Текст книги "Система Распутина. Том 2 (СИ)"
Автор книги: Дмитрий Бурдин
Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
На улице снег скрипел. Мы дошли до поворота, где она обычно говорила «до завтра» и уходила налево. Она не сказала «до завтра». Она остановилась, посмотрела на меня – и взяла меня за руку. Сама. Тем же жестом, что в понедельник в подсобке: пальцы под мои пальцы, ладонь тёплая, решительная, чужая рука, которая знает, что делает.
– Сняли? – спросила она.
– Сняли.
– Ничего не поменялось, – сказала она.
Она не просила меня подтвердить или объяснить это. Просто держала за руку.
– Ничего, – согласился я.
Она пошла налево, и я стоял и смотрел ей вслед, пока фигура не растворилась в снегу, и думал, что в понедельник она сказала «знаю только, что остаюсь», а сегодня обошлась тремя словами – и взяла меня за руку.
В воскресенье был тихий день. Субботу я пережил без Ольги – она по субботам не работала, я привык, но не полюбил, – а в воскресенье она вышла, и зал снова стал собой. Воскресный народ: семьи после обеда, одинокие с книгами, пара стариков, которые заказывали один чай на двоих и сидели над ним два часа, – я им подливал кипяток молча, и они молча кивали, у нас был договор.
Алиса вошла в пятом часу.
Она села туда же, где сидела в самый первый вечер – в конец стойки, на табурет у окна. Тогда она пришла с мокрыми волосами и плакала про пять лет и измену; теперь на её воротнике был снег, а глаза были сухие и спокойные – человек пришёл, а не упал.
– Американо, – сказала она. – Как тогда. С солью.
Я сделал как тогда: Campari, вермут, содовая, лёд, половина кромки – с лаймом и солью. Поставил перед ней на салфетку. Она провела пальцем по солёному краю – медленно, от начала до конца полукруга – и не стала пить. Соль осталась у неё на коже, она посмотрела на неё и стряхнула.
– Думала, вернусь сюда – и всё вернётся, – сказала она. – Глупо, да. Мне даже неплохо. Просто… надо было.
– Возвращаться сюда – неглупо, – сказал я. – Сюда все возвращаются. Вопрос, зачем.
– Вот и я спрашиваю – зачем. – Она наконец отпила. Поморщилась – от горького, – и улыбнулась. – Ты тогда сказал: пожелай ему что-нибудь неизлечимое, но эстетически заметное. Я неделю ходила и придумывала, что бы такое пожелать. Лучший вариант: икота в опере. Только у него.
– Сильный вариант, – сказал я. – Эстетически заметный.
– А потом перестала придумывать. Поняла, что думаю не про него. – Она покрутила бокал. – Я знала, что ты не мой. Давно знала, наверное, с того вечера, как ты меня в такси посадил и не сел рядом. Но мне нужно было услышать это от тебя. Один раз, честно, без вот этого всего, – она обвела рукой стойку, – без фокусов ведущего.
Ольга была у кассы. Она не смотрела на нас – она вообще умела не смотреть так, что это было видно, – но разговор был при ней, и я не собирался его прятать. Мы теперь работали по бумагам.
– Хорошо, – сказал я. – Без фокусов. Ты острая, живая и сильная. Ты дошла до бара в слезах, а через час смеялась – я таких людей по пальцам пересчитаю. Тебе нужен тот, кто будет удивляться тебе каждый день. Каждый. А я своё удивление растратил в прошлой жизни.
– В прошлой жизни, – повторила она, и я по её глазам понял: она приняла это как житейское – как «я старый для этого», как «у меня был тяжёлый брак». Пусть. Это и было житейское. – Обидно, что ты прав. Ты всегда прав, когда говоришь неприятное вежливо.
– Я бармен, – сказал я. – Это единственное, что я умею лучше всех в этом зале.
– Неправда, – сказала она. – Ты ещё умеешь отправить человека домой так, что наутро он не ненавидит ни себя, ни тебя.
– Это коммерческая тайна.
Она засмеялась – тем смехом, каким смеются над прощанием: коротко и не больно. Допила половину бокала. Потом посмотрела на дверь – я тоже посмотрел, потому что она смотрела так, как смотрят на часы.
– Он сейчас придёт, – сказала Алиса. – Я хочу, чтобы ты его увидел. Не для проверки – не делай это лицо, – просто… ты был началом. Пусть увидит начало.
Дверь открылась через пять минут. Вошёл молодой человек в очках, с книгой под мышкой, – книгу он держал так, как держат вещь, без которой выходить нельзя: не читают, но носят. Он оглядел зал с тем осторожным интересом, с каким люди осматривают чужую квартиру, и увидел Алису – и лицо у него стало такое, что я сразу понял: удивляться он умеет. Каждый день. У него это было написано.
– Лёша, – сказала Алиса, и он подошёл, и она взяла его под руку прямо у стойки. – Это Дима. Дима, это Лёша. Мы познакомились на курсах акварели – он пришёл научиться рисовать воду и до сих пор не научился, зато научился перезванивать. Он, в отличие от некоторых, перезванивает. И он не читает людей по лицам – он учится читать меня.
– Здравствуйте, – сказал Лёша. Книгу он переложил под другую мышку, чтобы протянуть руку, и чуть не уронил её, и не уронил. – Алиса много про вас рассказывала. Про этот бар. Про… – он запнулся, подбирая слово, и нашёл честное: – про то, что тут воду не жалели.
– Воду не жалеем, – сказал я. – Садитесь.
Они сели. Лёша снял очки, протёр их – они запотели с мороза, – и снова надел, и в этой простой последовательности было что-то надёжное: человек, который протирает очки, прежде чем смотреть, обычно смотрит долго.
– Акварель, – сказал я. – А по жизни?
– Архитектор, – сказал Лёша. – Молодой. Это значит: рисую в основном лестницы и пожарные выходы. Но лестницы тоже надо любить.
– Лестницы – честная работа, – сказал я.
Я достал два бокала. Бурбон и горький аперитив поровну, вермут, лёд. Работал не спеша – они не торопились: Алиса показывала Лёше бар, как показывают старый двор, где выросла, – вот тут я сидела, вот тут стойка, вот это окно. Он слушал. Он умел слушать, это видно сразу: он не кивал в такт, он замолкал целиком.
Три капли розмарина. Цедра над спичкой – вспыхнула, пахнуло. Я подал оба бокала.
Ольга поймала мой взгляд, кивнула на два бокала и пробила их как угощение.
– За счёт заведения, – сказал я. – Заведение поздравляет Алису: она нашла того, кто удивляется.
Алиса посмотрела на меня поверх бокала – и в этот раз выпила первой, не проводя пальцем по соли, потому что соли не было: бульбуль не носит соли, он носит корицу и дым, он для других случаев. Для этого случая.
– Вкусно, – сказал Лёша осторожно, с достоинством человека, который не разбирается, но уважает. – Это… местный?
– Авторский, – сказала Алиса. – Дмитрия Распутина. Запоминай: тебе теперь есть куда водить меня.
– Запомнил, – сказал Лёша, и по голосу было слышно, что запомнил.
Они просидели ещё с полчаса. Алиса рассказала ему про неизлечимое, но эстетически заметное – он смеялся и предложил своё: чтобы у её бывшего навсегда пропало чувство меры в соцсетях. Вариант был слабоват, но добрый, и Алиса оценила: «Учись, пока я жива». Ольга принесла им орешки – просто поставила вазочку, ничего не сказав, и Алиса сказала ей «спасибо» особенным тоном, каким женщины благодарят друг друга за то, что не проговаривается.
Платить за угощение не положено, но Алиса оставила под бокалом деньги – я сделал вид, что не заметил, а потом положил их в чаевые, потому что отказать ей в этом было бы отнять у неё последний жест. Они поднялись. Лёша надел её пальто на неё – неловко, сначала не тот рукав, – и она позволила ему это неуклюжество, и это было лучшее, что я видел за день.
У двери Алиса обернулась. Зал был тёплый, дверь – холодная, она стояла между.
– Спасибо, – сказала она. – За «эстетически заметное» тоже.
– Обращайтесь, – сказал я.
Лёша мне помахал. Неловко – как машут люди, которые не привыкли махать: рука поднялась, не знала, что делать дальше, и опустилась. Я помахал в ответ, тоже не очень привыкший. Дверь закрылась. На стойке остались два бокала с остатком корицы и дыма.
Ольга подошла сзади и положила мне ладонь на плечо. Просто положила и оставила – тёплую, рабочую ладонь, которой только что подавали орешки и сверяли кассу. Мы постояли так, глядя на дверь, за которой уехало одно недосказанное, и на пустые бокалы, которые ждали мытья.
– Две гостьи за выходные, – сказала Ольга. – Одна вернула долг, другая вернула жест.
– И обе ушли с чистой кассой, – сказал я.
– Это потому что у нас хороший бар, – сказала она и пошла мыть бокалы.
Я остался за стойкой. Воскресенье шло к вечеру, старики над чаем договорились до конца, снег за окном посерел, готовясь стать ночью. Я взял бокалы Алисы и Лёши и подумал, что работа моя в сущности простая: налить, выслушать, не мешать. Иногда ещё – отодвинуть стул. Иногда – сказать честно. Редко, очень редко – дождаться, когда кто-то сам возьмёт тебя за руку, и убедиться, что ничего не поменялось.
Ничего не поменялось. Я смыл остатки, вытер стойку и стал ждать вечерних гостей.
Глава 21
Михалыч позвонил в понедельник, ближе к обеду, когда я дома собирал ящик с выездным барным инвентарём и думал, что день обещает быть скучным, как инструкция на коробке.
– Распутин, – сказал он без приветствия. – В среду Тимур с Катей уезжают. В Питер, как договаривались. Завтра вечером ужинаем у меня. Только свои. Будь.
Не «приходи, если сможешь». Будь. Я уже открыл рот сказать, что у меня вторник и среда в расписании – после эфира мне подкинули смен, и я честно эти смены отрабатывал, – но Михалыч, видимо, услышал паузу и опередил:
– Про смену твою знаю. Не исчезай с назначенной – я так не договариваюсь. Реши сам.
И отключился.
Решил сам я быстро. Ольга выслушала и согласилась выйти во вторник дополнительно. Соколова подтвердила замену и предупредила, что четверг всё равно за нами обоими. За лишний выход с Ольгой рассчитаемся отдельно. Гоги, узнав, куда и зачем я отпрашиваюсь, перестал делать вид, что ему всё равно.
– У Михалыча проводы? – Он повертел в руках полотенце. – Скажешь – стол от меня. Повар придёт, всё сделает. Хачапури, хинкали, сациви. Чтобы не стыдно было.
– Гоги, там «только свои».
– Повар – не гость. Повар – уважение. – Он сказал это так, что спорить не вышло.
Во вторник к вечеру подморозило. Снег лежал вдоль дорог серыми отвалами, хрустел под подошвами. Я добирался в район Михалыча на такси, и водитель, услышав адрес, покосился на меня в зеркало, но ничего не спросил. Умный человек.
Дом я представлял себе примерно таким, каким он и оказался: кирпичный, добротный, без дворцовых глупостей, за высоким забором. У ворот меня встретил парень в тёплой куртке – не тот, что тогда, на Лесной, но с той же привычкой смотреть чуть правее твоего лица, – проверил по списку, позвонил, и только потом калитка открылась. Охрана никуда не делась. Просто дома у Михалыча она вела себя тихо, как приличная прислуга: присутствует, но не дышит в спину.
Во дворе расчищенные дорожки, старая груша в снегу, собачья будка, из которой на меня посмотрел пёс с мордой сторожевого профсоюза и лаять не стал – видимо, я был в списке даже у него.
Михалыч открыл сам. В свитере. Без пиджака, без баса, которым он обычно давил пространство вокруг себя. Просто грузный пожилой человек с большими руками, который сказал:
– Заходи. Разувайся. Тапки там.
И вот это «тапки там» сделало со мной больше, чем все его ресторанные речи вместе взятые.
Дом внутри был тёплый и жилой – не музей, не показуха. Дерево, книги, на подоконнике герань, которую явно не дизайнер ставил. Пахло так, что я на секунду закрыл глаза: тесто с сыром, специи, что-то тушёное. Повар от Гоги – худой, молчаливый, с удивительно спокойными руками – хозяйничал на кухне, как у себя, и Гоги был прав: это было уважение, а не обслуживание.
За столом уже сидели все. Тимур и Катя – рядом, и у обоих вид людей, которые завтра уезжают: чуть подрагивает свет в глазах, как у лампы перед скачком напряжения. Профессор в своём вечном твидовом пиджаке, очки, выправка – дома у Михалыча он выглядел человеком, который зашёл к старому знакомому и разрешил себе сесть прямо, но расслабленно. Армен Возрикович разливал по стаканам вино из глиняного кувшина – ещё два кувшина стояли в ряд у его локтя, как маленькая вернисажная выставка.
– Дмитрий! Садись, садись. Вино моё, кувшины мои, – он постучал по глине, и она отозвалась глухо и честно. – Алкоголь чистый. С накладными, если кто не верит!
– Верим, Армен Возрикович. Куда мы денемся.
Михалыч сел во главе стола. Место хозяина, место главы – как ни назови. Но охраны рядом не было, баса не было, и наколка на пальцах – синяя, старая, выцветшая – лежала на скатерти рядом с вилкой, как вещь, которую не прячут у себя дома. «ГАЛЯ». Я сел сбоку, куда указали. Гость. Не ведущий, не тамада, не человек с микрофоном. Гость.
Тимур мне кивнул через стол – коротко, по-свойски, как кивают человеку, который уже ничего не должен доказывать. Катя улыбнулась и спросила, как «Парус», и выслушала ответ не из вежливости: она умела слушать так, что хотелось рассказывать дальше. Я рассказал про новое меню Гоги, про то, что повара его к нам теперь ходят с гордостью послов, и Армен тут же поддакнул, что «нормальная кухня – это дипломатия, Дмитрий, ты ешь – и уже друзья».
Профессор разглядывал кувшин Армена с интересом человека, который оценивает незнакомую методику.
– Глина, – сказал он. – Правильно. Стекло вино наряжает, а глина хранит.
– Вот! – Армен поднял палец. – Профессор понимает. Стекло – витрина. Глина – подвал.
Первый тост был Михалыча. Короткий, без надрыва: «За тех, кто уезжает. Чтобы приезжали». Выпили. Хачапури повар вынес ещё дымящиеся, с корочкой, которая трескалась под ножом, как тонкий лёд на луже. Тимур отрезал кусок, подумал и положил половину на тарелку Кати – не глядя, привычным движением. Я заметил, что Михалыч это тоже заметил. И ничего не сказал. Просто ел дальше, но челюсть у него разжалась.
Первый кувшин ушёл на разговор об отъезде. Катя рассказывала, что сняли квартиру у знакомых знакомых, на Петроградке, что окна выходят во двор-колодец и она уже придумала, куда поставит стол. Тимур сказал, что первые три месяца будет «играть где придётся и писать ночами», и сказал это так, будто ему пообещали праздник, а не три месяца безденежья. Профессор слушал дочь и не перебивал – только один раз, когда Катя упомянула, что устроится «куда-нибудь», он поднял палец и сказал:
– Никуда-нибудь. У тебя профессия. – И, помолчав, добавил: – Но сначала – поселиться. Обжиться. Порядок важен.
– Вот видишь, – сказала Катя Тимуру. – Я же говорила: папа разрешает.
– Я не разрешаю, – ответил профессор. – Я констатирую.
Армен рассказал, что молодым он отправляет в Питер «ящик нормального алкоголя», потому что «там туман, там промозглость, там надо согреваться по-человечески». Михалыч ел мало, в основном слушал. Я ловил себя на том, что впервые вижу его таким: не на переговорах, не в ресторане среди своих людей, не на свадьбе, где он всё равно оставался кем-то вроде хозяина поляны. Дома он был старше. И легче. Как человек, который снял пиджак не только с плеч.
Хинкали подавали горячими, и Тимур, забыв все правила, схватил первый, обжёгся и выругался шёпотом. Катя рассмеялась. Михалыч посмотрел на внука долгим взглядом – не строгим, а таким, каким смотрят, когда запоминают.
– Ты дома, – сказал он. – Можно ругаться.
– Я дома уже почти не буду, дед.
Тимур сказал это не жалобно. Просто констатировал. Как его тесть. И Михалыч кивнул – принял.
Второй кувшин Армен открыл с церемонией: повертел, понюхал горлышко, одобрительно щёлкнул языком. Вино было тёмное, тёплое, с кислинкой, которая не кусалась, а грела изнутри. За окном пошёл снег – медленный, крупный, такой бывает, когда мороз только-только набирает силу.
И тогда Михалыч сказал – тихо, не поворачиваясь ни к кому конкретно:
– На свадьбе ты про внука всё сказал. И про свата. – Он повертел стакан в пальцах. – А про меня промолчал.
Стол не замер – нет, наоборот, все сделали вид, что заняты едой. Только Тимур поднял глаза.
– Ещё на Лесной, – Михалыч смотрел теперь на меня, – ты мне про Галю сказал. Угадал, что любил. – Пауза. – А что было дальше, не знаешь.
Это не было вопросом. Это было предложение: спроси. И я сделал единственное, что умею делать хорошо. Не стал подбирать тост, не стал украшать. Спросил одно:
– Расскажете, кто она была?
И замолчал. И держал паузу, как держат ноту – не затягивая, а давая ей прозвучать до конца. Молчание было долгим. Слышно было, как на кухне повар опускает крышку на кастрюлю, как снег шуршит по стеклу. Тимур смотрел на деда. Профессор снял очки и стал их протирать – я заметил, что делает он это всегда, когда хочет не смотреть прямо. Катя положила ладонь на руку Тимура.
Михалыч допил вино. Не залпом – по-деловому, как подписывают бумагу. И рассказал.
– Двадцать мне было. Галя – девятнадцать. Соседи были, по улице напротив. – Он усмехнулся краем рта. – Я тогда уже был при деле. Думал – серьёзный. Думал – она никуда не денется, она же вот она, через дорогу живёт.
Она уехала. В Ленинград, учиться – поступила, какие-то у неё были тогда способности, о которых он до сих пор говорил с уважением человека, который сам никуда не поступал. Звала с собой. «Поехали, Миша. Ну что ты тут?» А он остался. При деле. Дела тогда были такие, что от них не отходят в отпуск. Он писал письма. Она отвечала – сначала часто, потом реже. Он не сердился: учёба, город большой, жизнь.
– А потом пришло письмо, – сказал Михалыч. – Конверт тонкий. Я ещё обрадовался – зима начиналась, думал – к праздникам зовёт. А там фотография. Свадебная. Она в белом, рядом человек в костюме. Незнакомый. Под руку её держит. И написано: «Миша, прости. Я ждала, сколько могла. Ты так и не приехал».
Он замолчал. Снег за окном стал гуще.
– Я той зимой и сделал. – Он поднял руку, пальцами к себе, и посмотрел на синие буквы так, будто видел их впервые за долгие годы. – Сам. Не мастера звал. Чтобы больно было и чтобы осталось. Дурак был. Думал – так она при мне останется.
Тимур не дышал. Я – профессионал, я всю жизнь работал с чужими паузами – сидел и чувствовал, как у меня внутри что-то медленно садится на место, как дверь, которую долго не могли закрыть.
– Замужем она, надо думать, и была счастлива, – Михалыч пожал плечами. – Я не проверял. Не искал. Не караулил под окнами. Это у нас не водится – что упустил, то упустил. Назад не ходят.
Он повернулся к внуку.
– Я потому тебя и отпустил. – Голос стал жёстче, вернулся почти тот, ресторанный, но только почти. – Чтобы у тебя такой на руке не было.
Тимур встал. Обошёл стол – молодой, длинный, с растрепанными волосами, весь дрожащий, как струна, – и обнял деда. Молча. Крепко. Михалыч секунду сидел неподвижно, а потом поднял свою большую руку и хлопнул внука по спине – тяжело, гулко, как хлопают тех, кого признали. Не погладил. Хлопнул.
– Сядь, – сказал он. – Вино остынет.
Никто не рассмеялся, но всем стало можно дышать. Профессор надел очки, посмотрел поверх них на Михалыча – долго, внимательно, как смотрят на работу, которую наконец можно принять, – и тихо, почти про себя, сказал:
– Вот теперь всё сдано.
Армен поднял кувшин и разлил остатки по стаканам – всем поровну, до капли, как делят что-то важное.
Повар внёс сациви. Разговор пошёл дальше – осторожно, как идут по насту, не зная, выдержит ли. Наст выдержал. Тимур спросил деда, что тот будет делать один, и Михалыч ответил: «То же, что и делал. Дело старости не знает». Катя пообещала звонить каждое воскресенье и выдержала под дедовским взглядом: «Каждое – не надо. Как получится. Но не реже, чем я тебя вижу сейчас». Профессор сказал, что Питер – город суровый, но честный с теми, кто приезжает работать, и что он, со своей стороны, «проверит список литературы» у Тимура перед отъездом. Тимур вздохнул, но улыбнулся.
Армен рассказал, как сам первый раз ездил в Питер – молодым, по делам, и как стоял на мосту и не мог понять, почему город серый, а уходить из него не хочется. «Там думать хорошо, – сказал он. – Сыро, холодно, а голова работает. Может, вода такая». Катя сказала, что они с Тимуром уже спорили, кто из них первым простудится, и заключили пари на домашний ужин. Профессор заметил, что пари на еду – единственный вид пари, который он признаёт научно состоятельным.
Михалыч слушал, и я видел: ему было хорошо и плохо одновременно, и он не прятал ни того, ни другого. Один раз он посмотрел на пустой стул у стены – стул, за которым, видимо, когда-то кто-то сидел, – и перевёл взгляд обратно на внука. Быстро, деловито, как человек, который не позволяет себе задерживаться в дверях прошлого.
– Ешь, Распутин, – сказал он, поймав мой взгляд. – Ты сегодня не работаешь.
Вот так, одной фразой, он поставил меня на место гостя – и я впервые за вечер понял, что место это мне подходит.
А потом Михалыч посмотрел на меня. Без пафоса, за столом, между сациви и третьим, нетронутым пока кувшином.
– Ты у меня ничего не берёшь, – сказал он. – Свадьбу сделал. Тост договорил. Внука мне вернул. – Он кивнул на Тимура, хотя Тимур никуда не пропадал, и все поняли, что речь не о географии. – Проси.
Вот тут надо было не ошибиться. Я чувствовал это кожей, как чувствуют сквозняк под дверью. Проси – и любая просьба будет выполнена. Город, должность, телефон, по которому решают. Всё, что в этом мире называется «взять своё». И всё, что я заработал бы этой просьбой, было бы не моё. Подарок, который носишь, как чужой пиджак: тёплый, но рукава не твоей длины.
Я покачал головой.
– Город не возьму, Михалыч. И должность не возьму. – Я смотрел ему в глаза, потому что с такими вещами не шутят в стол. – Хочу своё дело. Бар. Под своим именем. Небольшой, честный, чтобы я в нём от пола до вывески сам. Подарком – не возьму. А партнёром – возьму.
Стол слушал. Даже повар на кухне перестал греметь.
– Партнёром, – повторил Михалыч. Не вопросительно. Прикидывал слово на вес. – Партнёр – это значит, я вкладываю, а ты делаешь?
– Это значит, вы вкладываете, я делаю, и вы получаете долю и отчёт, а не благодарность и удар в спину. Доли, смета, учредитель – всё по бумагам. Чтобы вы могли в любой день прийти и проверить. И чтобы я мог в любой день прийти к вам и не чувствовать себя должником.
Михалыч усмехнулся и подвинул ко мне свой стакан.
– Партнёр так партнёр. – Он стукнул пальцем по столу, ровно один раз. – Принеси смету. Как на свадьбу. Я её читаю лучше, чем ты думаешь.
– Я никогда не думал, что вы плохо читаете сметы, Михалыч.
– Вот и не думай дальше.
Армен поднял кувшин – торжественно, как поднимают знамя.
– Алкоголь мой! Чистый. С накладными. Бар без нормального алкоголя – это не бар, это буфет в поликлинике. – Он перевёл дух. – Я первый поставщик. Первый и любимый. Записывай, Дмитрий.
– Записал, Армен Возрикович. С накладными.
Катя смеялась. Тимур смотрел на меня с новым выражением – не благодарностью даже, а чем-то вроде коллегиального признания: человек, который просит смету вместо подарка, говорил на его языке. Профессор промолчал, но, прощаясь потом, пожал мне руку двумя руками, что у него, подозреваю, означало высший балл.
Я допил вино. Оно было честное, как всё в этот вечер. И я поймал себя на простой мысли – не красивой, не микрофонной, а рабочей: последний мой долг был теперь перед самим собой. Не перед отделом, не перед заказчиками, не перед чужими ожиданиями. Перед собой. И закрыть его можно было только делом. Своим. Со сметой, которую читают. С вывеской, которую не снимут по чужому звонку.
Ещё надо будет поговорить с Ольгой. По-настоящему поговорить – не между сменами, не на бегу. Без неё это дело не начнётся, и я это знал, как знают, что завтра наступит среда. Сперва я принесу домой предложение, а не решение за нас обоих.
Разъезжались по-разному. Профессор с Тимуром и Катей – на одной машине, им ещё чемоданы дособирать. Армена увозили с тремя пустыми кувшинами, которые он нёс, как уставы. Михалыч вышел меня проводить – один, в том же свитере, встал на крыльце, и снег садился ему на плечи.
– Распутин, – сказал он уже у калитки. – На Лесной ты спросил – Галю же я любил. – Пауза. – А я не ответил тогда. Смеялся. Теперь отвечаю: любил. Всё, вопрос закрыт.
Калитка закрылась. Парень в тёплой куртке кивнул мне на прощание – впервые посмотрев не чуть правее лица, а прямо в глаза. Пёс в будке проводил меня взглядом и не лаял.
Я шёл по подмёрзшему снегу к дороге, где должно было ждать такси, и снег скрипел под ногами, как скрипит мел, когда пишут что-то новое на старой доске.
Завтра Тимур с Катей уедут в Питер. Когда-то этот город назывался иначе, и в него уехала девушка Галя, и один двадцатилетний парень остался при деле. Теперь в него едут двое молодых – вместе, с квартирой на Петроградке и ящиком вина от Армена. Город тот же. Люди научились.
А я пойду считать смету.
Глава 22
Через неделю после проводов Нина Александровна позвонила днём и сказала коротко:
– В воскресенье, после закрытия. Я отведу вам комнату. Приходите все, кого называл.
Комната оказалась на втором этаже «Паруса», в дальнем коридоре за гардеробом, – я о ней раньше и не подозревал. Не кабинет даже, а что-то вроде бывшей костюмерной: длинный стол, восемь стульев, зеркало в полстены, закрытое фанерой, и окно во внутренний дворик. Когда мы поднялись, клуб внизу уже отгремел: уборка закончилась, свет в зале погас, последние такси увезли своих. За окном лежал снег – не первый этой зимой, но ещё чистый, не вытоптанный.
Мы расселись. Михалыч – во главе стола, сам собой, без приглашения, тяжёлые руки положил на столешницу, и от этого стол сразу стал похож на конторку. Рядом Армен Возрикович, аккуратный, с тонкой папкой. Глеб с ноутбуком, который он тут же открыл и тут же закрыл, потому что разговор был не про экран. Костя притихший – он ещё не понимал, зачем его позвали. Нина Александровна села у двери, хозяйкой на своей территории. Ольга – напротив меня. На виду у всех, как и договаривались.
Я разложил на столе смету. Писал её так же, как когда-то писал смету на свадьбу Тимура и Кати: строка, цифра, строка, цифра, без красивостей, чтобы любой мог ткнуть пальцем и спросить – а это почём. Рядом – эскизы, которые мы с Ольгой чертили три вечера у неё на кухне.
– Говорить буду коротко, – сказал я. – Бар. Не клуб, не ресторан. Двадцать два места, стойка на восемь. У стойки – программа городского канала: гость выбирает вкус, приходит к своему решению, а бар помогает ему начать разговор. Съёмки не мешают залу, зал не мешает съёмкам – для этого стойка строится так, а не иначе. Вот почему в смете две строки подряд: дерево и кабель.
– Название, – сказал Михалыч. Он не спросил. Он велел.
– «Распутин».
В комнате стало тихо ровно на один удар сердца. Глеб фыркнул и удержался. Армен Возрикович поднял бровь. Ольга смотрела на меня и не двигалась – она знала эту строку заранее, единственная из всех.
– Это имя мне досталось, – сказал я. – Теперь я его выбрал.
И это была правда, просто не вся. Вся правда звучала бы иначе: фамилия досталась мне вместе с жизнью, в которую меня внесли без спроса, и долгие месяцы я носил её как чужую вещь из багажа. Лазарев внутри меня молчал и слушал. Но за этим столом сидели люди, которые знали меня как Дмитрия Распутина, бармена «Паруса», ведущего одного пилота – и пусть так и остаётся. Имя не выбирают в паспорте. Его выбирают делом.
Михалыч первым взял смету. Читал долго, водил пальцем по строкам. Перед свадьбой внука он так же не пропускал ни одного расхода.
– Строка двенадцатая, – сказал он наконец. – «Подарок». Это что.
– Пережиток, – сказал я. – Первого разговора.
– Вычеркивай.
Он сам взял ручку, зачеркнул строку двумя движениями, размашисто, и на полях написал: «доля». Поднял на меня глаза.
– Я не дарю. Я вхожу. Доля и риск, как у всех за этим столом. Условия пропишем у юриста, и ты, Дмитрий, подписываешь сам, своей рукой, после того как прочтёшь дважды. И ещё. – Он постучал пальцем по эскизу. – Стойка восемь метров – это ты перегнул. Шесть с половиной, иначе в зале тесно и официантка будет материться по-черному.
– На шести с половиной станция не помещается, – сказала Ольга. Она говорила спокойно, но встала, обошла стол, перевернула эскиз и начертила на обороте: стойку, мойку, холодильник, лёд. – Смотрите. Восемь метров – не для красоты. Здесь станция шеф-бармена, здесь вторая, между ними мойка. Если стойку резать, мойка уезжает в торец, и я каждый вечер делаю лишние две тысячи шагов с мокрыми руками. Я отказываюсь от лишних шагов. Зато здесь, – она поставила точку, – убираем один столик из зала, и проход становится шире, чем был. Зал теряет два места и выигрывает официантку, которая не матерится.
Михалыч смотрел на её чертёж, потом на неё.
– А ты откуда знаешь про две тысячи шагов?
– Я их ходила, Михаил Васильевич. На каждой смене.
Он хмыкнул и отодвинул эскиз обратно ко мне:
– Восемь метров. Пиши.
Армен Возрикович заговорил, когда дошла очередь до алкоголя.
– Дядя, ты в прошлый раз сказал: чисто и с бумагами. Я записал, – я показал строку в смете. – Закупка у тебя. На каждую партию – накладные.
– На каждую, – он похлопал по своей тонкой папке. – Я принёс образец. Смотрите, как это выглядит: партия, сертификат, накладная, подпись. Все бумаги идут в вашу папку, ваша папка стоит у тебя в баре. Пришёл человек с проверкой – ты не объясняешь, ты открываешь папку. Это дешевле всего на свете – открывать папку.
– А если я захочу бочку, которой нет в твоих накладных? – спросил я.
– Захочешь – закажем через меня, с бумагами. Не через меня – сам ищи бумаги, но в бар без бумаг не входит ничего. – Он помолчал. – Мы друг друга давно знаем, Дима. Будем делать так, чтобы я за твой бар не краснел. И чтобы ты за мой товар не краснел.
Глеб ждал своей очереди, вертел ручку, и по нему было видно, что он держит что-то, что жжётся.
– Димон. Сначала не про деньги. Ты помнишь кино? – Он не стал уточнять, какое. За столом его поняли все, кто должен был понять. – Я говорил, что разберусь. Разобрался. Зам мой больше не зам. Уволил. Должен тебе за то кино – вот, считай, рассчитался первым взносом.
Он сказал это буднично, но ручку перестал вертеть. Я кивнул. Больше ничего не надо было сказать, и мы оба это знали.
– Теперь про деньги и технику. Камеры, свет, звук, трансляция на канал – это моё. Я беру участок целиком: оборудование, монтаж, людей. Ты с программой, Ольга со станцией, а у меня картинка. – Он повернулся к Косте. – И вот он будет стоять за камерой, а не я. Я пальцем покажу, он сделает.
– Командир, – сказал Костя мне, впервые за вечер разлепив губы. – Я согласен. У меня камера своя, архив свой, и коробочка моя белая, с антеннами, – помнишь, ещё в «Парусе» стояла – переезжает к тебе. Только одно условие. Снимаю гостей – только с их согласия, под запись, что они согласны. Трансляция – это программа. А личный разговор у стойки – это личный разговор. Его я не снимаю. Даже если ты попросишь.




























