микрофону.

– Как в аптеке, командир! – Костя показал из-за монитора кулак.

Угроза стирания личности.

Осталось: 3 часа.

«Обратный отсчёт на собственных поминках, булочка. Юмор у тебя таксометровый: считает и молчит».

– Дима, сядь.

Валентина Петровна уже стояла, отодвинув стул коленом, и держала листок с речью двумя пальцами, как пробирку.

– Дай людям о тебе хорошее сказать.

– Сяду – кто вести будет? У вас сегодня один покойник, а у меня ещё и программа.

Постоянники засмеялись. Соседка не села.

– На поминках про человека говорят люди, а человек слушает, – она качнула листком в сторону стойки. – Посторонись, милый. Люди при тебе стесняются.

– При мне стесняются меньше всех. Профессия такая.

Я мог отдать ей микрофон. Зал ждал именно этого: про тебя говорят хорошее, ты молча киваешь. Только через сорок минут мне предстояло выйти из этой программы, и вернуться в неё я хотел хозяином, а не покойником, о котором всё уже сказали.

– Вашу речь, Валентина Петровна, переиграем. Отвечу вопросом на вопрос: чего вы ждёте от живого соседа?

Она моргнула, опустила листок до пояса и ответила честно, как на приёме у врача:

– Перец чтоб всегда был. А то в пятницу крышку еле открыли.

– Заколдованная. Сами же учили: откроешь – значит, ты и есть тот самый Дима.

– Учила. Ты открыл – подтверждено, – она обвела листком ряды. – Слышите, люди? Сосед настоящий, крышка свидетель.

Зал грохнул.

– А если крышка опять заколдуется?

– Тогда зовите. Допуск у меня с пятницы, пожизненный, – я поднял руку к залу. – Пожелание принято к исполнению: похлопаем будущим поставкам перца в соседнюю квартиру.

Захлопали так, что стекло на столах отозвалось мелкой дрожью. Валентина Петровна присела довольная – и тут же поднялась снова.

– А строку мою дадите?

– В эфир. Зачитывайте.

– «Жилец заводной, здоровается всегда, перцем делится», – прочла она и сложила листок вчетверо. – Две минуты, как заказывали.

Приготовленная речь уместилась в одну строку – и вышла точнее любой длинной. Дальше слово пошло по Костиной очереди: каждому хватало на пожелание и на шутку.

– Чтобы стойка всегда держала хороших людей, а хорошие люди – стойку! – постоянник с дальнего стола поднял кулак, и ряды отбили ему ладонями.

Поминки потихоньку превращались в интервью. А интервью я вести умел.

Около тринадцати сорока Костя дал вторую отбивку.

– Время, командир!

Я оставил микрофон в стойке и взял с угла станции первый поднос «За здравие»: широкие низкие стаканы, янтарь одна порция к одной, стекло ещё запотевшее от холода. Над подносом стоял запах ягоды. Ольга выставила второй.

– Партия в форме? – спросил я.

– В форме и в смете. Смотри, чтобы программа тоже.

Гости брали стаканы осторожно, крутили на свет.

– Это что за красота? – с середины зала подняли стакан под лампу.

– «За здравие». Цвет – заслуга Ольги. Я несу, она творит.

– А попробовать заранее?

– Заранее пробуют ведущие. Должностная привилегия.

Зал рассмеялся и притих – репетировал тост раньше команды. Я вернулся к микрофону.

– Теперь коротко, зачем мы здесь. Одно имя оказалось связано с двумя людьми. Сегодня это выясняют по бумагам – тем, что писались в свой день, своей рукой и своей печатью.

– Паспорт-то вернут? – спросили слева.

– Вернут порядок. Паспорт к нему приложится.

Утром мы прошли этот переход в пустом зале: фраза, щелчок, карточка. Теперь за моей спиной сидели люди, а в углу зрения тикали красные цифры.

Я прикрыл микрофон ладонью и глянул на пульт. Костя отогнул палец: «вернётся» – и клавиша.

– Ведущий отлучится на минуту по личному делу и сразу вернётся к вам.

На слове «вернётся» щёлкнула клавиша, и на экране встала карточка: «Два человека с одним именем. Кто из них жив?» Зал притих и начал читать – медленно, с переспросами через стол. Не зря Костя брал шрифт на два размера крупнее.

– «Кто из них жив»… – прочла Валентина Петровна вслух и прижала сложенный листок к груди. – Димочка, это про тебя?

– Про имя. Отвечу после паузы.

«Нехорошо оставлять гостей одних», – сказал мне в полдень придавленный голос. Я обвёл зал взглядом, как перед рекламной паузой обводят студию: Костя за пультом, одним глазом в мониторе, другим на входе; Валентина Петровна с листком у сердца; Ольга с подносом и лицом человека, мимо которого не пройдёт ни один лишний стакан. Одних я их не оставлял. Я оставлял их с лучшей сменой, какая у меня была.

Я отдал Ольге второй поднос – дальние столы, – забрал из сумки у пульта папку и вышел за дверь.

Коридор встретил тишиной, запахом мойки и дневным светом из окна в торце. Я положил папку на подоконник – холод стекла прошёл сквозь картон в пальцы – и рядом телефон, экраном вверх. За стеной гудели гости, глухо, как вода за стеклом.

Телефон дзынькнул. Тот же номер, что звонил в полдень:

«Отзовите обращение сейчас. Вопрос решится частным порядком».

Время он выбрал точно, как хороший выпускающий: удар в паузу, когда ведущий за кулисами. Про тринадцать сорок пять знали трое – я, Костя и канцелярия. Значит, уши у него сидели там же, где лежало моё обращение.

«Почему именно сейчас?» – написал я.

Ответ пришёл раньше, чем телефон успел остыть в ладони:

«Через пятнадцать минут частного выхода у вас уже не будет».

Осталось: 2 часа 17 минут.

«Два таймера на один день, булочка. У него пятнадцать минут, у тебя два часа. Верить стоит тому, кто не торгуется».

Отвечать я не стал. Своё «обращение остаётся в работе» он уже слышал в полдень, а повторять ответ шантажисту – всё равно что второй раз объяснять анекдот.

Я заглянул в зал через щель приоткрытой двери. Гости читали карточку, стаканы стояли полными. Костя перехватил мой взгляд и чуть заметно кивнул на вход: чисто. У дальнего стола Валентина Петровна сидела вполоборота, чтобы дверь была на виду. Двое самых бдительных людей в городе караулили моих гостей, и угроза посредника пока оставалась словами.

Телефон завибрировал видеовызовом – и в ту же секунду дверь за спиной открылась. Соколова вышла и прикрыла её плечом; гул отрезало, как эфир тумблером.

– Закончим на тосте, пока зал доволен, – сказала она хозяйским полушёпотом и повертела пальцем в воздухе: закругляйся. – В четыре смена. Бумаги дождёшься после.

– Елена Викторовна, после меня может и не быть. – Вызов гудел у меня в ладони. – Две минуты. Потом эфир ваш хоть до утра.

Она посмотрела на телефон, на папку, на моё лицо. Палец замер на половине круга.

– Две, – сказала она и осталась стоять у двери.

Я принял вызов. На экране появился исполнитель из полудня: тот же пиджак, то же собранное лицо человека, который сверяет чужие судьбы по графику, за плечом белел пустой кабинет.

– Подтверждение заявителя, – начал он без приветствия. – Паспорт в кадр.

Я поднял к объективу раскрытый разворот. Подоконник холодил запястье.

– Прочтите текст ответственности. Затем подпись в поле.

Текст я знал с полудня, но прочёл вслух, по привычке ведущего, – ровные абзацы до пустого поля. Провёл пальцем по экрану. Подпись легла криво, как автограф на кассовом чеке в час пик. Отправил.

Исполнитель опустил глаза на свой монитор.

– Подпись не принята. Поле не распознало ввод.

– Повторить можно?

– Можно. Окно закрывается в тринадцать пятьдесят, – он глянул на часы. – Сейчас сорок восемь.

Две минуты. Пальцы вдруг стали чужими – то ли от холодного стекла, то ли оттого, что всё решалось одним движением. Полчаса назад я шутил с залом про перец, а теперь не мог расписаться под собственной жизнью. За спиной Соколова переступила с ноги на ногу.

«Ну давай, булочка, скажи что-нибудь ободряющее».

Система промолчала. Впервые за неделю – и как раз когда я сам попросил.

Я вытер палец о брюки и положил телефон на подоконник, чтобы не плясал в руке. И тут сверху съехала плашка уведомления – прямо поверх поля для подписи:

«Тринадцать сорок восемь. Ещё не поздно».

Он знал даже минуту. Холодок прошёл по спине и уселся под лопатками, там же, где сидел утром при рассказе Валентины Петровны про машину без фар. Я смахнул плашку в сторону, как муху с тарелки, и расписался медленно, с нажимом, как в первом классе. Отправил.

Исполнитель смотрел в свой монитор так долго, что я успел услышать, как за дверью звякнул чей-то стакан.

– Подпись принята. Окно подтверждено. Ответ по двум критериям – к половине третьего.

– До ответа.

– До ответа, заявитель.

Экран погас. Я выдохнул – оказывается, всё это время держал воздух. Соколова так и стояла у двери с поднятой рукой.

– Это и были твои бумаги? – спросила она.

– Это и была моя жизнь, Елена Викторовна. Теперь можно и к тосту.

Она хмыкнула, опустила руку и ушла в зал первой.

Я вернулся в зал. Карточка висела на экране, гости перечитывали её в третий раз – медленно, с присвистом, как читают ценники в дорогом ресторане. Кто-то уже снимал её на телефон.

– Никого, – шепнул Костя, не отрываясь от пульта. – Ни в сером, ни в каком. Ты чего белый такой?

– Подпись с первого раза не прошла.

– А со второго?

– Со второго я живой. Предварительно.

Костина камера смотрела в зал чёрным глазом объектива.

Я посмотрел в этот глаз и вспомнил прошлый понедельник. Меня связали с тёзкой не по ошибке – вручную, отдельным запросом. Похоронили по заявке. «Спросите потом, когда будете живы», – посоветовал исполнитель. Только тот, кто сумел тихо положить меня в одну строку с покойником, так же тихо мог потерять и подпись, и всё обращение. Дело на Эдика после «Версаля», по словам Ковалёва, тоже завели вечером, а к утру оно потерялось вместе с объяснениями свидетелей. Бумага любит тишину. Значит, тишины не будет.

Цену я знал со свадьбы: имя, сказанное перед публикой, Система считает отдельно.

– Костя, камеру на меня. Средний, зал в поле.

– Всегда готов, командир!

Зал почувствовал смену кадра, и стаканы замерли на полпути.

– Дмитрий Распутин, заявитель. Это обращение подал я, бумаги собирал я, и за каждую строку отвечаю я.

Публичная роль носителя зафиксирована: заявитель.

Кармическая привязка: 10% → 13%.

Жар прошёл по шее и встал звоном в ушах. Программа в пальцах смялась пополам. Я переждал три секунды, пока выровняется голос, – и тянулись они дольше любой рекламной вставки.

– Ответ придёт к половине третьего. Проверю его сам – и объявлю вам первым.

«Три процента за роль, которую выбрал сам. Дорого, булочка. Зато моё».

– Вот это по-нашему! – крикнул кто-то из постоянников, и ближние столы ответили дробью по столешницам.

Соколова у стойки коротко кивнула.

– Продолжай, ведущий. И про смену помни.

Я взял свой стакан, оставленный у микрофона, – стекло успело согреться под лампами.

– Пока бумаги выясняют, жив ли я, давайте проверим, хороши ли поминки. «За здравие». Сначала ягода, потом горечь, сухой финиш. За здоровье пришедших.

Стакан взлетел точно на «пришедших», и следом поднялся весь зал. Стекло звякнуло о стекло.

– За хозяина! – крикнули слева.

– Хозяину уже налито. За пришедших.

– Дима, а кто второй-то человек? – осторожно спросили из-за среднего стола.

– Тёзка. У него остались мама и сестра, так что его данные – в закрытой проверке. Вам – мой путь, как обещал.

– Ольга, что там внутри-то? – с дальнего стола потрясли стаканом.

– Ягода и ноль градусов. Остальное – станционная тайна, – отрезала Ольга, не сбавляя шага.

– Димочка, вкусно же! – Валентина Петровна пригубила и закивала в сторону станции.

– Похвалу передам адресату. Валентина Петровна, слово снова ваше: пожелание живому на следующий год.

– Желаю жить по паспорту! – она вскинула руку, будто голосовала, и зал ахнул от смеха.

– Записываю первым пунктом.

– Чтобы поминки всегда шли с хозяином за микрофоном! – крикнули сзади.

– Такие – раз в жизни. Дальше выберем жанр повеселее.

Пожелания пошли по кругу, звенело стекло, у станции хлопала дверца мойки. Я вёл этот круг сам: подхват, ответ, следующий голос. Привычная работа, только сегодня пожелания адресовали мне. А отсчёт в углу зрения тикал себе дальше, тихий, как секундомер у главного режиссёра.

В половине третьего телефон в кармане коротко дрогнул. Я достал его прямо у микрофона – и зал, кажется, понял раньше меня: разговоры смолкали стол за столом.

«Сопоставление с умершим снято. Паспорт заявителя действителен».

Оба пункта из полудня, в одном сообщении. Я перечитал его дважды: в эфире не читают с листа, которого не видели. Потом поднял микрофон.

– Гости, пришёл ответ. Читаю как есть: «Сопоставление с умершим снято. Паспорт заявителя действителен».

Секунду было тихо. Потом Валентина Петровна выдохнула:

– Живой!

– Подтверждаю. С документами.

– А я что говорила? – она обернулась к соседнему столу. – Крышка свидетель!

Зал вспыхнул – засвистели, загудели, с дальнего стола поднялись целиком. Костя вывел текст на экран, и вопрос «Кто из них жив?» исчез под ответом.

Угроза стирания личности устранена.

+80 опыта.

Поздравляем! Уровень 8. Опыт: 5/100.

Повышение выдано при жизни носителя.

Красный отсчёт в углу зрения погас – впервые с четверга. Угол зрения снова стал просто залом: свет, лица, поднятые стаканы.

«„При жизни носителя“, булочка? Это ты так шутишь? Поздравляю, у тебя прорезалось чувство юмора. Чёрное, как у меня».

Для порядка я отошёл к стойке и набрал номер из письма. Приёмщица ровным голосом, будто к нему приложили линейку, подтвердила оба пункта – и впервые за неделю пожелала хорошего дня.

С номера посредника пришло короткое: «Понял». Его единственный товар – срочность – закончился вместе с окном.

Я посмотрел на это «Понял» чуть дольше, чем оно того стоило. Понял – и что дальше? Люди, которые хоронят по заявке, редко уходят с первого проигрыша. Они просто меняют жанр.

Соколова захлопала первой, прямо у кассы. Хлопала она так же, как делала всё, – коротко и по делу, но зал подхватил так, что задрожали стаканы. Я дождался, пока стихнут последние хлопки.

– Спасибо, что пришли. Своё событие закрываю собственной рукой: поминки окончены, хозяин при микрофоне и при документах.

– А гулять-то ещё можно? – спросил завсегдатай.

– До половины четвёртого. Дальше «Парус» готовит смену.

Микрофон с коротким щелчком вошёл в стойку. Так в конце выпуска ставят точку.

Я достал рабочий бейдж «Дмитрий» и приколол его на рубашку – ровно туда, где ему висеть всю смену. Поминки кончились, день продолжался.

Костя у пульта уже гонял запись. Курсор стоял на самом смешном месте: я с микрофоном, в ореоле ламп, на слове «покойник».

– Живой покойник соберёт просмотры, командир! Нарежу минуту – и в городской канал.

– Покойника город уже видел. Отправь ведущего.

– Алгоритмы любят смешное!

– А редакции любят тех, кто умеет работать. Курьёз пусть будет в первых секундах. Дальше пусть смотрят, как человек проверил собственное имя при зале и под камерой.

– Скучный ты стал, командир, с тех пор как ожил.

– Утром один весёлый анонс уже обошёлся нам в извинения чужой маме.

Костя помолчал, вздохнул, как человек, у которого отняли вирусный ролик, и смонтировал минуту: отбивка, первая фраза, стакан на «пришедших». Письмо я написал сам – короткое, минута первым файлом, полная запись вторым – и отправил в редакцию городского канала, того самого, что показывал сюжет о свадьбе Волковых.

Гости тянулись к выходу. У двери меня догнала Валентина Петровна и приложила ладонь к груди:

– Димочка, спасибо за день. Сосед ты хороший, вот те крест. – И добавила шёпотом: – А тот, в сером, так и не пришёл. Я до конца смотрела.

Не пришёл. Зато время узнавал. Значит, придут в другой раз и по другому поводу.

– Спасибо, Валентина Петровна. Вечером я за стойкой.

Редакция ответила быстро, как отвечают на горячее:

«Понедельник подойдёт?»

– Уже спрашивают! – присвистнул Костя.

По понедельникам «Парус» закрыт. Я отстучал: «Подойдёт. Днём, после сна». И вписал встречу в календарь – под вечерней паузой сегодняшней смены, где с ночи стоял отчёт Марине.

Ольге я отнёс сведённую смету: «За здравие» отдельной строкой, техника отдельно, её барный блок – до запятой.

– Сошлось, – она глянула на лист и вернулась к шейкерам. – В четыре открываемся. Медь перед сменой посчитаешь при мне.

– При тебе.

Костя развернул ко мне телефон.

– Смотри, нас уже копируют.

В ленте того же городского канала, прямо под шумом вокруг эфира, висела реклама сети дешёвых баров: похожий напиток в бокале – розмарин, обожжённая цедра, «как в том самом эфире», по половинной цене.

– Бокал наш, розмарин наш, цедра – тоже, – Костя прищурился. – Красиво воруют.

– Воруют – значит, товар хороший.

Я переслал рекламу себе в альбом, к снимкам папки.

Риск условия «Бульбуль»: возможен возврат к 3%.

Текущая доля: 5%.

«Пять процентов при мне, булочка. Риск запишем в графу воскресных сюрпризов».

Сеть дешёвых баров. Эдик в палате называл её теневого хозяина – со слов, и слова эти ещё ждали проверки. Но кому выгодны мои пустые табуреты, догадаться было нетрудно.

Ольга выставляла медь под смену, ряд за рядом, и каждая кружка брала свет ламп тёплым боком. С четырёх у меня своя стойка. Там и проверю, кто останется пить «Бульбуль», когда за углом нальют вдвое дешевле…

Глава 4

Смену я начал с меди. Посуду, как велено, пересчитал при Ольге – кружка к кружке, шейкер к шейкеру. Потом лёд, розмариновый настой в мерную ёмкость под «Бульбуль», стекло по линейке.

– Станция готова, – доложил я.

– Станция готова, когда скажу я, – Ольга провела ладонью над рядом и кивнула. – Теперь готова.

От поминок у меня остались бейдж «Дмитрий» на рубашке и реклама в альбоме: розмарин, обожжённая цедра, «как в том самом эфире», цена вдвое ниже нашей. Ждать, пока она сработает, долго не пришлось.

В шестнадцать ноль-ноль первый гость, мужчина лет сорока, сел у стойки и положил рядом с картой смартфон экраном вверх. На экране – знакомая картинка.

– Мне такой же. За эти деньги, – он постучал ногтем по стеклу.

Полтора часа назад моё имя проверяли по бумагам. Теперь его продавали со скидкой за углом. Сброшу цену – проценты начнут таять с первого стакана. Начну спорить – человек уйдёт туда, где не спорят.

– Разрешите уточнить, что входит в эту цену?

– В смысле – что входит?

– В прямом. Что там в стакане? Кто наливает? Кто отвечает, если внутри окажется сюрприз?

Он полистал ленту и показал фотографию: бокал крупным планом, цедра на ребре.

– Вот. Смотрится достойно.

– Смотрится. Теперь послушайте состав нашего, а потом решайте. Бурбон и горький аперитив поровну, красный вермут, три капли розмаринового настоя – его мы делаем здесь, – корица, цедру жгу при вас. После первого глотка скажете, куда повернуть: прянее, ярче, дымнее.

– Умеете уговаривать, – он отодвинул телефон на сантиметр. – Давайте ваш. Проверим автора.

Двадцать лет я начинал интервью с одного вопроса: что человек покупает на самом деле. Этот покупал не скидку. Он покупал «как в эфире» – и хотел проверить, есть ли за слоганом что-нибудь ещё.

Гость включил камеру: покажет знакомым, что ответит автор. А за его плечом уже вырос парень в футболке с логотипом акции и бубнил в собственный телефон:

– Знаменитый ведущий подтвердил: напитки похожи. Снимаю для акции…

Через стойку он добавил вполголоса, по-деловому:

– Десять секунд. Скажете «похоже» – и все довольны.

Я повернулся к его объективу, как поворачиваются к студийной камере.

– Повторите вопрос целиком. Зрители любят полные версии.

– Съёмку заканчиваем, – парень опустил телефон.

– Погодите, – гость поднял ладонь. – Мне только что продавали стакан именем этого человека. Ответ хочу услышать целиком. Сам запишу.

Камера, на которую рассчитывал парень, теперь смотрела на меня – и по чужой воле. Такие повороты я любил ещё в Останкине.

– Первое. Рецепт у соседей знакомый: меню читали, эфир видели. Второе. Всё, что мы наливаем, проверено при приёмке, у каждой бутылки своя бумага. Третье. Рекламное обещание пусть объясняют те, кто его напечатал.

– Так похоже или нет? – парень шагнул ближе.

– Похоже на что? На состав, на фотографию или на слоган? Это три разных ответа. Выбирайте, какой влезет в ваши десять секунд.

– Мне нужно одно слово.

– Одно слово уже прозвучало: «проверено». Про нашу стойку.

Парень перестал снимать и отступил на шаг. А гость всё держал телефон обеими руками – так держат микрофон люди, которым впервые дали слово.

Через полчаса у стойки стояла очередь человек в восемь, и каждый хотел порцию лично от автора.

– Мне от вашей руки, как в эфире!

– И нам! Посмотрим, как льёт сам!

Бренд-ингаляция: +15% к продаваемости позиции «Бульбуль».

Имя автора продаёт. Половинная цена – тоже.

«Покойник опять вышел на смену, булочка. По графику. Только рук у покойника две, а заказов восемь».

Я застрял между шейкером и одинаковыми просьбами. Ольга молча показала на свою половину: стекло выстроено, настой отмерен, лёд на месте.

– Схема вечера, гости, – объявил я. – Наливает Ольга: рецепт мой, а руки лучшие в зале. Вкус выбираем со мной. Кому цедру поярче, кому с дымком – говорите до первого глотка.

– Мне поярче!

– А мне с дымком!

– Автор, а правда, что цедру жгут ради запаха? – спросили с края.

– Правда. Запах – это первый глоток, который случается раньше стакана.

– Поярче – сбрызгиваю, с дымком – зажигаю, – Ольга уже работала: шейкер, лёд, подача.

Очередь пошла быстрее, чем когда я пытался делать всё сам. Имя продавало разговор, а выдачу держали её руки.

Первый гость попробовал подачу Ольги, покрутил бокал на свет – и поднял руку:

– Второй. По цене меню.

Расплачиваясь, он вытащил из кармана вместе с купюрами мятый чек и придавил его телефоном экраном вниз: рекламная картинка уткнулась прямо в бумажку. Парень из акции попытался уговорить его вырезать из записи «неудачную фразу», но гость только пожал плечами:

– Мне целиком больше нравится.

Парень в футболке обвёл взглядом людей у стойки, будто считал, во что ему обойдётся этот вечер, и ушёл – быстро, как уходят с проигранного эфира. Ольга хмыкнула над шейкером – сухо, как ставят печать «сверено».

А через десять минут я заметил у неё в руках визитку: плотный картон с логотипом той самой сети. Ольга сунула её в карман фартука – молча, как прячут запасной ключ. Сеть пришла сегодня сразу за двумя: за моим именем и за моей напарницей.

К восьми наплыв спал. Я подошёл к Ольге поговорить о нагрузке, а она молча выложила визитку на стойку и показала на телефоне, что предлагает ей сеть: переход, прибавка и назначенный управляющий над её участком.

– Прибавка хорошая, – она задержала палец на цифре. – Только у станции будет другой хозяин. Деньги там считает чужой человек, и порядок за стойкой – тоже. Такая арифметика мне знакома.

У дальнего края с минералкой сидел человек от сети – тот, что оставил картон. Заметил, что мы смотрим, и поднял стакан:

– Решить надо до конца вечера. Условия горячие, как ваш лёд.

Мне хотелось сказать Ольге «останься». Самое дешёвое, что я мог предложить, и самое глупое: удерживать человека просьбой – значит торговаться за него. Я достал рабочую смету.

– Какие условия ты считаешь своими?

Ольга загнула палец:

– Выезды – заранее. За стойкой решаю я. Продукт, подача, порядок – мои.

Я вписал всё это в смету, отдельной строкой поставил оплату будущих выездов и подвинул лист к ней.

– Предупреждать заранее я обещал давно. Теперь это пункт.

Вербовщик подошёл с планшетом.

– У нас инструкция для всего персонала, – он повернул экран: аккуратная нумерация сверху донизу. – На каждый шаг – пункт. Вашей коллеге привычно будет.

– Смотри, какая красота, – сказал я Ольге. – А для человека, который пишет инструкции, там инструкция есть?

Ольга засмеялась – впервые за смену, коротко и вполголоса. Взяла визитку со стойки, приподняла качающийся держатель меню и подложила картон под ножку.

– Так полезнее.

– Утром условия будут уже другие, – напомнил вербовщик.

– Ваши сроки – ваша забота, – ответил я. – Условия выбирает она.

Он выдернул визитку из-под ножки – держатель качнулся и встал криво, – разгладил картон пальцами и ушёл.

– Смешной, – Ольга вернулась к бутылкам. – Думал, станцию берут, как лотерейный билет: назвал цену – и понёс.

Нина Александровна спустилась проверить кассу – коротко, по-хозяйски. Считали по пятничному уговору: сопоставимые шесть торговых дней, сто двенадцать оплаченных порций за базу, порог – сто одна.

– Вербовщика вашего видела, – Нина кивнула на дверь. – В моём клубе людей не переманивают.

– Уже не переманили. Решала она сама и на своих условиях.

– А прибавка? – Нина приподняла бровь и посмотрела на Ольгу.

– Прибавка красивая, – ответила Ольга со своей половины. – Как хомут с гравировкой.

Хозяйка глянула на кривой держатель меню, на ленту, на нас двоих и внесла воскресенье отдельной строкой, как договаривались в пятницу.

– Окончательно скажет итог периода.

«Бульбуль»: 5% с бокала. Воскресная смена внесена строкой наблюдения.

Ставку решает итог периода сверки.

«Один вечер – один кадр, булочка. Монтаж сделают по всему периоду».

Ольга вернулась от кассы и положила передо мной чек – тот самый, из-под телефона первого гостя. Бар «Пятый угол», реквизиты, время. Это название Эдик произнёс в палате: «Получатель – бар „Пятый угол“». Теперь оно лежало на стойке – напечатанное и оплаченное.

– Телефон он забрал, бумажка осталась, – сказала Ольга.

– Сохрани. Отдельно.

– Уже в файле станции.

Гость всё ещё сидел у окна со вторым бокалом. Я подошёл сам.

– Разрешите вопрос про тот стакан?

– Днём, около трёх, в «Пятом углу», – он кивнул в сторону улицы. – Плоско и приторно, пошло туго. Пару глотков – и хватит. Остаток унёс с собой, хотел сравнить с вашим. Поэтому к открытию и пришёл.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю