Текст книги "Соперники по любви (СИ)"

Автор книги: Диана Эванс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Глава 21

Глава 21

Я просыпаюсь от того, что солнечный свет режет глаза даже сквозь закрытые веки, и от того, что тяжело дышать, потому что на мне лежит тяжелая рука, вроде бы чужая и одновременно такая родная, что сердце начинает биться в странном ритме, который никак не хочет выравниваться в нормальный человеческий пульс.

Я открываю глаза и первое, что вижу это его лицо. Спящее и очень расслабленное. Он уткнулся носом в подушку, волосы растрепаны и торчат в разные стороны, на щеке осталась складка от простыни, губы чуть приоткрыты, и он дышит ровно и глубоко, как человек, который наконец-то выспался после долгой дороги. И он такой... обычный. Не великий теннисист, не легенда, не тот, чьи портреты висят на стадионах по всему миру и чьи матчи собирают миллионы просмотров. Просто мужчина, просто Рауль, просто мой мужчина.

Тишина в номере стоит такая густая, что слышно буквально все – как за окном Мадрид медленно просыпается ото сна, где-то далеко сигналит машина, кто-то переговаривается на улице на быстром испанском, который я понимаю через слово, ветер шуршит листвой за стеклом, и даже слышно, как в ванной комнате капает вода из неплотно закрытого крана. Я лежу неподвижно и боюсь пошевелиться, потому что если пошевелюсь, он проснется, и тогда начнется реальность со всеми ее вопросами, ответами и последствиями, а я еще не готова к этой реальности, я хочу побыть здесь, в этом моменте, где еще нет ничего, кроме нас двоих, кроме этого утра, его дыхания и тепла его тела, прижимающегося к моему.

Я смотрю на него и думаю о том, как странно устроена жизнь. Три года назад я проснулась точно так же в номере отеля в Нью-Йорке, и тогда я сбежала, испугавшись. Тогда я решила, что так будет лучше для всех, а сейчас я лежу и понимаю, что три года, которые мы потеряли, это моя вина. Моя глупая, дурацкая, непростительная вина. И я не знаю, сможет ли он когда-нибудь простить меня по-настоящему, не просто на словах, а глубоко внутри, там, где живут настоящие обиды, которые не проходят годами.

Он просыпается сам. Чувствует, что я смотрю на него, наверное, люди всегда чувствуют такие вещи, когда между ними есть настоящая связь. Открывает мутные со сна глаза, сонные и несколько секунд просто моргает, пытаясь понять, где он находится и что вообще происходит, кто эта женщина рядом с ним и почему он здесь. А потом его взгляд фокусируется на мне, и я вижу этот момент, тот самый момент, когда он вспоминает все сразу: и ночь, и разговоры, и слезы, и ту страшную правду, которую я выложила ему, как карты на стол, без подготовки, пощады и без права на отсрочку.

– Привет, – шепчет он хрипло, голосом, который еще не проснулся до конца.

– Привет, – отвечаю я так же тихо.

Мы смотрим друг на друга и я не знаю, что говорить дальше, потому что ночью все было просто. Темнота скрывала лица, объятия согревали, а откровения всегда легче даются, когда не видишь реакции собеседника, когда можно спрятаться в полумраке и делать вид, что это не ты говоришь такие страшные вещи, это кто-то другой. А сейчас наступило долгожданное утро. Солнце безжалостно заливает комнату и между нами висит огромная правда, которую уже не спрячешь и не сделаешь вид, что ее не существует.

– Ты как? – спрашивает он, проводя пальцем по моей щеке и это прикосновение такое нежное, осторожное, будто я сделана из тончайшего стекла и могу разбиться от любого резкого движения.

– Не знаю, – отвечаю я честно, потому что врать ему больше не могу, потому что если я снова начну врать, то потеряю его навсегда, и это будет страшнее любых признаний. – Сама еще не поняла.

– Я тоже, – говорит он, и в его глазах я вижу отражение своих собственных чувств – растерянность, надежду, страх и любовь, которая все это перекрывает, как океанская волна накрывает маленький песчаный замок.

Он замолкает, просто смотрит на меня, и я вижу, как в его голове крутятся мысли – тяжелые, важные, те, что определят наше будущее, те, от которых зависит, сможем ли мы быть вместе или разойдемся, как корабли в море и на этот раз уже навсегда.

– Ксения, – говорит он наконец, и голос у него серьезный, без тени той легкости, с которой он обычно общается с журналистами или фанатами. – Я ночью много думал. Пока ты рассказывала про Матвея, про то, как ты рожала одна, про то, как боялась мне сказать, а потом, когда мы... потом, когда ты уснула, я лежал и думал.

– И к чему ты пришел? – спрашиваю я, хотя внутри все сжимается от страха услышать ответ.

– К тому, что я злюсь. – Он садится на кровати, отворачивается, проводит рукой по лицу, трет глаза так, будто хочет стереть с них пелену, мешающую видеть реальность. – Очень злюсь, если честно. На тебя, себя, да и на весь мир тоже. На то, что три года моей жизни прошли без моего сына, что я не видел, как он родился, как сделал первый шаг, как сказал первое слово. На то, что не держал его на руках крошечным, не купал в ванночке, не читал ему сказки на ночь.

Я молчу, потому что нечего сказать, потому что каждое его слово – правда, и эта правда бьет меня под дых, выбивает воздух из легких, заставляет глаза наполняться слезами, которые я пытаюсь сдержать, но с каждым его словом это становится все труднее. Он имеет право злиться, имеет право ненавидеть меня за это. Он имеет право встать и уйти прямо сейчас, и я ничего не смогу ему возразить.

– Но еще я понял, – продолжает он, и голос его становится тише, мягче, – что злость эта ничего не меняет. Что если я буду злиться и обвинять тебя, то потеряю еще больше времени, а времени у нас и так уже нет, три года украдены, и их не вернуть, как ни старайся. У нас есть сын и я не хочу пропустить больше ни дня. Ни одного дня без вас обоих.

Он поворачивается ко мне, берет мое лицо в ладони и я чувствую, как его пальцы чуть дрожат, наверное, от напряжения, от невысказанных слов и от всего того, что накопилось за эти годы.

– Я хочу его увидеть, Ксения. Как можно скорее. Я хочу посмотреть ему в глаза и понять, какой он, этот маленький человек, которого мы создали вместе в ту безумную нью-йоркскую ночь. Я хочу подержать его на руках, узнать, что он любит, чего боится, о чем мечтает. И я хочу, чтобы ты была рядом со мной всегда.

Глава 22

Глава 22

– Рауль... – начинаю я, но он зажимает мне рот пальцами, не давая сказать ни слова.

– Подожди, дай мне договорить, потому что если я сейчас не скажу все, что накопилось, то, наверное, лопну как воздушный шарик. Я понимаю, что это будет сложно. Я понимаю про прессу, про спонсоров, про всех этих людей, которые полезут в нашу жизнь с микрофонами и камерами, которые будут копаться в нашем прошлом, в нашем настоящем и нашем сыне. Но мне плевать. Пусть лезут. Пусть пишут что хотят, пусть придумывают небылицы, обсуждают каждое наше движение. Я проиграл три года. Больше я не проиграю ни дня.

У меня глаза снова на мокром месте, и я киваю, потому что говорить не могу, потому что горло перехватило спазмом, и если я открою рот, то разревусь в голос, а я не хочу плакать, я хочу быть сильной, хотя бы сейчас, когда ему нужна моя сила.

– А ты? – спрашивает он тише, и в его глазах появляется неуверенность, такая непривычная для него, всегда самоуверенного, всегда знающего, что он хочет и как это получить. – Ты хочешь, чтобы я был рядом? Ты хочешь, чтобы мы попробовали быть семьей?

– Глупый, – шепчу я, и голос срывается, потому что слезы все-таки текут по щекам, и я их не вытираю, пусть видит и знает, что я тоже чувствую, что я тоже живая и я тоже люблю. – Конечно, хочу. Я три года только об этом и мечтала. Каждую ночь, засыпая, я представляла, как ты приходишь, как мы вместе, как ты играешь с Матвеем, как мы завтракаем по утрам втроем. Я миллион раз порывалась тебе позвонить, написать, прилететь, но каждый раз останавливала себя, потому что боялась.

– Чего ты боялась? – спрашивает он, гладя меня по щеке, вытирая слезы большим пальцем.

– Что ты меня не простишь. Что ты скажешь, что я все испортила. Что ты посмотришь на меня с ненавистью и что это будет больнее, чем просто жить без тебя.

Он выдыхает так, будто сбрасывает с плеч огромный груз, который тащил неизвестно сколько времени. Притягивает меня к себе, обнимает крепко-крепко, до хруста в костях, и я чувствую, как он дышит, как бьется его сердце, он дрожит совсем чуть-чуть, но я чувствую, потому что мы сейчас одно целое.

– Тогда решено, – говорит он мне в макушку, и его голос звучит глухо, но твердо. – После турнира я лечу с тобой в Москву. Прямо сразу, как только закончится финал, если я до него дойду, или даже раньше, если вылечу. И мы скажем Матвею... скажем, что я его папа.

– А если он не поймет? – шепчу я, потому что это мой самый большой страх, то, что не дает мне спать по ночам все эти годы. – Если испугается? Если не захочет тебя принимать? Он же никогда не видел тебя, Рауль. Он знает только фотографии, которые я прятала, и видео, которые показывала тайком.

– Поймет, – он отстраняется чуть-чуть, чтобы заглянуть мне в глаза, и улыбается той самой улыбкой, от которой у меня сердце тает, как мороженое на солнце. – Я ему понравлюсь. Я умею находить общий язык с детьми, ты не переживай.

– Откуда ты умеешь? – недоверчиво спрашиваю я, хотя уже чувствую, как внутри разливается тепло от его уверенности.

– У сестры двое детей, я с ними нянчился с пеленок. И подгузники менял, и кашей кормил, и на горшок высаживал. Так что не боись, Воронова, справлюсь. Я мужчина опытный в этих делах.

Я смеюсь сквозь слезы, потому что он умудряется меня рассмешить в такой серьезный момент, и это так по-нашему, так по-раулевски – снимать напряжение шуткой и разряжать обстановку улыбкой.

– Я люблю тебя, – говорю я, и эти слова вырываются сами по себе без контроля и фильтра, просто потому что они есть, жили во мне все эти годы и наконец-то получили право на жизнь.

– Знаю. – Он целует меня в нос, в кончик, легонько и так щекотно. – И я тебя люблю, дуру такую безнадежную.

Мы лежим еще немного, обнимаемся, молчим и слушаем, как город за окном просыпается окончательно, как звуки становятся громче, как жизнь входит в свое обычное русло. Я перебираю его волосы пальцами, он гладит меня по спине, и в этой тишине так хорошо, так правильно, что кажется, вот оно, счастье, простое и настоящее.

А потом я вспоминаю.

– Рауль, – говорю я, садясь на кровати. – У тебя же матч сегодня. Четвертьфинал.

Он смотрит на часы, стоящие на тумбочке, и выдает такую длинную, красивую, эмоциональную тираду на испанском, что я понимаю: все очень плохо. Я испанский знаю плохо, но интонации понимаю отлично.

– Через три часа, – говорит он, спрыгивая с кровати и начиная собирать разбросанную по номеру одежду. – Мне надо на стадион, разминка, собрание с тренером, физио, все дела.

– Опаздываешь? – уточняю я, хотя ответ и так понятен.

– Нет, но время поджимает. – Он натягивает джинсы, ищет рубашку и резко оборачивается ко мне. – Поедешь со мной?

– Куда? – не понимаю я.

– На стадион. Посмотришь матч из моей ложи.

Я смотрю на него и думаю, что ослышалась. Потому что это безумие чистой воды.

– Ты с ума сошел? – я сажусь на кровати, натягивая простыню повыше, будто она может меня защитить от этой идеи. – Нас же увидят. Камеры, пресса и тысячи глаз на стадионе, миллионы людей у экранов.

– И пусть, – пожимает он плечами, как будто речь идет о чем-то незначительном, вроде выбора завтрака.

– Рауль, – я стараюсь говорить спокойно, хотя внутри все кипит. – Ты понимаешь, что начнется, когда нас увидят вместе? Через час после того, как ты выйдешь на корт, все спортивные сайты будут пестреть заголовками о нашем романе, через два часа начнут копаться в нашем прошлом, а через три кто-нибудь обязательно вспомнит, что я исчезла из спорта сразу после нашего финала.

– И что?

– И начнут задавать вопросы. Правильные вопросы.

Он подходит, садится рядом на кровать, берет мои руки в свои.

– Ксения. – Голос серьезный, без тени улыбки. – Я три года прятался от чувств к тебе. Три года делал вид, что мне все равно, что наша ночь ничего не значила, что я могу жить без тебя. Я врал себе, врал журналистам, всем вокруг, и знаешь что? Это было ужасно. Я устал и я больше так не хочу.

– А тебе не будет больно, когда они начнут копаться в нашей жизни? В жизни Матвея? – спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза. – Когда они узнают про него, а они узнают, обязательно узнают, и начнут писать гадости, придумывать небылицы, лезть к нему с камерами?

Он задумывается. Я вижу, как эта мысль доходит до него, как он прокручивает ее в голове, оценивает риски, взвешивает последствия.

– Мы защитим его, – говорит он наконец твердо. – Придумаем, как. Наймем охрану, если надо. Будем держать его подальше от камер, но прятаться... прятаться больше не будем. Я не хочу и ты не хочешь, я знаю. Ты просто боишься.

– Боюсь, – признаюсь я. – Очень.

Глава 23

Глава 23

– Я тоже боюсь. – Он сжимает мои руки. – Но если мы позволим страху управлять нашей жизнью, то так и просидим по углам до старости, а я хочу жить, Ксения. По-настоящему с тобой и с сыном.

Я смотрю на него и понимаю, что он прав. Что хватит прятаться, хватит бояться и ждать идеального момента, который никогда может и не наступит. Мы взрослые люди, мы сильные, мы справимся со всем, что на нас может обрушится.

– Хорошо, – говорю я. – Я поеду.

Он радостно улыбается, как ребенок, которому только что подарили долгожданную игрушку.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что согласилась. За то, что есть, за сына и за то, что не сбежала снова.

У меня сердце сжимается от этих простых слов, в которых столько всего, что и не выскажешь. Я тянусь к нему, обнимаю и крепко прижимаюсь изо всех сил, вдыхаю его запах, запоминаю каждую секунду этого момента.

– Это тебе спасибо, – шепчу я ему в шею. – Что не убежал, когда узнал правду. Что не проклял и остался.

– Куда б я без тебя делся, – бормочет он мне в макушку. – Никуда. Ты моя судьба, Воронова, смирись уже с этим.

Мы вместе смеемся и стоим так посреди номера, обнявшись, глупые и счастливые, несмотря на все проблемы, которые ждут нас впереди.

Потом он все-таки убегает в душ, а я остаюсь одна и понимаю, что надо позвонить маме. Беру телефон, смотрю на экран и быстро набираю номер. Мама берет трубку сразу, будто ждала моего звонка – она всегда так делает, материнское сердце чувствует, когда дочери нужна поддержка.

– Ксюша? – голос встревоженный, напряженный. – Ты чего так рано? Что-то случилось?

– Мам, – говорю я, и голос срывается, потому что говорить это вслух страшно, даже сейчас, когда все уже решено. – Я ему сказала.

Тишина в трубке такая долгая, что я проверяю, не оборвался ли звонок. Потом мамино осторожное дыхание и:

– Сказала? Кому?

– Раулю про Матвея.

Мама молчит, и я слышу, как она переваривает эту информацию. Моя мама сильная женщина, она прошла через развод, одиночество, через мою бешеную карьеру, через мою внезапную беременность и решение рожать одной. Но даже ей нужно время, чтобы осознать такое.

– И что он? – спрашивает она наконец.

– Он хочет его увидеть. После турнира прилетит в Москву.

– Господи, – выдыхает мама и в этом выдохе столько всего – и страх, и надежда с тревогой, и облегчение. – Господи, Ксюша. А если... если он заберет? Если захочет забрать Матвея?

– Не заберет, мам. – Я сажусь на кровать, комкаю в пальцах край простыни. – Он не такой, я знаю его. Он любит меня и хочет быть с нами. Со мной и с сыном.

– Ты уверена?

– Да. – И в этом «да» вся моя уверенность, вся моя вера и надежда. – Впервые в жизни я абсолютно в этом уверена.

Мама вздыхает. Долго, тяжело, так по-матерински.

– Ты мать, тебе виднее, – говорит она наконец. – Просто... будь осторожна, дочка. Люди иногда не те, кем кажутся. Особенно когда речь идет о таких вещах. За Матвеем я пригляжу, не волнуйся. Ты там... не пропадай, звони чаще.

– Не пропаду, мам. Спасибо тебе за все. За то, что поддерживала все эти годы, за то, что не осуждала и что была рядом.

– Глупая, – голос мамы теплеет. – Ты же моя дочь. Кто ж тебя поддержит, если не я? И внука моего кто ж защитит? Ладно, иди уже. Занимайся своими делами. Там у тебя, поди, дел невпроворот.

Мы прощаемся. Я кладу трубку и понимаю, что руки дрожат. Все-таки страшно. Неизвестность пугает, сколько ни уговаривай себя, что все будет хорошо. Но внутри, глубоко-глубоко, теплится что-то светлое, похожее на надежду или даже на счастье.

Из ванной выходит Рауль, мокрый после душа, с каплями воды на плечах и груди, с полотенцем, небрежно обернутым вокруг бедер. Он подходит ко мне, наклоняется, целует быстро и легко.

– Собирайся, – говорит он. – Нам пора. Я закажу машину, пока ты будешь готова.

Я смотрю на него и думаю о том, как же мне повезло. Несмотря на три потерянных года, несмотря на все слезы и боль, он здесь со мной.

– Рауль, – окликаю я его, когда он уже идет к двери.

– Что?

– Я люблю тебя.

Он оборачивается, и в его глазах столько нежности, что у меня перехватывает дыхание.

– Я знаю, – говорит он. – И я тебя, очень сильно люблю.

Дверь за ним закрывается, а я остаюсь одна в номере, полном солнечного света и запаха его парфюма, думаю о том, что все только начинается. Самый трудный матч в нашей жизни впереди. Но мы будем играть в одной команде впервые в жизни. И это чувство стоит всех трофеев мира.

Глава 24

Глава 24

Мы выходим из отеля в полдесятого утра, и я чувствую себя так, будто иду на расстрел.

Рауль держит крепко меня за руку, не спрашивая, можно ли. Его ладонь горячая, сухая, а пальцы переплетены с моими так естественно, будто мы всегда так ходили, будто не было трех лет разлуки, будто все эти годы мы просыпались в одной постели и пили утренний кофе вместе. Я сжимаю его руку в ответ, но не потому что хочу показать что-то окружающим, а потому что мне страшно, и его рука единственное, что удерживает меня на земле.

Перед входом нас уже ждет черный Mercedes с тонированными стеклами. Шофер открывает дверь, и мы ныряем внутрь, спасаясь от утреннего солнца и от взглядов, пока еще случайных, не прицельных. Я знаю, что это ненадолго. Через час, когда начнется матч, когда камеры нацелятся на корт и на ложу, где я буду сидеть, весь мир узнает и тогда обратного пути не будет.

– Ты дрожишь, – говорит Рауль, когда машина трогается. Он не спрашивает, он констатирует факт, и в его голосе нет насмешки, только забота и что-то еще, очень похожее на благодарность.

– Нервничаю, – признаюсь я, глядя в окно на утренний Мадрид. Город только просыпается – кафе открывают ставни, люди спешат на работу, кто-то выгуливает собак в скверах. Обычная жизнь, в которой мы с ним больше никогда не будем жить.

– Не надо нервничать. – Он накрывает мою руку своей второй ладонью, и теперь моя рука зажата между его горячими ладонями, как птица в гнезде. – Со мной ты в безопасности.

– Я не за себя боюсь. – Я поворачиваюсь к нему. – Я боюсь за Матвея. Когда эта новость выйдет в свет... они же не оставят его в покое. Придут к дому, будут караулить у школы, будут лезть с вопросами. Он же маленький, он не поймет, почему к нему пристают чужие люди с камерами.

Рауль сжимает мои пальцы и я чувствую, как он напрягается. Его челюсть твердеет, на скулах играют желваки, я знаю это выражение. Так он смотрит на соперника, который пытается его обмануть. Так он смотрит на судью, который принял несправедливое решение и на тех, кто встает на пути к тому, что он считает своим.

– Я не позволю, – говорит он тихо, но в этой тишине столько стали, что я верю каждому слову. – Никому не позволю трогать моего сына. Я найму лучших людей и буду сам его охранять, если понадобится. Но прятаться мы больше не будем. Мы будем жить, Ксения. Открыто, по-настоящему, как семья.

Я смотрю на него и вижу мужчину, которого три года не видела. Не того, кто проиграл мне финал. Не того, кто смотрел на меня с тоской в баре и кто плакал у меня на плече ночью. А того, кто готов защищать свою семью и это зрелище просто завораживает.

– Как ты можешь быть таким уверенным? – спрашиваю я. – Ты узнал о сыне несколько часов назад. Ты даже не видел его, а уже говоришь о семье, о защите. Ты не боишься, что все пойдет не так?

Он смотрит на меня долго, и в его глазах я вижу отражение своего страха и что-то еще, то, что делает его тем, кто он есть.

– Знаешь, что я понял за эти три года? – говорит он наконец. – Что самое страшное в жизни это не рискнуть, не попробовать. Я проигрывал финалы, Ксения. Проигрывал матчи, которые должен был выиграть. Проигрывал титулы, о которых мечтал с детства. И каждый раз после поражения я думал: ну, это больно. Это очень больно, но это проходит. А вот то, что я не сказал тебе тогда в Нью-Йорке, что не пошел за тобой, что позволил тебе уйти, это не прошло. Это болело три года каждый день и ночь. И я поклялся себе: больше никогда. Никогда не буду жалеть о том, что сделал. Буду жалеть только о том, что не сделал.

Машина тормозит на светофоре. За окном женщина везет коляску, и я смотрю на нее, а думаю о Матвее, о том, как он сейчас, наверное, завтракает с моей мамой, пьет свой утренний кефир и требует включить мультики. И мне хочется плакать от того, что Рауль не был рядом все эти утра и от того, что теперь он будет.

– Он любит яблочный сок, – говорю я вдруг. – И не любит, когда ему режут тосты треугольником, только квадратом. А еще он не ест творог, сколько я ни пыталась приучить и если ему дать ракетку, он никогда не отпустит. Тренер говорит, у него талант.

Рауль слушает, не перебивая,и я вижу, как его лицо меняется. Жесткие линии разглаживаются, глаза становятся мягче, и в них появляется что-то, чего я не видела никогда, нежность, смешанная с болью и благодарностью.

– Рассказывай, – просит он тихо. – Рассказывай все. Как он родился, рос и каким был первый год... Я хочу знать все. Каждую деталь и момент, который пропустил.

И я рассказываю. Пока машина везет нас через утренний Мадрид, пока солнце поднимается выше и заливает улицы золотым светом, я рассказываю ему про сына. Про то, как держала его на руках в первый раз и не могла поверить, что этот крошечный комочек, часть меня. Про то, как он в три месяца впервые по-настоящему улыбнулся и я плакала от счастья. Про то, как он сказал «мама» не в год, как все, а в десять месяцев, и я тогда подумала, что это самый лучший звук на свете. Про то, как он учился ходить, падал, вставал, падал снова, и я смотрела и думала: вот он, мой сын, он никогда не сдается, он мой.

Рауль слушает, не отрываясь, и я вижу, как он представляет все это. Как на его лице отражается каждая эмоция, восторг, когда я рассказываю про первую улыбку, боль, когда я говорю про трудные ночи без сна, гордость, когда я упоминаю, как Матвей тянется к ракетке.

– Он похож на тебя, – говорю я. – Очень. Та же улыбка, те же глаза и характер твой – упрямый и до ужаса настырный. Когда что-то захочет, он этого добьется, хоть тресни.

– А ты хотела, чтобы он был похож на меня? – спрашивает Рауль, и в его голосе я слышу неуверенность, которую он обычно прячет под маской самоуверенности.

– Каждый день, – отвечаю я честно. – Каждый раз, когда смотрела на него, я видела тебя и плакала. И благодарила судьбу за то, что он у меня есть, ненавидела себя за то, что ты не знаешь.

Он притягивает меня к себе, обнимает, и я чувствую, как он дрожит. Мой сильный, уверенный, несокрушимый Рауль дрожит. Как обычный мужчина, который только что узнал, что у него есть сын, и что два года он ничего об этом не знал.

– Спасибо тебе, – шепчет он мне в волосы.

– За что? – удивляюсь я.

– За то, что родила его и за то, что растила одна. За то, что сохранила и что сейчас рассказала и даешь шанс.

Я молчу. Потому что не заслуживаю благодарности. Потому что это я должна его благодарить за то, что не отвернулся, не проклял и не ушел навсегда и бесповоротно.