Текст книги "Система Распутина. Том 2 (СИ)"
Автор книги: Дмитрий Бурдин
Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)
– А если гость молчит?
– Молчание тоже вкус. Из него делают подачу.
– Ольга ведь поучаствует по-дружески? – продюсер тонко улыбнулся.
– У вас в смете есть строка «дружба»?
– Есть бюджет и улыбка бухгалтерии, – он хмыкнул. – Понял: дружба у вас отдельной платной строкой. Утренний участок её подтверждаю. И смотрите: в субботнем выпуске будет окно – двенадцать минут записанного сюжета о городских мастерских. Пока он идёт, успеем подписать.
– Что подписать – пилот или гостевое кресло?
– Канал решит после эфира, – продюсер закрыл папку. – Смотреть будем на цифры и на вас.
В «Парус» я ехал с запасом, как обещал Ольге: автобус полз через дневной центр, и до шестнадцати оставалось сорок пятничных минут. Второй автобус терпения не понадобился. У входа я сохранил в телефоне снимок подписанного порядка; в календаре рядом с ним стояла суббота, девятнадцать часов.
За дверью звенело стекло: за стойкой уже хозяйничала Ольга.
– Вернулся раньше четырёх, – доложил я с порога.
– Вижу. – Она подала фартук через стойку. – Завтра тебя слушает город. Сегодня слушаю я. Наливай.
Я завязал фартук и встал на своё место рядом с ней. Завтра мою первую фразу услышит город. Сегодня я наливал тем, кто услышит её только завтра.
Глава 8
Дорогу до студии я теперь знал наизусть, но в субботу всё равно вышел из дома по календарю, с запасом. Перед выходом написал Марине, как условились:
«Еду в студию. После эфира – как договорились».
Ответ пришёл, пока автобус тянулся через выходной центр:
«Жду».
Одно слово. А весило больше иного часового разговора.
К посадке я приехал за час. Гримёрка встретила тёплым светом и запахом пудры, и там же, под кисточкой, я второй раз посмотрел утренний дубль – тот самый, что берёг для этой минуты.
– Потеете? – гримёрша похлопала меня по плечу. – Пудра сегодня крепкая, эфир длинный.
– От удовольствия. Давно не сидел с этой стороны стола.
– За час вас ещё трижды припудрят. Терпите, гость дорогой.
У гостевого монитора уже стояли Ольга с Костей: субботу в «Парусе» держали Стёпка с Пашей.
– Ну что, город? – Ольга кивнула мне. – Помахать тебе в объектив или застесняешься?
– Машите в обе руки. Должен же в этой студии хоть кто-то болеть за домашнюю команду.
– Будем болеть молча, как за сборную на выезде, – Костя поднял телефон. – Архив «Как мы смотрели Диму в телевизоре».
В девятнадцать ноль-ноль ведущий открыл выпуск и представил участников: гость, штатный ведущий, представитель сети с правом ответа. На экран за креслами лёг текст моего сообщения – одни слова, строка за строкой. Фотография входа осталась в закрытой части: редакция сдержала слово, а значит, и я своё перед Верой. Мне включили микрофон.
– Первая минута ваша, – сказал ведущий и посмотрел мне в глаза. – Вы угрожали, используя близкого человека?
Слово в слово, как на пробе. Я выдержал паузу – ту самую, которую ведущий заранее оставил в хронометраже. Руки лежали на столе.
– Да. Это был шантаж. Я использовал близкого человека как рычаг в своём споре – человека, которому этот спор чужой, – и напугал её своим сообщением.
Навык «Аура диктора» активирован (радиус 10 метров).
За пределами радиуса действует только сказанное.
«Десять метров, булочка. На большее город, видимо, не наработал. Ничего, за десятым метром пусть работают слова».
В этих десяти метрах зал перестал перешёптываться. Дальше «Аура» кончалась, и там оставалось только сказанное. Я отсчитал про себя три секунды и дал признанию догореть.
– Расскажите, что вас довело до такого решения, – ведущий открыл знакомую дверь. За ней лежала готовая исповедь – паспорт, сроки, трудная жизнь, – длиной ровно в слот.
Я эту дверь закрыл.
– Отправил я. Она отказалась участвовать в программе, это её решение. За угрозу отвечает человек у этого микрофона.
– Вы лишаете программу привычного скандала, – в голосе ведущего проснулась профессиональная досада человека сетки.
– Считайте это первым профессиональным сокращением моей собственной дурости.
Зал засмеялся – сначала первые ряды, потом задние. Ведущий глянул в лист, нашёл заготовленный уточняющий вопрос и отодвинул его краем ладони.
– Такие сокращения эфир переживает. Дальше – вторая тема.
Редактор вывел на экран обе карточки рядом: «Моя угроза» и «Закупка». Представитель сети наклонился к микрофону – вежливый, сухой, с листом своей защиты.
– Сначала решим, можно ли верить человеку, который только что признал шантаж.
Я повернулся к нему всем корпусом. Карточка «Закупка» лежала передо мной лицом вверх, на виду у камеры.
– Верить или нет, зритель решит по документам. Говорите.
– Программа сегодня опирается на слово человека, который только что признал шантаж, – гладко начал представитель, держа камеру в поле зрения. – А за этим словом стоит проверка, собранная нашим конкурентом. Городу показывают месть, обставленную документами.
Перед посадкой Ольга успела передать свежее: гость у Стёпки снова размахивал рекламой «как в том самом эфире» и требовал цену вдвое ниже. Пока я сидел здесь, у той стойки торговали моим именем.
– «Месть» – удобное слово, им можно накрыть что угодно, – сказал я. – Вопрос простой: что именно о товаре опровергло моё признание? Дата отгрузки? Подпись приёмки? Маркер в порции? Назовите один пункт – проверим вместе.
– Всё это собрано заинтересованным человеком, – представитель сложил лист вдвое. – Зритель вправе знать, кто собирал.
– Зритель знает: человек у этого микрофона, с признанием в первую минуту. Осталось услышать пункт. Один, любой.
Молчание продлилось на полторы секунды дольше профессионального. Этого хватило.
– Пункт покажет экран, – ведущий кивнул через стол. – Выводим проверенное.
На экран легли две колонки. В первой: маркер примеси в порции совпадает с прежним заключением лаборатории; тот же маркер – в трёх складских бутылках «Праздника». Во второй: отправка от «Праздника» и приёмка «Пятого угла», подтверждённые обеими сторонами. Я дал кадру постоять, потом сам очертил его границу:
– Экран говорит про одну порцию. Откуда в ней примесь, ещё предстоит установить. Остальной товар – отдельная проверка, она впереди. Мы показываем ровно столько, сколько проверили.
– У бармена здесь прямой интерес, – представитель наклонился к микрофону. – Конкуренты мешают ему продавать его коктейль. Вся ваша принципиальность – цена коктейля.
Шпилька про смету чужой принципиальности сама просилась в голос – и растворилась раньше первого слова: челюсть отпустило, как расслабляются пальцы после долгой смены за шейкером.
Навык «Иммунитет к провокациям»: импульс ответной личной колкости погашен.
«Зонт опять успел, булочка. Жаль. Про смету его принципиальности у меня было отличное».
– Фартук у меня действительно есть, – сказал я. – А лаборатория чужая. И поставщик, к сожалению, тоже.
Ведущий отставил стакан. В студии засмеялись, и даже за стеклом аппаратной кто-то хлопнул по пульту.
– Поставку подтверждаю, – представитель вернулся к листу. – Закупка проведена законно: товар принят, документы оформлены, разрешение получено. Поставщика определяла торговая точка: управляющий на месте сам выбирает товар и сам принимает поставку. Так работает любая сеть.
– Напомню зрителям, – ведущий поднял палец над хронометражем, – наш собеседник уполномочен оператором «Пятого угла» отвечать за заявление, опубликованное от его имени. Редакция проверила это до эфира.
– Законность получит своё время целиком, – кивнул я. – А самостоятельность управляющего я у него не отнимаю. Давайте прочтём заявление вашего оператора.
Редактор вывел фразу на экран рядом с карточкой. Я прочёл вслух:
– «Управляющий выбрал „Праздник“ самостоятельно; согласование с Седовым не требовалось». Первую половину оставляю управляющему, как вы и просите. Проверим вторую.
Представитель посмотрел на экран, потом на свой лист. Ответов у него оставалось немного, и по лицу было видно: цену каждого он уже прикидывает.
– Оператор сохраняет своё заявление? – спросил я.
– Управляющий сам предложил поставщика, сам принял товар, сам подписал приёмку, – размеренно ответил представитель. – В этом он самостоятелен.
– Всё это остаётся за управляющим, город слышал. Я спрашиваю о разрешении – о том самом, которое ваша сеть назвала лишним. Заявление сохраняете?
– Заявление говорит о работе точки. Точка работала в обычном порядке.
– Рядом – полный пункт документа, – бросил ведущий через стол.
Слева на экране осталась фраза сети, справа встала страница согласования – та, что дал управляющий.
– Прочтите, пожалуйста, второй абзац, – попросил я. – Вслух.
– «Согласование… обязательно». – Представитель прочёл чётко и разгладил угол листа. – Условие написано. Это обычная внутренняя процедура, она исполняется каждый день, в каждой точке.
– Значит, обязательная и исполняется. Остаётся вопрос, кто её подписал.
– Лицо здесь служебное. Для зрителя достаточно факта соблюдения. Сеть вправе утверждать поставщика внутренним решением, это общая практика.
– Пусть так. Управляющий мог предложить товар, а разрешить закупку – другой человек. Одно другому не мешает, и оба факта уже на экране.
Ведущий повернулся к камере за итогом, и представитель подхватил его движение:
– Остальное пусть проверяют специалисты. Городская программа свою часть сделала.
Спроси я сейчас «а кто знал?» – и подарил бы ему выход: любое «знал» превращалось в догадку, а догадки специалисты проверяют годами. Свой вопрос я держал узким, на одно разрешение.
– Итог, – ведущий глянул в объектив. – Преступление пока не доказано.
Кто-то в зале хлопнул. Представитель отодвинулся от микрофона: свою часть он отработал. Я поднял карточку «Закупка» над столом.
– Мои шесть секунд. Как на пробе: после вашего итога.
– Со стороны это выглядит местью, – ведущий смотрел на таймер, а не на меня. – Гость, который вцепился. Зритель только что слышал итог.
– Итог ваш, он стоит. Мой вопрос его не отменяет. Одна фраза.
Ведущий помедлил – ровно столько, сколько стоит в эфире сомнение, – и повернул микрофон обратно к столу.
– Чьё согласование требовалось? – спросил я.
– Валерия Викторовича Седова, консультанта, – бесцветно произнёс представитель. – Опытный специалист, его мнение учитывается.
– Мог ли управляющий провести эту закупку после отказа Седова?
Вопрос, который я вчера прятал в шесть секунд, впервые прозвучал вслух – и висел над столом дольше, чем звучал.
– «Консультанта» оставляю вам, – добавил я. – Меня интересует одно: было ли у него право запретить.
– Давайте честно, – представитель сложил ладони на столе. – Закупка законна. Предлагаю на этом остановиться, зритель устал от канцелярии.
– «Законна» пусть остаётся вашим словом. Но сначала: свою фразу вы подтверждаете или исправляете?
– Напомню порядок, – ведущий глянул в лист. – Если ответа нет, заявление остаётся на экране рядом с документом, и рядом с ними – отметка об отсутствии ответа. Обе стороны с этим согласились.
Представитель смотрел на экран, где его фраза и полный пункт стояли плечом к плечу.
Представитель оператора. Ожидание: сохранить «законно» ценой одной фразы.
Вероятность исправления заявления: 74%.
«Вижу, булочка. Он тоже считает. Одна исправленная фраза обойдётся сети дешевле, чем заявление, которое весь вечер провисит рядом с документом. А „законно“ он сохранит в любом случае».
Представитель медленно подвинул микрофон к себе.
– От имени оператора исправляю заявление, – начал он, и на слове «исправляю» голос коротко, на полтона, сорвался. Он остановился, сглотнул и повторил твёрдо: – От имени оператора исправляю заявление. Согласование Валерия Викторовича Седова требовалось и было получено. Закупка остаётся законной. Право предложить поставщика у управляющего сохраняется.
Человек, который приехал объявить бармена лжецом, сам отозвал фразу своей сети. Из всех оставшихся потерь он выбрал самую дешёвую – грамотно, надо отдать ему должное.
За стеклом аппаратной кто-то снял наушники, редактор замер над клавиатурой. Режиссёр держал крупный план представителя дольше, чем требовала сетка.
– Мой заготовленный итог уходит в корзину, – ведущий отложил лист. – Новый такой: оператор «Пятого угла» исправил своё заявление в прямом эфире. Обе версии остаются на экране рядом. Следующий вопрос программы – к Валерию Викторовичу Седову, давшему согласование. Ждём ответа на тех же условиях.
У гостевого монитора Ольга повернулась к Косте.
– Наш бармен им их же инструкцию прочитал, – сказала она деловито, будто подписывала акт приёмки. – Вслух, при свидетелях.
– Записал, – Костя поднял телефон. – Под премию.
– Редактор, одна просьба, – сказал я. – Фрагмент целиком, от моего вопроса до повторного «исправляю». Без монтажа. Отдайте его бару: рекламу покупатель уже видел, пусть теперь увидит ответ.
– Соберу и передам с отметкой времени, – кивнул редактор.
– Ольга, лови.
– Уже отправляю Стёпке. – Она работала пальцами по экрану. – Пусть гость смотрит до последнего слова.
Зал аплодировал, и в аппаратной громкость убавлять не стали. Я отпустил карточку «Закупка», и она легла на стол рубашкой вверх. Только тут я выдохнул по-настоящему – впервые за весь эфир.
– Программа уходит в записанный блок, – объявил ведущий. – Двенадцать минут о городских мастерских, и возвращаемся с финальным сегментом.
Через несколько минут Ольга повернула ко мне телефон. Стёпка писал: гость досмотрел фрагмент до конца, убрал рекламу и заказал «Бульбуль» по меню. Наливал Паша, заказ оплачен.
«Один стакан против всей их рекламы, булочка. Счёт маленький, зато наш».
– Один вернувшийся покупатель, – сказал я Ольге. – Для начала прилично.
– Начало записываю на тебя. – Она убрала телефон. – По полной цене, между прочим. Скидок за чужую рекламу у нас в прайсе нет.
В дверях студии появился продюсер и помахал папкой.
– Пять минут на будущее, Дмитрий. Пока мастерские гнут свою медь.
– Успеете, если торговаться коротко, – усмехнулся ведущий мне вслед. – Хотя после такого эфира коротко у вас уже не выйдет.
В продюсерской пахло тонером и вчерашними пирожками. Я положил на стол разработку пилота – аккуратную стопку с закладками.
Продюсер мягко отодвинул её в сторону, не открывая.
– Предложение канала короткое, – сказал он. – Узнаваемое лицо, приезжаете по звонку, разработка на нас. Постоянное гостевое место.
Я посмотрел на гостевое кресло у стены – продюсер держал его в кабинете, как трофей.
– Пенсия в условия входит? Вместе с обивкой?
Продюсер рассмеялся, запрокинув голову, и похлопал по креслу:
– Обивка казённая, пенсия заработанная. Между прочим, удобное. Приехали, сели, ответили, уехали – головная боль остаётся каналу.
– Удобное. Я в нём сегодня полвечера просидел. Теперь хочу кресло на собственной площадке. – Я развернул стопку. – Здесь схема выпуска: гость у стойки, разговор от выбранного вкуса к личному решению. Здесь роли. А здесь вчерашняя проба, пять минут живьём, – и таймер на ней стоял ваш.
– Пробу видел, – продюсер листал. – Цена?
– Сто пятьдесят тысяч за разработку и ведение одного выпуска. Ваша же вчерашняя строка. О следующих выпусках поговорим, когда выйдет этот.
– Дорого. Гость обходится дешевле.
– Гость дешевле и кончается вместе с эфиром. А разработка остаётся: схема, проба, автор.
– Строка готова, – он постучал по листу в папке. – Один вопрос по составу. Барный участок и вашу напарницу впишем в ту же сумму. Ведущий у стойки, за спиной станция – одной строкой, дёшево и сердито.
Вчера утром он это уже предлагал. Видимо, решил, что после эфира я подобрею. Я молча пододвинул ему отдельный лист с её участком – его я подготовил ещё при сборке проекта.
– Это обсуждайте с ней.
Дверь открылась раньше, чем продюсер нашёл ответ: вошла Ольга, за ней Костя с телефоном.
– Обсуждаем, – Ольга встала у стола. – Станция, подготовка, выдача во время разговора. Участок мой, условия мои. Когда платите?
Продюсер посмотрел на неё, на меня и, видимо, понял, что дёшево и сердито сегодня не будет. Вывел её строку из общей суммы и поставил отдельной.
– Срок тот же, что у ведущего: половина после подписи и зачисления, остаток после приёмки.
– Подходит. И ещё пункт: станцией командую я, к шейкеру руки никто не тянет. Впишите той же строкой.
– Ремесленные требования уважаю, – продюсер черкнул в смете и перевёл взгляд на Костю. – А вы – технический участок?
– Съёмка, свет, архив, – коротко ответил Костя.
– Контакт у моего помощника. – Продюсер протянул ему визитку. – Поговорим после эфира.
Я подписал заказ одного пилота: авторский титр, половина гонорара авансом после подписи и зачисления, остаток после приёмки. Открыл банковское приложение – остаток прежний, барный. Деньги придут потом. Работа была моя уже сейчас.
– Пилот представите в финальном сегменте, – продюсер закрыл папку.
– Четыре минуты до возвращения, – крикнул от двери помощник.
Ольга сфотографировала свою строку сметы и повернула ко мне экран: цифра стояла отдельно, рядом её фамилия.
– Снимок у меня, подпись у канала, строка моя, – она убрала телефон. – Порядок.
Я вернулся на площадку под хвост сюжета о мастерских и сел в прежнее гостевое кресло. Кресло то же, обивка та же. Только сидел в нём теперь автор будущей программы.
Ведущий дождался, пока я сяду, и открыл финальный сегмент.
– У канала новый проект, и представляет его наш сегодняшний гость, – он повернулся ко мне. – Тридцать секунд на название.
– Название пока полежит в папке. Вместо него – один вопрос вам. Как гостю моей будущей программы.
– Мне? – ведущий положил перед собой таймер. – Дерзко. Ладно, тридцать секунд ваши. Только отвечаю коротко, у меня сетка.
– У стойки короткие ответы в чести.
Я развернул кресло к нему, как к гостю у стойки.
– Что вы первым делом делаете после тяжёлого эфира?
– Честно? – он постучал по пустой чашке. – Ищу кофе. Мне его обещали ещё до начала программы.
– Тогда первый выпуск начнём с расследования этого исчезновения. Дело резонансное: подозреваемых много, мотив у всех один.
Зал засмеялся. Помощник за камерой торопливо поднял кофейник и показал в объектив, как вещественное доказательство.
– Приметы пропавшего, – подыграл ведущий. – Горячий, свежий и мой.
Я помолчал – ровно на той секунде, где гость решает, отвечать по листу или по-настоящему.
– И второй вопрос. Ради чего человек с вашей сеткой каждый раз снова выходит в эфир?
Ведущий посмотрел на лист с заготовленной подводкой к рекламе и перевернул его лицом вниз.
– Ради минуты, в которой собеседник говорит правду, – ответил он своим, живым голосом. – Такая минута стоит всего хронометража.
– Вот на ней программа и строится. Человек у стойки получает внимательный разговор, а бар помогает ему начать.
– Слушайте, – ведущий повертел в руках тот же лист. – Я ещё говорю или мой слот уже кончился?
– Кончился двадцать секунд назад. Так и работает внимательный разговор.
Он хмыкнул и поднял палец к экрану. Там встало: «Дмитрий Распутин – автор и ведущий пилота».
– Читаю вслух, – ведущий выдержал полсекунды. – Дмитрий Распутин – автор и ведущий пилота. Подтверждаете?
– Программа моя, и отвечаю за неё я, – сказал я прямо в камеру.
Публичная роль носителя зафиксирована: автор.
Кармическая привязка: 13% → 16%.
«Подорожала моя подпись, булочка. Ну и пусть: теперь под ней стоит моя работа».
Я держал взгляд в объективе столько, сколько держат тишину перед первым вопросом, и закончил кивком ведущему.
– Эфир благодарит автора, – ведущий приподнялся к залу.
– А я вас – за сетку, за таймер и за то, что резали меня заранее, на бумаге.
Этап завершён.
+100 опыта.
Поздравляем! Уровень 9. Опыт: 5/100.
«Девятый, булочка. Двадцать лет я ждал повышения от начальства, а тут – пожалуйста, с поздравлением и восклицательным знаком».
Зал аплодировал. Я собрал со стола обе отработанные карточки и принял овацию стоя – как принимают расчёт после длинной смены. Завтра меня ждала обычная смена в «Парусе»: лёд, стекло, вечерние разговоры. А в папке лежала моя собственная программа.
Последняя пауза этого вечера – выдержанная, моя – ушла вместе с картинкой на другие экраны города.
Один из этих экранов в тот же субботний вечер светился в квартире Сергея Павловича.
Он смотрел заключительный сегмент из кресла, с телефоном на подлокотнике, и уже собирался свернуть просмотр: программа шла к рекламе, а рекламу новых пилотов он знал наизусть по чужим сметам. На экране молодой человек вместо названия задал ведущему вопрос – и выдержал паузу. Длинную и дорогую, до самого предела, за которым монтажёр тянется к ножницам.
– Полсекунды можно было срезать, – Сергей Павлович бросил это экрану машинально, по старой привычке, – и замолчал.
Так, сидя в монтажной, он когда-то говорил одному-единственному ведущему. Тот отвечал, что пауза работает, – и оказывался прав.
Сергей Павлович прибавил звук и открыл на планшете старую запись: Лазарев за своим столом, вопрос гостю задан, а он держит тишину секунду дольше удобного. Одно лицо знакомое до последней морщинки у рта, другое молодое и чужое. Подражателей он перевидел десятки: те копировали паузу по хронике, как трюк. Этот держал её на живом собеседнике, перед ответом, которого сам ещё не знал.
На экране встал титр: «Дмитрий Распутин – автор и ведущий пилота». Сергей Павлович записал время фрагмента и фамилию из титра – две строки в блокнот телефона, аккуратно, как делал всю жизнь.
Ведущий завершил выпуск. Сергей Павлович нашёл контакт редакции в старых записях, где у него лежала половина городских телефонов, и набрал короткое сообщение:
«Познакомьте меня с автором пилота».
Отправил – и экран остался тихим. Он ещё раз запустил фрагмент с паузой, от вопроса до титра, и положил телефон рядом с собой экраном вверх. Подражатели приём выучивают. Этому он достался как-то иначе. А такому стоило посмотреть в глаза.
Глава 9
По понедельникам «Парус» закрыт, и этот понедельник я отдал бумагам. После обеда поехал в редакцию: по подписанному порядку проверенные материалы возвращались стороне. Пакет ждал меня на стойке охраны – копия приёмки с печатью, страница согласования с именем Седова, запись сверки с «Праздником», у каждой копии отметка о проверке. Плюс полный фрагмент эфира с отметкой времени. Охранник проводил бумаги взглядом, каким провожают чемодан с деньгами. Возврат закрыла круглая печать на ведомости. Расписался, убрал всё в папку, сунул её под мышку и вышел на улицу.
Дорога домой шла мимо «Пятого угла». Уже темнело, и свет из витрины ложился на тротуар жёлтыми полосами, из приоткрытой двери тянуло сиропом и разогретым кофе. За стеклом, на полке за стойкой, зияло пустое место – там, где стояли бутылки «Праздника». Управляющий переклеивал ценники, методично, как человек, у которого на такие дела отведён отдельный час недели. Поднял голову, узнал меня и кивнул через стекло – после чего вернулся к ценникам. Я прошёл мимо, оставив витрину за спиной. Полки освобождают раньше, чем кто-то что-то докажет, – вот и вся тихая цена: платят её без чеков и без свидетелей.
Дома вынул бумаги из тёмно-синей папки, в которой когда-то лежало «дело мёртвого тёзки»: папка сменила содержимое, сохранив цвет и привычку выживать. Разложил всё на кухонном столе – на том самом, где недавно через столешницу на меня смотрел ствол в руке Марины. Второй стакан с той ночи стоял в шкафу, где и положено стоять чужой посуде. У стола, между прочим, карьерный рост – от ствола к документам. Таким послужным списком мебель хвастается редко.
Субботнее «Жду» продержалось до конца эфира. На выходе из студии висело второе сообщение: «Не сегодня. Воскресенье через неделю, тринадцать ноль-ноль. Приду сама». Причину Марина оставила при себе. Я ответил «Записал» – и записал. Перенос у неё тоже ответ: значит, после эфира ей было что взвесить.
За спиной гудел холодильник. Кружка «Успешное утро» стояла лицом к стене: лицо Лазарева пока оставалось в запасе. Я развернул страницы веером, придвинул лампу ближе, и глаза сами нашли лист согласования – там, где имя стояло под обязательной закупкой у «Праздника».
Валерий Викторович Седов.
Дело о суррогате «Праздника»: возвратов с резолюцией сверху – 3. Источник сведений: майор Ковалёв. Срок дела: полгода.
Строки я перечитал дважды и стал ждать привычной издёвки. Булочка любила подавать такое под соусом – про мой уровень, про карму, про то, куда я лезу с десятью метрами ауры. Окно молчало. Сухой перечень, без процента удачи и без шпильки в скобках – как строка из протокола.
Именно это напугало сильнее любого сарказма. Когда булочка шутит, мир привычен. Когда булочка переходит на казённый язык, значит, шутки про этого человека у неё кончились.
«Это уже не бармен с фингалом против тамады в золотом пиджаке, – подумал я. – Это бармен против человека, на чьих бумагах трижды закрывали дело».
Плечи потяжелели – я понял, с кем имею дело. Три возврата, полгода работы, резолюции сверху: против такого выходят с бумагами и с тем, кто умеет их читать, а дикция здесь стоит на последнем месте. Субботний эфир вывел это имя на экран; теперь оно смотрело на меня со страницы.
Ждать чужого звонка означало отдать темп чужим рукам, а темп в этом деле стоил дороже всех страниц вместе взятых. Двадцать лет в эфире выучили меня одному: кто первым берёт микрофон, тот и задаёт вопрос. Второй эфир, если он случится, тоже начнётся с первого звонка – просто город об этом ещё не знал.
В одиннадцать вечера набрал номер. Трубку взяли после первого гудка. Майор ждал.
– Распутин, – сказал Ковалёв вместо приветствия.
– Майор. Имя Седова вы от меня уже слышали. Теперь у меня есть его подпись: страница согласования, где она стоит под обязательной закупкой у «Праздника». В субботу сеть сама подтвердила это в эфире.
На том конце повисла тишина. Начал отсчитывать про себя: одна, две, три… В прямом эфире за такую паузу Лазарева сняли бы с программы и увезли в архив вместе со стулом. У майора это, видимо, норма связи: семь секунд молчания – его «слышу и принимаю».
– Подпись мне знакома, – сказал он наконец. – Встречал на документах, которые возвращались ко мне с резолюцией «закрыть за отсутствием».
– Сколько раз возвращались?
– Достаточно, чтобы запомнить почерк. – На том конце шуршала бумага, щёлкнула крышка термоса. – Субботу я смотрел. Сеть поправила свою фразу сама, при свидетелях. Это дорогого стоит.
– Значит, имя в городе уже прозвучало.
– Прозвучало. И забрать его обратно сеть не сможет. – Он хрустнул страницей. – Что предлагаешь?
– Завтра утром привезу пакет лично. Копии проверены, у каждой отметка. И запись эфира.
– Пакет целиком или часть?
– Целиком. С описью – перечислю при вас.
– Голову, смотрю, ты так и не бережёшь. Понимаешь теперь, на кого выходишь?
– По документам – на подпись. По городу – на имя из эфира. Дальше пусть говорит пакет.
– Приезжай. С документами. Один – ни клубных провожатых, ни людей Армена.
– Один так один.
– Пропуск закажу на твою фамилию, номер запиши. – Он продиктовал его, как диктуют номер протокола. – На проходной назовёшь. Охрана тебя уже видела, теперь пусть запомнит по бумаге. Привыкают у нас постепенно.
– К привычкам у меня талант, майор. Ко мне сейчас весь город привыкает.
– Привыкнут. – Майор, кажется, усмехнулся. – Во сколько подъедешь?
– К девяти. До начала чужого дня.
– Подойдёт. У меня к девяти как раз кофе. – Пауза вышла короче первой, но плотнее. – И слушай сюда, Распутин. Бумаги я приму. Дальше – по порядку, шаг за шагом. Через ступеньки это дело прыгать не будет.
Он отключился первым, без прощания – как и в прошлый раз. Я положил телефон на стол и посмотрел на бумаги.
Номер записал на обороте распечатанного снимка – того самого листа обязательства, где поверх зачёркнутого «любимца публики» стояло «должник». Оригинал хранился у Марины, снимки остались у меня, и оборот этого листа оказался единственным чистым местом на всём столе.
«Долг и майор на одном листе, – подумал я. – Хоть в чём-то у меня порядок».
Утро вторника началось с проходной. Охранник сверил номер пропуска со списком и задержал на мне взгляд: запоминал лицо, на этот раз под запись. Кабинет Ковалёва я помнил с прошлого раза – конец коридора, облупленная табличка, из-за двери – шорох бумаги и гул чужих голосов. Мимо прошёл сотрудник со стопкой папок и бормотал под нос номера дел, как кассир пересчитывает сдачу.
Внутри пахло пылью и старым табаком. Окно выходило во двор; на подоконнике доживал засохший фикус – по виду, резолюцию о поливе он ждал уже несколько лет. Пепельница на краю стола была забита окурками без фильтра: майор экономил даже на фильтрах. Папки, как и в прошлый раз, лежали стопками потолще моей, и Ковалёв, чтобы принять мой пакет, разгрёб на столе место – как расчищают площадку под новый дом.
– Садись, Распутин. – Ковалёв из-за стола не встал. – Кофе будешь?
– Буду. Сахар у вас, судя по пепельнице, в дефиците.
– Без сахара. Другого здесь не держат. – Он разлил кофе по двум чашкам и принял пакет. – Показывай.
– Опись, как обещал. – Я выкладывал листы по одному. – Копия приёмки с печатью. Страница согласования. Запись сверки, расшифровка отдельно. Фрагмент эфира с отметкой времени.
– Медленнее, Распутин. Я тебе не стенографистка.
– Простите, профессиональное. У меня в эфире на опись давали четыре секунды.
– У меня на опись дают протокол. – Он записывал за мной каждый лист. – Расшифровку кто делал?
– Сам. Каждую паузу отметил.
– Паузы мне зачем?
– Паузы врут меньше слов. Где человек думает, там у него и правда.
– Это ты по телевизору выучил?
– За стойкой. Там паузы дешевле, зато их больше.
Страницу согласования майор читал медленно, как читают подписанные показания: строку за строкой, потом ещё раз, шевеля губами. Я отхлебнул кофе. Горький до скрипа: язык сразу вспомнил стамбульскую джезву из прошлой жизни. За окном во дворе грузили коробки в чью-то машину; звук доходил приглушённый, будто и его завернули в папку.
Майор ОБЭП Ковалёв. Ожидание: документ, который не умрёт за ночь.
Готовность возобновить дело: 34%. Условие: ответ согласующего при городе.
«Треть майора, булочка. Остальные две трети спят у него в столе и ждут, переживёт ли бумага хотя бы одну ночь».
– Седов. – Ковалёв отложил страницу. – Не хозяин сети. Седов – согласующий. Но согласующий такого уровня, что без его подписи «Праздник» не получает в этот город ни одной поставки. – Он отхлебнул свой кофе. – Это уже не Эдик. Эдик – голова на блюде, которое приносят, когда подают основное.
– А Седов?
– Седов – тот, кто решает, подавать ли вообще. Резолюции «закрыть за отсутствием» на его документах я видел трижды. Это мои слова, Распутин, моя версия. В суде их не цитируй.
– Цитировать буду только экран.
– Экран – это хорошо. – Он посмотрел на пакет. – Дело по «Празднику» ты помнишь: полгода, три раза наверх, три раза обратно. А материал на Эдика и вовсе потерялся за ночь, вместе с объяснениями свидетелей. Теперь понимаешь, почему я не прыгаю?




























