Текст книги "Соперники по любви (СИ)"

Автор книги: Диана Эванс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

Глава 17

Глава 17

Его губы находят мою грудь и мир сжимается до точки, до этого бехумно прекрасного прикосновения, до этого жара и сладкой, почти забытой боли наслаждения, от которой перехватывает дыхание и хочется кричать, но я зажимаю рот рукой, потому что нельзя, потому что мы в отеле и стены здесь очень тонкие, потому что если я закричу, то точно разбужу весь этаж, а может быть, и весь Мадрид. Три года, стучит в висках, я спала одна в холодной постели московской квартиры, прижимая к себе подушку и запрещая себе даже думать об этом, запрещая себе вспоминать и хотеть, потому что хотеть, значит страдать и помнить, а вместе с тем сходить с ума от недосягаемости. А сейчас... сейчас я таю. Прямо под его губами и руками, под его тяжелым, сбитым дыханием, которое отзывается во мне дрожью, разрядом молнии, прожигающей насквозь.

– Я скучал, – говорит он, отрываясь от меня на секунду и в глазах его такая бездна, такая обнаженная глубина и боль, что у меня сердце сжимается до размеров теннисного мячика. – Ты не представляешь, как я скучал, Ксения. Ты даже близко не представляешь.

– Представляю, – шепчу я, и голос мой звучит хрипло, надрывно, почти неслышно. – Поверь, представляю.

– Нет. – Он качает головой, и в этом движении столько отрицания, столько отчаяния и правды, что мне хочется закрыть глаза и провалиться сквозь землю. – Ты не представляешь. Я ночами не спал. Сидел и думал о тебе. О том утре в Нью-Йорке. О том, как ты ушла, не оглянувшись. Искал тебя в толпе на турнирах, в новостях, в интернете, везде, где только можно. А ты исчезла, просто исчезла. Как будто тебя никогда не существовало.

– Прости, – выдыхаю я, и это слово вырывается из самой глубины, из того места, где три года копилась вина, боль и раскаяние. – Рауль, прости меня, пожалуйста.

– Не надо. – Он прикладывает палец к моим губам, останавливая поток извинений, которые все равно ничего не изменят, которые все равно не вернут три года назад. – Не надо извиняться. Не сейчас. Просто будь здесь и будь со мной всецело. Сейчас. Сию минуту, пожалуйста.

Я киваю и слезы текут по щекам.Я не вытираю их и не прячу. Мне нечего стесняться, пусть видит и знает. Он поймет наконец, что я живая, что умею чувствовать, что под этой дурацкой броней Ледяной Королевы, которую я носила годами, бьется сердце и бьется оно только для него.

– Я люблю тебя, – шепчу я, и слова эти падают в тишину ночного номера, как камни в воду, расходясь кругами, заполняя собой все пространство. Впервые вслух я произношу так искренее и нежно, что я сама себе удивляюсь. Три года я носила это в себе, запрещала себе произносить эти слова даже мысленно, потому что если произнесешь, то придется признать, что потеряла что-то бесконечно важное. И вот оно вырвалось само и без спроса.

Он замирает, застывает надо мной, опираясь на локти, и смотрит так, будто я сказала что-то невероятное, что-то, что перевернуло его мир, что-то, чего он ждал три года, но уже перестал надеяться услышать.

– Что? – переспрашивает он, и голос его срывается, дрожит, ломается на этом одном-единственном слове.

– Люблю, – повторяю я, глядя прямо в его глаза, не отводя взгляда и не прячась. – Все в тебе люблю. Твою любимую испанскую улыбку, от которой у журналисток подкашиваются колени. Твои глаза, в которых я тону каждый раз, как смотрю. То, как ты злишься на корте, когда что-то идет не так. И как смотришь на меня, будто я самое ценное, что есть в твоей жизни. Все люблю. Три года люблю. Каждую минуту и каждую секунду.

Он закрывает глаза так крепко и сильно, будто боится, что если откроет, то все исчезнет, растворится и окажется для него сном. На секунду его лицо становится таким беззащитным, таким уязвимо мальчишеским, что у меня сердце останавливается. А когда он открывает глаза, в них блестит что-то влажное, что-то, чего я никогда не видела у него раньше, даже после самых тяжелых поражений.

– Я тоже, – говорит он хрипло, срывающимся голосом. – Я тоже люблю тебя, Ксения. С того самого вечера в баре, три года назад. Когда ты сидела с этим своим дурацким ромашковым чаем, смотрела в окно на Нью-Йорк и улыбалась чему-то своему. Я тогда сразу понял, что пропал и для меня это было концом и одновременно началом. Что никакая Кармен, никакие другие женщины мне не нужны. Только ты одна.

Я смеюсь сквозь слезы. Это так глупо, истерично и вместе с тем я становлюсь очень счастливой. Он смеется вместе со мной. Мы выглядим как сумасшедшие подростки, как люди, которым только что подарили вторую жизнь. Валяемся на этой огромной кровати, голые, счастливые, и смеемся, слезы текут по лицам, и мы не можем остановиться.

А потом он снова целует меня и смех заканчивается. Потому что это уже не смешно, это серьезно и так по-настоящему. Это самая главная правда в нашей жизни.

Он стягивает с меня халат окончательно, одним движением от которого перехватывает дыхание и я остаюсь голой под ним, на белоснежных простынях, в свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь неплотно задернутые шторы. И ни капли стыда и смущения. Только желание, текучее и горячее, заполняющее каждую клетку. Только жар, который идет от его тела, прожигая насквозь. Только он самый родной, самый любимый и самый желанный.

– Какая ты... – шепчет он, проводя рукой по моему телу от плеча до талии и бедра, и каждое прикосновение отзывается взрывом под кожей. – Боже, Ксения, какая ты невероятная. Я забыл. Забыл, каково это касаться тебя. Три года пытался забыть и не смог.

Я тянусь к его рубашке, мои пальцы не слушаются, дрожат, путаются в пуговицах и это так глупо, так по-человечески и правильно. Хочу видеть его и касаться его кожи. Хочу чувствовать его всем телом, без преград и барьеров.

Он помогает мне, нетерпеливо срывает с себя рубашку, сбрасывает джинсы, белье, и вот мы уже оба голые и нет ничего между нами. Ни одежды,секретов, ни трех лет разлуки. Только мы. Только его кожа на моей коже и его сердце, бьющееся где-то рядом с моим. Это был момент, который нельзя было забывать никогда. Такой долгожданный момент в моей жизни.

– Иди ко мне, – шепчу я, обвивая его шею руками, притягивая ближе, впуская в себя, в свою жизнь и сердце. – Пожалуйста, Рауль. Иди ко мне.

Он входит медленно, очень медленно. До безумия медленно. Давая мне привыкнуть, давая прочувствовать каждое движение, каждое заполнение и биение пульса. После него у меня никогда не было. Будто я ждала его все эти годы. А кажется, так оно и было.

Я выгибаюсь, запрокидываю голову, впиваюсь ногтями в его спину, царапая кожу, оставляя следы – пусть запомнит, пусть знает, что это реальность, что это не сон, что я здесь, с ним, навсегда.

Глава 18

Глава 18

– Рауль... – стону я, и имя его звучит как молитва или заклинание, которое имеет значение в этом мире.

– Тише, тише, – шепчет он, целуя мои веки, скулы и мои губы. – Я здесь, Ксения, я с тобой. Никуда больше не уйду, никогда.

Он движется во мне и это похоже на сон – самый лучший, самый сладкий, самый невозможный сон в моей жизни. Я чувствую его всего – каждым миллиметром кожи, каждой клеточкой тела, каждой частичкой души. Его запах, цитрус и дерево, и что-то горькое, мужское, от чего кружится голова. Его вкус соленый от пота, сладкий от меня, такой родной, что хочется плакать. Его тепло, проникающее внутрь, растекающееся по венам, заполняющее ту пустоту, которая жила во мне три года.

– Я люблю тебя, – говорю снов и снова. Как молитву и единственное, что имеет значение.

– Я знаю, – отвечает он, и голос его срывается, дыхание сбивается, движения становятся быстрее, глубже, отчаяннее. – Я тоже. Очень. Больше жизни.

Он ускоряется, входя в ритм, который заставляет меня забыть, где я, кто я, как меня зовут. Я обвиваю его ногами, притягиваю ближе, хочу, чтобы он был во мне весь, без остатка, чтобы заполнил меня до краев, до самой последней клеточки.

– Не останавливайся, – прошу я, задыхаясь. – Пожалуйста, не останавливайся.

– Не остановлюсь. – Он целует меня в шею, в плечо, в грудь, и его губы везде, и руки везде, и я теряю голову, теряю контроль, все, кроме него. Мир сужается до точки соприкосновения наших тел. Времени не существует вообщн. Есть только сейчас. Только я и он. Только мы и никого больше.

Оргазм накрывает волной – неожиданно, остро, до крика. Я впиваюсь зубами в его плечо, чтобы не заорать на весь отель, но крик все равно вырывается, приглушенный, сдавленный, похожий на всхлип. А он ловит этот крик губами, целует меня, не останавливаясь, не замедляясь, и кончает следом, содрогаясь всем телом, выдыхая мое имя куда-то в мои волосы, в мою шею, в самую душу.

Мы лежим, тяжело дыша, не в силах пошевелиться и разжать объятий. Я лежу под ним вся мокрая, разбитая, но такая счастливая до безумия. Он утыкается лицом в мою шею и что-то бормочет по-испански, быстро, бессвязно, горячо. Я не понимаю слов, но чувствую смысл каждой интонации, каждого вздоха и паузы.

– Я тоже, – шепчу в ответ, гладя его по голове, по влажным волосам, по напряженной спине. – Я тоже, любимый. Я тоже.

Мы молчим долго. Очень долго. Просто лежим, прижавшись друг к другу, слушая, как за окном шумит ночной Мадрид, как где-то далеко сигналит такси, как бьются наши сердца в унисон. Я глажу его по спине, по плечам и рукам, и не могу насмотреться, надышаться и поверить, что это реальность.

– Три года, – говорит он наконец, и голос его звучит глухо, приглушенно, потому что он все еще уткнулся лицом в мою шею. – Три года я мечтал об этом. Каждую ночь. Каждую проклятую ночь.

– Я тоже, – отвечаю я, и слезы снова текут по щекам, но теперь это слезы счастья текут медленно по моим щекам.

– Зачем? – Он поднимает голову и смотрит на меня, глаза красные, влажные, но такие родные, такие любимые. – Зачем мы потратили три года, Ксения? Зачем мучили друг друга? Зачем бежали?

Я молчу. Потому что не знаю ответа. Потому что если скажу правду все рухнет. Все это счастье разобьется вдребезги.

Он приподнимается на локте, смотрит на меня серьезно, так пристально и изучающе, что я не понимаю куда деть свои глаза.

– Ксения, – говорит он, и в голосе его появляются нотки, от которых у меня холодеет внутри. – Что случилось тогда? Почему ты ушла? Я хочу знать правду. Настоящую правду. Не отговорки, не «устала», не «испугалась», а только правду.

Сердце останавливается. Потом начинает колотиться как бешеное, готовое выпрыгнуть из груди.

– Рауль... – начинаю я, но голос срывается, и я не могу продолжить.

– Я вижу, ты что-то скрываешь. – Он гладит меня по щеке, и прикосновение это такое нежное, такое любящее, что мне хочется провалиться сквозь землю. – Я чувствую, Ксения. Каждую твою ложь чувствую. Пожалуйста, скажи. Что бы это ни было, я приму. Я все приму. Только не молчи, не уходи от меня снова.

Я смотрю в его глаза. Такие родные и любимые. И понимаю вдруг, с кристальной ясностью, от которой захватывает дух: больше не могу. Не могу врать и больше не могу прятаться. Не могу строить из себя Ледяную Королеву, когда внутри все плавится от любви к нему. Он заслуживает знать. Он отец моего сына. Он имеет право знать.

– Я беременна, – выдыхаю я, и слова эти падают в тишину ночного номера, как приговор, как освобождение, как конец одной жизни и начало другой. – Была.... тогда в Нью-Йорке.

Он смотрит на меня непонимающе. Моргает и пытается осмыслить сказанные мною слова..

– Что? – переспрашивает он тихо. – Что ты сказала?

– Я забеременнела, Рауль. – Голос мой дрожит, ломается, но я продолжаю, потому что остановиться уже не могу. – После той ночи. Я ушла не потому, что не любила. Я ушла, потому что узнала. Моя беременность подвердилась через месяц после финала.

Последовала густая и такая тяжела тишина. Мне хотелось куда-то спрятаться и не выходить из коморки, пока не пройдет хоть какое-то время.

– Беременна? – повторяет он, и голос его звучит странно, будто он не слышит себя, будто слова приходят откуда-то издалека. – Ты была... у нас был...

– Да. – Я киваю, и слезы заливают лицо, и я даже не пытаюсь их вытирать. – У нас есть ребенок и ему уже два года.

– Ребенок? – Он смотрит на меня с ужасом.

Я смотрю в его глаза и понимаю: сейчас все решится. Сейчас он либо возненавидит меня, либо...

– Он дома, – шепчу я. – В Москве с моей мамой. Его зовут Матвей и он твоя копия, Рауль.

Глава 19

Глава 19

Он замирает.

Сначала просто перестает двигаться и его тело, только что такое живое, горячее, трепещущее надо мной, вдруг каменеет, превращается в статую и я чувствую, как напряглись каждая мышца, каждая клеточка, каждый миллиметр его кожи, прижатой к моей. Потом он медленно, очень медленно поднимает голову и смотрит на меня и в этом взгляде такое непонимание и растерянность, что у меня сердце сжимается до размеров горошины.

– Что? – переспрашивает он, и голос его звучит глухо, будто из глубокого колодца, будто слова эти приходят откуда-то издалека, из другого мира, где еще не прозвучала моя фраза, где еще можно повернуть время вспять и не слышать того, что я только что сказала. – Что ты сказала, Ксения?

– Тогда, после Нью-Йорка... – начинаю я, и голос мой дрожит, срывается, ломается, как тонкий лед под ногами. – Через месяц после финала я узнала, что беременна, Рауль. Он переспрашивает снова и снова. Меня это начинает беспокоить, но видя его, у меня отметаются все вопросы.

Он садится на кровать резко, отстраняясь от меня так, будто я вдруг стала прокаженной, будто мое прикосновение может обжечь, причинить боль. Смотрит расширенными глазами, в которых плещется что-то темное, страшное, то, чего я никогда не видела у него раньше, и от этого взгляда мне хочется провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, лишь бы не видеть, как рушится его мир.

– У нас есть сын, – повторяю я, и голос мой звучит тихо, но твердо, потому что назад дороги нет, потому что правда вырвалась наружу и ее уже не затолкать обратно. – Я родила его одна, в чужом городе, без поддержки, без тебя. И никому не говорила. Даже тебе. Особенно тебе.

Он встает. Медленно, как старик, с трудом поднимаясь с кровати, и я вижу, как дрожат его руки, как перекатываются желваки на скулах, как напряглась спина. Он отходит к окну и делает несколько шагов, будто невидимая сила толкает его прочь от меня, подальше от этой кровати, правды, от этой женщины, которая только что разрушила его мир.

Он стоит спиной, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Плечи напряжены до предела и я вижу, как играют мышцы на его спине, как вздымается грудь от тяжелого, рваного дыхания, как он упирается лбом в холодное стекло, за которым уже начинает брезжить рассвет.

– Рауль... – шепчу я, и голос мой звучит жалко, потерянно, отчаянно.

– Не надо. – Голос глухой, чужой и такой незнакомый, будто говорит не он, а кто-то другой, вселившийся в его тело. – Просто... не надо. Не говори ничего. Дай мне... дай мне просто... минуту.

Я сажусь на кровати, натягивая простыню до самого подбородка, хотя мне не холодно, мне становится очень страшно. Руки трясутся так, что я не могу их унять, зубы выбивают дробь, во рту пересохло до состояния пустыни.

– Я хотела сказать, – начинаю я, потому что молчать невыносимо, потому что тишина эта убивает меня быстрее любых слов. – Тысячу раз хотела. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Но не могла. Понимаешь? Не могла.

Он оборачивается резко, будто от удара и я вижу его глаза, в них такая боль, что у меня сердце разрывается на части, падает куда-то вниз и разбивается вдребезги.

– Не могла? – переспрашивает он, и голос его звучит хрипло, срываясь на словах. – Три года, Ксения. Три года, мать твою, у меня есть сын, о котором я не знал. Два года он рос без меня. Первые шаги, первые слова, первые зубы – всего этого не было. Я пропустил два года жизни моего ребенка. И ты говоришь мне, что не могла?

– Я пыталась тебя защитить, – шепчу я, и слезы заливают лицо, капают на простыню, на руки, на кровать. – Понимаешь? Защитить.

– Защитить? – Он смеется горько, зло, надрывно, и смех этот режет по живому, как нож. – Защитить от чего, Ксения? От правды? От того, что я имел право знать с первого дня? От того, что я отец?

– От того, что ты бы бросил карьеру, – выкрикиваю я в отчаянии. – От того, что возненавидел бы меня за то, что я сделала. От того, что мы оба сломали бы друг другу жизнь в попытках разобраться с этим.

– А сейчас? – Он подходит ближе, и я вижу, что по его щекам тоже текут слезы, и это так невероятно, так невозможно, так чудовищно, что у меня перехватывает дыхание. Рауль Ортис, который не плакал даже после самых страшных поражений, стоит передо мной и плачет. – Сейчас мы не сломали себе жизнь? Я только что понял, что люблю тебя больше жизни, сильнее, чем что-либо на свете, и тут же узнаю, что два года был отцом и не знал этого. Это, по-твоему, не сломанная жизнь, Ксения?

Я молчу. Потому что нечего сказать. Потому что он прав и что я действительно дура, трусиха и такая идиотка, которая боялась всего на свете и в итоге сделала больно всем – и ему, и себе, и сыну, который рос без отца.

– Я могу увидеть его? – спрашивает вдруг тихо, и голос его меняется, в нем появляется что-то новое, что-то, чего я не ожидала услышать. Надежда, такая осторожная, робкая, почти детская надежда.

– Что? – переспрашиваю я, не веря своим ушам.

– Сына. – Он смотрит на меня в упор, и глаза его, еще влажные от слез, горят каким-то новым светом. – Я могу увидеть сына, Ксения? Имею я на это право?

Я киваю, не в силах говорить, потому что ком в горле душит, не дает произнести ни звука.

– У него твои глаза, – шепчу наконец, когда голос возвращается. – Такие же, с золотыми искрами. И твоя улыбка, когда он улыбается, у меня сердце останавливается. И он уже машет ракеткой, Рауль. Представляешь? В два года машет ракеткой, и у него получается. Тренеры говорят, талант.

Рауль закрывает глаза. Прислоняется лбом к стене, опирается рукой, и я вижу, как дрожит его спина, как он борется с собой, с эмоциями, с этой новостью, которая перевернула все.

– Господи, – говорит он тихо, почти неслышно. – Господи, Ксения. У меня сын. Ему д года и он бьет ракеткой.

Я встаю с кровати, заворачиваясь в простыню, подхожу к нему сзади. Осторожно касаюсь спины и провожу рукой по напряженным мышцам, чувствуя, как они дрожат под пальцами.

– Прости меня, – шепчу я в его спину. – Пожалуйста, Рауль. Я дура. Самая большая дура на свете. Я боялась. Боялась, что ты не захочешь ребенка. Боялась, что захочешь, но возненавидишь меня за то, что я не сказала раньше. Я не желала, чтобы тебе пришлось выбирать между тобой и карьерой. Боялась всего и в итоге сделала только хуже.

Он молчит долго. Так долго, что я начинаю думать – все, не простит, не сможет, уйдет, а потом оборачивается, берет мое лицо в ладони и смотрит долго-долго, изучая каждую черточку, морщинку, и каждую слезинку.

– Ты дура, – говорит он тихо, но в голосе его уже нет той боли, что была минуту назад. Есть усталость с грустью и есть что-то еще – светлое, теплое, прощающее. – Да. Самая большая дура, которую я встречал. Но я все равно тебя люблю, Ксения Воронова. И хочу увидеть сына, хочу быть с вами. Если ты позволишь и разрешишь мне войти в вашу жизнь.

Я смотрю в его глаза и вижу в них то, чего не видела никогда раньше, даже в самую лучшую нашу ночь три года назад. Надежду – настоящую, живую, пульсирующую. У него такая огромная любовь, похожая на океан.

– Ты правда не злишься? – шепчу я, не веря своему счастью.

– Правда злюсь, – он усмехается, и в усмешке этой столько нежности и тепла, что у меня сердце останавливается. – Злюсь так, что готов стены крушить. Но это потом, может, пройдет неделя, а сейчас... сейчас я просто хочу обнять тебя и узнать все про сына. Какой он? Что любит? Говорит уже? На каком языке?

Глава 20

Глава 20

Я смеюсь сквозь слезы. Почему же я так боялась реакции Рауля? Ведь он воспринял все так хорошо.

– Говорит, – отвечаю я, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. – На русском и немного на английском. Я показывала ему мультики, учу потихоньку с ним слова. Испанского нет. Я не решилась... не решилась учить, потому что боялась, что ты когда-нибудь увидишь его и поймешь, как он на тебя похож, и тогда все откроется.

– Научим, – говорит он твердо, и в голосе его звучит такая уверенность, такая сила и решимость, что я понимаю, что это не вопрос, это утверждение. – Вместе научим. Я буду учить его испанскому, ты русскому, английский он уже знает. Будет три языка, как настоящий чемпион.

Я киваю, и слезы снова текут по щекам, но теперь это слезы облегчения, благодарности, любви.

– Иди сюда, – говорит он и раскрывает объятия.

Я шагаю в них, и он обнимает меня крепко-крепко, так, что кости трещат, так, то хочется остаться в этом кольце рук навсегда, никуда не уходить и ничего не бояться.

– Больше никогда, – шепчет он мне в волосы, гладя по голове, прижимая к себе так сильно, будто боится, что я снова исчезну. – Слышишь, Ксения? Никогда не смей от меня убегать. Никогда не смей молчать и не смей решать за меня, что для меня лучше. Поняла?

– Поняла, – отвечаю я в его грудь, чувствуя, как бьется его сердце.

– Я серьезно. – Он отстраняется чуть-чуть, заглядывает в глаза. – Ты моя. Вы мои. Сын мой. И я вас не отдам никому. Ни прессе, ни спонсорам, ни всему миру. Поняла?

Я смотрю в его глаза – такие родные, такие любимые, такие близкие и понимаю, что это правда. Что больше не нужно бежать и прятаться. Не нужно бояться ничего на свете рядом с ним.

– Поняла, – шепчу я и зарываюсь лицом в его грудь, вдыхая знакомый запах цитруса и дерева, смешанный с потом и любовью, и плачу, впервые в жизни плачу от счастья, от облегчения, от того, что закончилась самая долгая и одинокая ночь в моей жизни.

Мы стоим так долго – минуту, пять, десять, я не знаю. Время исчезло и будто перестало существовать. Есть только его руки на моей спине и его дыхание в моих волосах.

Потом он берет меня за руку и ведет обратно в кровать – укладывает, затем укрывает одеялом и ложится рядом, прижимая к себе руками, считая меня самым ценным сокровищем.

– Рассказывай, – говорит он, глядя на меня в упор. – Все рассказывай. Как он родился, как рос. Как зовут я знаю, Матвей. Что он любит есть? Во что играет? Какая у него любимая игрушка? Когда первый раз улыбнулся? Когда пошел? Когда сказал первое слово? Все, Ксения. Я хочу знать все.

И я рассказываю. Про роды – долгие, тяжелые, страшные, когда я думала, что умру, но держалась, потому что знала, что внутри меня он, наша любовь, наше продолжение. Про бессонные ночи, когда я качала его и плакала от усталости и одиночества. Про первые шаги, как он встал и пошел в год и два месяца, сразу уверенно, будто знал, что маме нужна поддержка. Про первые слова – «мама», конечно, а потом «дай» и «нет», и «баба» – мою маму так называет. Про то, как он тянется к ракетке, как смотрит теннис по телевизору и тычет пальцем в экран, когда показывают Рауля, и я каждый раз замираю от ужаса и счастья одновременно.

– Он узнает меня? – перебивает Рауль тихо. – На экране? Понимает, кто это?

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Я говорила ему, что это великий теннисист, что я с ним играла. Но не говорила, что... что ты папа. Боялась и думала, что если скажу, он начнет спрашивать, а я не смогу объяснить.

– Теперь скажешь. – Он гладит меня по щеке. – Мы вместе скажем. Я прилечу в Москву, как только турнир закончится. Или раньше, черт с ним, с турниром, плевать на рейтинг, плевать на все. Я хочу увидеть сына.

– Нельзя. – Я кладу руку ему на грудь. – Ты не можешь бросить турнир. Пресса сожрет нас и его. Они узнают и начнут охоту, Матвей окажется под прицелом камер. Ты этого хочешь?

Он задумывается и молчит долго, переваривая услышанное.

– Ты права, – говорит наконец. – Черт, ты права. Но как только турнир закончится, мы летим в Москв и решаем, как быть дальше вместе.

– Вместе, – повторяю я, пробуя это слово на вкус. Оно сладкое. Очень сладкое.

Он слушает еще долго. Задает вопросы про каждую мелочь, про каждый пустяк, про то, во сколько Матвей просыпается, что любит на завтрак, боится ли темноты, какие у него любимые игрушки. Я отвечаю и с каждым ответом вижу, как светлеет его лицо, как уходит боль и приходит что-то новое, отцовство, наверное. То самое чувство, которое нельзя объяснить, а можно только пережить.

А под утро, когда за окном начинает светать и первые лучи солнца пробиваются сквозь шторы, окрашивая номер в золотисто-розовый цвет, мы снова любим друг друга. Медленно и так нежно, будто заново знакомимся с телами друг друга. Так, будто хотим наверстать все три года разлуки за одну эту ночь. Будто это в первый раз и в последний одновременно.

– Я люблю тебя, – шепчет он, засыпая у меня на плече, уткнувшись носом в шею и обвив рукой талию. – Ты и он это все, что мне нужно. Больше ничего не надо. Ни титулов, ни денег, ни славы. Только вы.

Я смотрю на него спящего, такого беззащитного и родного, и думаю о том, что будет утром. О скандале, который неизбежно разразится, когда правда выйдет наружу. Пресса , которая набросится на нас стаей голодных собак и спонсоры, которые могут отвернуться от нас раз и навсегда. О миллионах людей, которые будут обсуждать нашу жизнь, перемывать косточки, выносить приговоры и делать свои выводы.

Но сейчас... сейчас есть только это. Его ровное дыхание и такое умиротворенное лицо. Его тепло, разливающееся по моему телу волнами и дающее надежду на светлое будущее.

И я знаю, что бы ни случилось, мы справимся. Потому что мы вместе. Потому что любовь это главный трофей. И мы его уже выиграли. Вне зависимости от того, что напишут газеты, что скажут люди, что решат спонсоры.

За окном встает солнце над Мадридом. Новый день начинается. Надеюсь, каждый день будет лучше предыдущего.