Текст книги "Система Распутина. Том 2 (СИ)"
Автор книги: Дмитрий Бурдин
Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
Потом я сел за стол, достал телефон и написал Ольге. Долго подбирать формулировку не пришлось – в том и сила коротких сообщений, что они не нуждаются в формулировках:
«Отказался. В понедельник после пилота расскажу всё».
Ответ пришёл через минуту: «Хорошо». А ещё через десять секунд – второе: «До понедельника. Мне тоже есть что сказать».
«Тоже, – подумал я, глядя на экран. – Значит, разговор будет на двоих. В понедельник у нас пилот, гость – Валентина Петровна с вареньем, зал – с восьми до четырнадцати, уборка за нами. А после пилота я расскажу тебе всё. От гвоздики до розы. Ты заслужила услышать это не через приоткрытую дверь».
Я поставил чайник, не включая большой свет, – синяя полоса фонаря лежала на подоконнике, как всегда, – и вдруг поймал себя на том, что впервые за все эти недели сижу на кухне без единого окна перед глазами. Никаких процентов, никаких дедлайнов, никаких «решение за носителем». Только чайник, снег за окном и кружка на полке.
Проверять, на месте ли она, я не стал: спроси – ответит, теперь это правило. Я не спрашивал.
Тишина. Ровная, спокойная, живая – как молчание за стойкой, когда гость допил и думает, заказать ли ещё один.
«Вот теперь порядок, – подумал я. – До первого вопроса».
И пошёл спать – человеком, у которого в понедельник пилот, имя своё, а привязка – ровно сто процентов, до последней капли.
Глава 19
В понедельник «Парус» встретил меня выключенной вывеской и запахом свежего моющего средства. Зал был закрыт – официально, по бумагам, с разрешения Нины Александровны, которое Елена Викторовна передала мне ещё в четверг коротким сообщением: зал с восьми до четырнадцати, «уборка за вами». Это «уборка за вами» было высшей формой доверия, на какую она была способна до обеда.
Стулья со столов мы сняли только у стойки – у остальных они стояли ножками вверх, как стадо жирафов, присевших на корточки. Костя колдовал со светом уже в полвосьмого: две стойки, софтбокс, один контровый, и когда он включил всё это хозяйство, пустой зал перестал быть пустым. Он стал декорацией. Я знаю это превращение двадцать лет – свет делает с помещением то же, что грим с лицом: убирает случайное, оставляет нужное.
Камера городского канала приехала в девять, вместе с продюсером – тем самым, что подписывал со мной заказ в день первого эфира. Он поздоровался за руку, оглядел стойку, достал из папки таймер, снял стул со стола в углу и сел. Таймер он поставил циферблатом к себе, но я-то знал: смотреть он будет не на стрелку, а на нас. Такие люди всегда смотрят на людей. Цифры им нужны, чтобы было к чему приложить решение.
Ольга пришла в девять двадцать, переоделась, встала за свою половину стойки – и зал сделался её станцией. Она ничего не сказала про то, что ждёт нас после съёмки. Ни взглядом, ни паузой. Просто выставила свой ряд: бутылки, сиропы, вишня в собственном соку, шейкер, к которому, по отдельной строке в смете, никто, кроме неё, руки не тянет. Я подумал, что «мне тоже есть что сказать» у неё хранится где-то там же, где она хранит свои сиропы, – в строгом порядке, на нижней полке, достанет, когда придёт время.
Валентина Петровна вошла ровно в десять – при параде, в синем платье, и с банкой варенья, обёрнутой вафельным полотенцем.
– Это не вам, – сказала она мне с порога. – Это группе. Вам я и так всё сказала вчера, когда мы репетировали.
Мы не репетировали – мы пили чай у неё на кухне, и она семь раз извинилась, что «залезет в бутылку от волнения». Но спорить с медсестрой в синем платье было бессмысленно, и я просто взял банку и отнёс её Косте, который принял её с таким видом, будто ему вручили груз особой важности. Впрочем, так оно и было.
Камера встала. Костя поднял руку. Продюсер в углу завёл свой таймер – и понедельник начался.
– Валентина Петровна, – сказал я, когда она села у стойки, на один из снятых со столов стульев, – за сорок лет в приёмном покое вы наверняка видели всё. Чем вас ещё можно удивить?
– Удивить меня нельзя, – ответила она. – Меня можно растрогать. Это другое.
– Тогда давайте без сюрпризов. Что вам налить?
Она задумалась – по-настоящему, не для камеры. У хороших гостей всегда так: вопрос про вкус они слышат как вопрос про жизнь, и отвечают честно, потому что иначе не умеют.
– Что-нибудь вишнёвое, – сказала она наконец. – Но чтоб не приторно. Приторного мне и в телевизоре хватает.
Ольга уже работала. Я смотрел на её руки краем глаза – вишня, сок, что-то горькое в конце, ни одного лишнего движения, – и вёл разговор туда, куда он сам хотел идти. Это единственное, чему нельзя научиться по методичке: не вести разговор, а идти рядом с ним.
– Вишнёвое, – повторил я. – У вишни всегда есть история. У вас какая?
– У меня дача, – сказала Валентина Петровна. – Под Истрой. Шесть соток, домик, который держится на честном слове и на привычке. Дети прошлой весной уговаривали продать. «Мам, тебе тяжело, мам, тебе одной». А я послушала-послушала – и не продала.
– Почему?
Она помолчала. Камера терпела. Продюсер в углу даже не шелохнулся – и это был единственный раз за утро, когда я подумал о нём с уважением.
– Там яблоня, – сказала Валентина Петровна. – Её муж сажал, ещё когда дочка в школу пошла. Он тогда сказал: пока она родит – мы не одни. Он двенадцать лет как умер, а яблоня родит. Кривая, с одной стороны вообще пустая. Но родит. – Она посмотрела на бокал, который Ольга поставила перед ней. – Пока она родит – я не одна. Вот и вся экономика.
Я не стал говорить ничего. Пауза – единственный ответ, который нельзя испортить словами, – я держал её, как держу бокал: не сжимая. Ольга за стойкой замерла с тряпкой в руке. Костя за камерой не дышал.
А потом Валентина Петровна рассмеялась – и заплакала, одновременно, тем самым смехом сквозь слёзы, каким люди смеются над собой, чтобы не разреветься всерьёз.
– Смотрите, что делаю, – сказала она, вытирая глаза пальцами, потому что платок она положила в сумку, а сумку – на соседний стол, слишком далеко. – На работе сорок лет чужие слёзы видела, а сама – вот.
– Сорок лет чужих слёз, – сказал я. – Имеете право на пару своих.
Я видел это раньше. В самый первый свой день за этой стойкой девушка по имени Алиса плакала и смеялась точно так же – над собой и над своей бедой сразу. Тогда я решил, что мне просто повезло с Алисой. Теперь я знал: не везение. Это стойка. Люди приходят к ней за напитком, а уходят – сказав то, что не сказали никому. Моя работа – только не мешать.
Валентина Петровна попробовала свой вишнёвый – не приторный, Ольга постаралась, – и сказала, что «пить такое на камеру – прямо стыдно, как хорошо». Это вошло в кадр целиком. Потом она рассказала про приёмный покой, про то, что люди делятся на тех, кто кричит от боли, и тех, кто молчит от боли, и вторые страшнее. Про мужа, который был электриком и «чинил всё, кроме себя». Про яблоню – ещё раз, короче, потому что второй раз всегда короче.
Когда Костя опустил руку, у продюсера в углу что-то пискнуло. Он поднялся, подошёл к стойке, закрыл папку.
– Титр, – сказал он. – «Дмитрий Распутин – автор и ведущий». Так?
– Так, – сказал я.
«Автор и ведущий, – повторил я про себя. – Дмитрий Распутин. Сто процентов привязки, до последней капли, – и ни одного окна на весь зал. Булочка, ты бы видела это утро. Хотя ты, конечно, видела. Ты всегда видишь. Просто теперь говоришь, когда спросят, – а я не спрашивал».
Тишины не было – точнее, была обычная тишина зала после съёмки: Костя сворачивал кабели, Валентина Петровна делила варенье по одноразовым стаканчикам, Ольга мыла шейкер. Нигде перед глазами не висело ни одной строчки, ни зелёной, ни красной. Я отметил это – как отмечают, что перестал болеть зуб: не сразу, а когда уже давно не болит.
– Беру в сетку, – сказал продюсер у двери, уже в пальто. – Смотрите за анонсами. – Он помедлил, что было на него совсем не похоже, и добавил: – Про яблоню – хорошо. Такое не пишут.
– Такое не пишут, – согласился я. – Такое сажают.
Он ушёл. В эфире это потом увидят все, кому положено, – город смотрит городской канал, и кто-то из зрителей наверняка узнает паузу. Но в зале сегодня не было никого, кроме тех, кто должен был быть, и это тоже было правильно.
Группа уехала к двенадцати. Мы убрали зал – вдвоём, быстро, как убирают люди, у которых впереди разговор важнее уборки. Стаканчики из-под варенья я собрал сам: Валентина Петровна велела вернуть банку «в чистом виде и с благодарностью».
А потом Ольга сказала:
– Подсобка. Пять минут. Кофе я сделаю.
Подсобка в «Парусе» – это ящики из-под бутылок, полка с тряпками и запах, в котором навсегда смешались пиво и лимон. Садиться там не на что, если не считать ящиков, – мы и сели на ящики. Ольга поставила между нами два кофе. Оба – с двумя сахарами. Я это заметил и ничего не сказал: некоторые вещи говорят за себя.
Она смотрела в пол. На ящики. Куда угодно, только не на меня.
– Я сказала, что мне есть что сказать, – начала она. – Так вот. Я знаю, что ты не тот Распутин, что в анкете.
Я не перебил. Это было нетрудно: я двадцать лет умею не перебивать.
– В анкете у Соколовой – бармен, – сказала Ольга. – И больше ничего. Ни дня на сцене. А ты держишь паузу, как держат двадцать лет. Я видела, как это делают, – по телевизору, у тех, кто там всю жизнь. У них на это уходили годы. А у тебя – что, курсы барменов?
Она усмехнулась – криво, невесело, и снова уставилась в пол.
– В первую неделю ты оборачивался на каждое «Лазарев» в зале. Я подумала – поклонник, телевизор, бывает. Но ты оборачивался не как поклонник. Как человек, которого позвали. – Она повернула кружку на ящике, четверть оборота, ровно. – А в четверг я слышала, как ты сказал «моей». Человек из прошлой жизни. Не «из моего прошлого» – «моей». Так говорят про жизнь, которая была целиком. И кончилась.
Кофе дымился. Я молчал – и не потому, что держал паузу. А потому что впервые за эти недели не знал, с какого слова начинать, – и это было, если честно, приятно. Значит, разговор настоящий.
– Я не спрашиваю, кто ты, – закончила Ольга. – Я хочу, чтобы ты знал, что я это вижу. Всё. Видела с первой недели. Просто решила, что скажу, когда ты сам решишь говорить. Ты решил. Я говорю.
«Вот оно, – подумал я. – Она собрала меня по кускам, как собирают коктейль: анкета, пауза, оборачивание, одно слово в четверг. И не ошиблась ни в одной пропорции. Ей не нужна была камера и двадцать лет в кадре. Ей хватило стойки напротив».
– Ты сказала «не спрашиваю, кто ты», – ответил я. – А я обещал рассказать всё. Так что сядь поудобнее, насколько на ящике можно сесть поудобнее. Это будет длинно. И странно. И ты имеешь право встать и выйти на любом слове.
– Я сижу, – сказала она.
И я рассказал.
Я говорил медленно, как наливают «Бульбуль», – тонкой струйкой, по стенке, чтобы не расплескать и не вспенить. Сначала было другое тело и другое имя: Андрей Лазарев, двадцать лет в эфире, лицо, которое страна видела по утрам чаще, чем лица родственников. Потом – рукопожатие меценатки новой VIP-клиники под Рублёвом, за минуту до моей речи, и темнота, которая сгущалась, сгущалась, пока не стала абсолютной. Потом – свет. Точнее, лампочка: мигающая, дебильная лампочка в чужом туалете, зеркало, и в зеркале – парень с фингалом, с обкусанными ногтями, с кельтским узлом на запястье. Дима Распутин, двадцать пять лет, бармен, уволен, долг сто двадцать тысяч. Я рассказал про текст перед глазами, который никуда не уходит; про задания, уровни, проценты; про то, что я зову её булочкой, и если она сейчас слушает – пусть не обижается, это ласково. Про Марину – коротко, потому что этот долг закрыт и закрыт честно. Про субботу. Про Останкино, контракт и пункт четвёртый, где аккуратным шрифтом было написано чужое имя – моё прежнее имя, с приставкой «младший», – и про то, как я понял, что второй раз умирать под своим же портретом не хочу.
Ольга слушала так, как не слушает никто. Без смеха. Без слёз. Без единого вопроса – а ведь вопросов у неё должно было быть больше, чем у меня в первый день. Она просто держала кружку обеими ладонями и смотрела – уже не в пол, на меня, – и по её лицу ничего нельзя было прочитать, кроме одного: она верит. Не «делает вид», не «даёт договорить». Верит.
Когда я закончил, она отпила из своей кружки – кофе давно остыл, – и сказала первое, что пришло ей в голову. Я знаю, что первое, потому что она не стала его перепроверять.
– В четверг я решила, что ты сумасшедший, – сказала она. – Нет, раньше. В первую неделю. А потом решила, что мне всё равно. – Она поставила кружку. – Ты умер там, чтобы жить здесь. Я не собираюсь держать тебя в прошлом – там тебя и так хоронили, ты сам рассказал. Но и ждать не стану, если уйдёшь. Не из обиды. Мне нужно, чтобы ты выбрал сам. Без меня в уравнении.
– Я выбрал, – сказал я. – В субботу. В Останкине. До этого разговора.
– Теперь я это знаю, – она кивнула, коротко, как ставят галочку. – Тогда в уравнении можно меня.
И взяла меня за руку.
Она целовала первой – но сначала сказала. В этом вся Ольга, и я хочу, чтобы это осталось записано именно так: сначала слова, потом всё остальное.
– Я собиралась сделать это ещё в четверг, – сказала она. – Но в четверг я не знала, кого целую. Теперь знаю.
Голос у неё был ровный. Совершенно ровный – тот самый голос, которым она говорит «станцией командую я». Никакой дрожи, никакого румянца, никакого чужого «так хочется» на выдохе. Она поцеловала меня так, как делают всё за своей станцией: спокойно, точно и не спрашивая разрешения у законов физики.
Это был тихий поцелуй на ящиках из-под бутылок, в подсобке, пахнущей пивом и лимоном, и он стоил больше всего, что со мной случалось в обеих жизнях.
А отстранился первым я.
Не потому, что хотел. И не потому, что не хотел – как раз наоборот, и тело Распутина, и то, что от меня в нём осталось, были в этом полностью едины. А потому, что я помнил. Где-то в моём статусе, который я больше не вызывал, висел дебафф со странным названием – «Метка Суккуба», срок действия неизвестен. Женщины, которые уже испытывают симпатию, хуже контролируют себя рядом со мной. Я видел, как это работает, – в моей прихожей, когда голос срывался сам и «так хочется» было не её. Тогда я остановил это волей, и до сих пор не знаю, откуда она взялась, эта воля.
Сегодня ничего этого не было. Контроль у неё был полный – я проверил это в ней, как проверяют пульс: голос, руки, глаза. Всё её. Всё настоящее.
Но метка не снята. И пока она не снята, у меня нет права принимать этот поцелуй как окончательный ответ – её ответ, не химии.
«Проверю, когда буду уверен, что это не метка, – сказал я себе. – До этого – берегу. Паузу я держать умею. Эту – тоже выдержу».
– Прости, – сказал я.
Ольга не обиделась. Она вообще не сделала того, чего я ждал, – не отшатнулась, не сказала «понятно», не встала. Она просто не отпустила мою руку.
– Ты опять это делаешь, – сказала она. – Решаешь за двоих. Я заметила: ты всегда отстраняешься первым. Не потому что не хочешь. Потому что считаешь, что так надо. – Она чуть сжала мои пальцы. – Однажды ты мне объяснишь, почему. Не сегодня – я вижу, что не сегодня. Но учти: я жду объяснения, а не расстояния.
«Объясню, – пообещал я молча. – Всё объясню, до последней строчки, которую сам ещё не снял. Когда смогу сказать и то, что теперь этой строчки нет».
Система молчала. Я отметил это где-то на краю сознания: ни окна, ни строки, ни одного процента на всю подсобку, хотя по старым правилам здесь уже должно было висеть что-то зелёное с цифрами. И я понял, почему. Я не спрашивал. А ответ мне был не нужен – я сидел на ящике, держал за руку человека, который знает про меня всё и не убежал, и какие у тебя могут быть вопросы к системе в такой момент.
– Я не знаю, как это будет работать, – сказала Ольга. – Смены вдвоём, Соколова, станция, ты. Не знаю. Знаю только, что остаюсь. Не потому что жду. Потому что выбрала. – Она наконец отпустила мою руку и встала. – Кофе остыл. Пошли домой, Распутин. В четверг у нас смена.
– В четверг у нас смена, – повторил я.
У двери она обернулась:
– И ещё. Булочка. – Она покачала головой, но глаза у неё смеялись. – Передай ей, что у неё отвратительный вкус на псевдонимы. И спасибо, что не отключила тебя в том туалете. Там, в самом начале.
– Передам, – пообещал я.
Я не передал. Некоторые вещи не передают – их берегут.
В четверг мы вышли в зал вместе.
Не за руки – об этом даже не договаривались: просто вышли рядом, плечом к плечу, в четыре ноль-ноль, когда «Парус» ещё пуст и принадлежит тем, кто его готовит. Ольга прошла к своей половине стойки, я – к своей. Между нами осталось ровно столько места, сколько нужно для работы, и ни на сантиметр больше.
Соколова смотрела с балкона. Я знаю это, потому что чувствую её взгляд лопатками уже не первый месяц: у хорошей управляющей взгляд имеет вес, как у хорошего бокала. Раньше этот взгляд хмурился – я научился различать, – когда мы с Ольгой просто стояли слишком близко у стойки посуды. Сегодня взгляд не хмурился. Он просто смотрел, как смотрят на картинку, которая наконец сложилась.
А потом она спустилась. Это случалось редко и всякий раз по делу.
– Распутин. Ветрова. – Она встала так, чтобы видеть нас обоих, и обоим хватило по доле. – Личное – после смены. Станция – во время.
– Так точно, – сказала Ольга.
– Понял, – сказал я.
Соколова посмотрела на меня ещё секунду – проверяла, не ирония ли это; это была не ирония, – кивнула и пошла обратно на балкон, к своим бумагам и своей обзорной точке. И я подумал, что это и есть её благословение: не улыбка, не разрешение, а должностная инструкция. «Личное – после смены». Значит, личное у нас теперь есть – официально, по бумагам, с уборкой за нами.
К восьми зал набился под завязку – четверг, живая очередь у стойки, Костя в углу с кем-то из своих. Мы работали вдвоём, и это было похоже на то, как работают часы: я наливал – она собирала, она звонила заказ – я уже ставил бокал, и ни разу за смену мы не столкнулись локтями, хотя места за стойкой не прибавилось. Один раз, между заказами, она передала мне шейкер – тот самый, к которому по смете никто руки не тянет, – и сказала:
– Сегодня им командуешь ты. У меня руки заняты.
Это было единственное личное за всю смену. Соколова может не беспокоиться.
А в конце вечера, когда зал уже редел, ко мне подошёл мужчина в форменной куртке и попросил «что-нибудь, чего я раньше не пил». Я сделал ему «Бульбуль» – тонкой струйкой, по стенке, чтобы не расплескать. Обжёг цедру, положил розмарин. Он попробовал, и лицо у него стало такое, какое бывает у людей, которые нашли то, что не искали.
– Как называется? – спросил он.
– «Бульбуль», – сказал я.
– Почему?
– Потому что поёт, – ответил я. – Тихо. Но если слушать – слышно.
Он ушёл, а я остался за стойкой – на своём месте, под своим именем, рядом с человеком, который знает про меня всё и остаётся. Система молчала: я ни о чём не спрашивал. Метка ждала своего часа – не сегодня, и это тоже было правильно: некоторые проверки должны пройти без помех.
«Вот такой понедельник, – подумал я, протирая бокал. – И такой четверг. Пауза держится. На ней всё и держится».
Я поставил бокал на полку – лицом в зал, – и пошёл помогать Ольге закрывать смену.
Глава 20
В пятницу подморозило так, что снег у входа скрипел под ботинками, как песок на пляже, – только пляжа не было, был тротуар, серый от реагентов, и «Парус» с вывеской, которую Ольга велела протирать теперь каждое утро, потому что «нам ещё с этой славой жить».
Пилот пока никто из зрителей не видел. После съёмки с Валентиной Петровной прошло четыре дня; продюсер сказал «беру в сетку», но дату показа ещё не прислал. За эту пятницу я уже дважды проверил телефон. Такая у меня теперь была выдержка.
Ольга пришла за полчаса, переобулась в подсобке, вышла в зал – и первым делом поставила на стойку маленький коврик для бокалов, новый, резиновый. Старый она выбросила в четверг, не спросив меня, и это было правильно: бармен, который обсуждает коврики, плохо кончает.
– Сегодня пятница, – сказала она. – Держись.
– Держусь, – сказал я. – У меня коврик новый.
Она посмотрела на меня поверх стойки – коротко, как смотрят на коллегу, с которым в понедельник целовалась в подсобке, а сегодня надо отрабатывать смену. Потом уголок её рта дрогнул, и она пошла разбирать стекло.
К восьми зал заполнился наполовину: пятничный народ, уставший, размороженный, жадный до тепла. Я наливал, грел, слушал обрывки – ипотека, шеф, отпуск в феврале, кто-то опять уходит в айти. Обычная работа. Хорошая работа.
Она вошла без звука – я вообще не заметил, как открылась дверь. Просто в какой-то момент поднял глаза от смесительного стакана, и вот она: сидит у стойки на свободном месте, тёмные волосы убраны назад, острые скулы, красная помада. Пальто она не сняла, только расстегнула. Цитрус дошёл до меня через весь барный запах – через цедру, через кофе, через чей-то табак.
Туалет «Золотого века». Запертая дверь. «Одарённый… я тебя сразу почувствовала».
Я отставил смесительный стакан и взялся за лайм. Нож уже вошёл в мякоть, когда я её узнал. Я довел разрез до конца, положил нож на доску и только потом посмотрел на неё второй раз.
Ольга увидела. Она стояла у посудомойки с двумя бокалами, и я почувствовал её взгляд раньше, чем поймал его: она смотрела не на гостью – на меня. На моё лицо, которое я в этот момент не контролировал. Гостья смотрела на меня прямо, без улыбки, без игры – как смотрят люди, которые пришли по делу и не собираются это делать красивым.
Ольга напряглась. Я видел это по плечам: они поднялись на полсантиметра, ровно настолько, чтобы я понял. Я едва заметно покачал головой – не сейчас, всё в порядке, работай. Она секунду держала меня взглядом, потом вернулась к бокалам. Бокалов у неё в руках было два, а протирала она почему-то один и тот же.
Я про себя спросил:
– Булочка. Кто она?
Перед глазами появились строки:
Носитель. Тип: усилитель. Угроза: 0%.
Связь с объектом: «Метка Суккуба» – источник.
Источник. Ну конечно. Я почему-то ни секунды не сомневался, что метка – это просто след, память, шрам от того вечера. А это был адрес отправителя на конверте, и отправитель сейчас сидел у моей стойки в расстёгнутом пальто.
– Бульбуль, – сказала она. Голос низкий, с хрипотцей, – я помнил этот голос хуже, чем духи, и всё равно узнал. – Если готовите.
– Готовим, – сказал я.
Я поставил перед ней блюдце с салфеткой – руки работали сами, и это было к лучшему. Бурбон и горький аперитив, поровну, красный вермут; лёд в стакан, размешать до холода на стекле. Она не смотрела на руки. Она смотрела на меня, и под этим взглядом было странно спокойно – не как под прицелом, а как под лампой в процедурной: неприятно, но ясно, зачем она включена.
Три капли розмарина. Цедра над огнём – она вспыхнула, пахнуло жжёным апельсином, и на мгновение цитрус её духов смешался с цитрусом моим, рабочим. Я подал бокал.
– Спасибо, – сказала она. И, не трогая его: – Меня зовут Лика. В прошлый раз я не представилась. Это было одно из того, зачем я пришла.
– Дима, – сказал я.
– Я знаю, – сказала она просто. – Я вмешалась больше, чем имела право. Это второе из того, зачем я пришла.
Зал шумел по краям – смешки у окна, спор про хоккей в дальнем углу, – а вокруг нас было тихое место, как лунка в льду. Ольга прошла мимо с подносом, ни разу не посмотрев, и я понял, что она смотрит всё время.
– Говори, – сказал я. – Только сначала ответь: ты можешь что-то сделать со мной сейчас? Напрямую?
– Я не стану вмешиваться, – сказала она. – Ни сейчас, ни потом. Я не беру и не отдаю. Я усиливаю то, что в человеке уже есть. Если ничего нет – мне нечего усиливать.
– А что была за работа твоя?
Она взяла бокал, повертела, поставила. Все её движения были медленные – не вальяжные, а бережливые: как будто она заранее знала цену каждому жесту и не хотела переплачивать.
– «Золотой век», – сказала она. – Юбилей, шум, ты стоишь с разбитым лицом в коридоре. Ты был пустой и голодный, с фингалом, и дар в тебе едва теплился – как уголёк под пеплом. Я усилила то, что в тебе ещё оставалось. Тягу жить. Вот и весь поцелуй, Дима. Он прошёл за сутки – а метка осталась. Метка – это не действие. Это открытый контакт. Она не тянет сама по себе: она усиливает то, что уже есть рядом с тобой.
Рядом со мной. Ольга ставила чистые бокалы на полку – по одному, аккуратно, со звоном, который я слышал сквозь весь шум зала, потому что вслушивался.
– Прихожая, – сказал я.
– Я не знаю, что у вас было в прихожей, – сказала Лика. – Я знаю устройство метки. Если рядом с тобой женщина, которой ты уже небезразличен, – ей труднее держать себя. Только это. То, что было до метки, осталось её. То, что метка усилила, – было взято у неё без спроса. Это третье из того, зачем я пришла.
– А ресторан? – спросил я. – Четвёртое?
Она впервые улыбнулась – узко, одним углом рта, красная помада поехала и снова стала ровной.
– Ресторан – это я должна объяснить, а не ты угадывать. Вера – моя подруга. Старая. Через твою метку я усилила её интерес к тебе – чтобы проверить, воспользуешься ты им или нет. – Она сказала это ровно, не опуская глаз, и это стоило ей видимого труда: пальцы на ножке бокала чуть побелели. – Ты отодвинул стул. На длину ладони – я потом долго думала, кто тебя этому учил. Это было нечестно с моей стороны. Проверять людей – нечестно, даже когда проверка нужна мне, а не им. Поэтому я и пришла.
– Проверять людей без их согласия нельзя, – сказал я. – Ни вам, ни мне. Я это не из хорошей жизни выучил.
– Я знаю, – сказала она. – Ты тоже проверял. И тоже помнишь, чем кончилось.
Я помнил. Фотография входа, Вера, оборванная консультация – «А встреча на этом закончена». Я с тех пор не проверял. Дорогое удовольствие – честность, но другие валюты у меня обесценились.
– Метку можно снять, – сказала Лика. – Сейчас. Это делается касанием, и я не стану этого делать без твоего «да». Скажи – или не говори, я уйду так же спокойно.
Я посмотрел на её руку на стойке – узкая кисть, без колец. Потом посмотрел через зал: Ольга стояла к нам спиной и переставляла бутылки, которые не нужно было переставлять.
– Да, – сказал я.
Она положила два пальца мне на запястье. Тёплые. Всё.
Не было ни света, ни ветра, ни звона. Пальцы лежали на пульсе секунды три – потом она убрала руку и снова взялась за бокал, и в этот раз отпила: маленький глоток, деловой, с коротким одобрением в бровях. Цитрус, который стоял между нами всё это время, стал просто духами. Чужими духами в пятничном баре.
– Булочка, – спросил я про себя.
Дебафф «Метка Суккуба»: снят.
Ноль процентов угрозы. Теперь я понял, что это значило: она пришла не угрожать, она пришла платить по счёту. Я знал это чувство – я сам теперь жил по счетам.
– От Веры весточка, – сказала Лика. – Одна. Ресторан работает. Об отце она не говорит. Вы сдержали слово: ни в одном эфире её не было. – Она помолчала. – Больше ничего передать не просила.
– Передай, – сказал я. – Ладно. Не передавай ничего. Так будет лучше.
– Уже лучше, – сказала она.
Она допила бульбуль – не спеша, до конца, как пьют люди, которые уважают чужую работу, – и выложила на стойку деньги. Точную сумму и чаевые сверху, аккуратной стопкой. Потом встала, застегнула пальто и вдруг посмотрела не на меня – вдоль стойки, туда, где Ольга уже не делала вид, что занята.
– Он отодвинул стул, хотя мог согласиться, – сказала Лика ей через весь барный шум, не повышая голоса, но так, чтобы долетело. – Это не моя заслуга.
И ушла. Дверь качнулась, впустила мороза и выпустила цитрус. На стойке остался пустой бокал и стопка денег. Я убрал и то и другое, потому что руки должны делать свою работу, особенно когда голова занята другой.
Ольга подошла за пустым подносом. Взяла его. Пальцы у неё на полотенце разжались – я увидел это, потому что смотрел именно туда.
– Потом, – сказал я тихо.
Она кивнула. Один раз. И ушла мыть бокалы, и с этой минуты смена снова стала сменой: лёд, заказы, чей-то день рождения у окна, «повторите, пожалуйста, то же самое».
Потом наступило уже под утро, когда пятничная волна схлынула и остались свои: два постоянника за шахматами, пара в углу, мужчина с газетой, который приходил погрустить аккуратно и уходить вовремя. Я вышел из-за стойки к посудомойке – Ольга была там, спиной к залу, и не обернулась, потому что услышала шаги.
– В понедельник ты спросила, почему я отстранился, – сказал я. – Я тогда не ответил. Отвечаю.
Она выключила воду. Встала мокрыми руками, слушая. Я говорил негромко – здесь, у машины, нас не слышал никто, и всё равно это были слова для двоих.
– В «Золотом веке», в самое первое моё туда попадание, была женщина. Та, что сидела сегодня. Она… одарённая, как я, только по-другому: она не создаёт ничего, она усиливает то, что есть. Она тогда усилила во мне желание жить – мне это было нужно, я был на дне. Но после осталась метка. Такая закладка: женщины, которым я уже нравлюсь, рядом со мной хуже держат себя. Не все женщины. Не с нуля. Только то, что уже есть, – оно росло без спроса у человека.
Ольга стояла неподвижно. Вода в машине шумела.
– Я узнал про неё не сразу, – сказал я. – А когда понял – испугался. Не её. Того, что не знаю, где кончается человек и начинается эта штука. В понедельник в подсобке ты поцеловала меня. Ты всё делала сама, я это видел. Но метка ещё была, и я боялся принять её влияние за твой окончательный ответ. Поэтому отстранился. А объяснить должен был сразу.
– А сегодня?
– Сегодня она пришла её снять. С моего согласия, касанием. Система подтвердила: снято. Её больше нет. – Я помолчал. – Я не говорю это, чтобы ты что-то решила. Я говорю, чтобы ты знала, от чего ты свободна. Метка не умеет делать из ничего. Так объяснила Лика. Но решать, что ты чувствуешь, не мне.
Ольга вытерла руки полотенцем – долго, палец за пальцем, как всегда делала, когда думала.
– Всё это время, – сказала она наконец, – ты боялся этой штуки и молчал?
– Да, – сказал я.
– И не сказал.
– Боялся, что если скажу – только напугаю тебя. А сам всё тянул. Я решил за двоих. Опять. – Я посмотрел ей в глаза. – Ты тогда сказала: объяснения, а не расстояния. Вот объяснение.
Она посмотрела на меня – долго, тем взглядом, которым она смотрела на смету перед подписью. Потом повесила полотенце на крюк.
– Иди к стойке, – сказала она. – Мужчина с газетой хочет повторить. А уходим мы, когда сдадим кассу и уберём станцию.
Это было всё, что она сказала до конца смены. Смена дошла до конца: шахматисты доиграли, пара ушла, держась за рукава, мужчина с газетой аккуратно погрустел и аккуратно ушёл. Мы закрыли «Парус» – она сверила кассу, я залил ледники. В раздевалке было тесно, как всегда: два человека и зимняя одежда не помещаются в один метр честно.




























