Текст книги "Соперники по любви (СИ)"

Автор книги: Диана Эванс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

Глава 5

Глава 5

Месяц спустя. Сочи, Россия.

Я сижу в кабинете врача и смотрю на экран УЗИ, не понимая, что там вижу.

– Поздравляю, Ксения, – говорит доктор, пожилая женщина с добрыми глазами. – Вы беременны. Примерно шесть недель.

Мир останавливается.

– Что?

– Беременны. – Она улыбается. – Первая беременность, судя по карте?

Я киваю или не киваю. Я вообще не понимаю, где нахожусь.

Шесть недель. Шесть недель назад был Нью-Йорк. Мой долгожданный финал и наша ночь с Раулем.

Господи.

– Ксения, вам плохо? Вы такая бледная...

– Нет-нет, все хорошо. – Голос чужой, далекий. – Просто... неожиданно.

Доктор что-то говорит про анализы, про наблюдение, про то, что надо встать на учёт, а я ее просто не слышу. В голове одна мысль, бьющаяся, как птица в клетке.

Я беременна от него. От испанца, с которым у нас ничего не может быть. От человека, которому я даже не сказала, что ухожу из спорта.

Кстати об этом.

Сегодня утром я подписала документы. Заявление о завершении карьеры. Пресс-служба ATP ждет только моего «окей», чтобы выпустить официальный пресс-релиз.

Я планировала объявить завтра красиво и в торжественной обстановке под громкие и несмолкаемые аплодисменты публики.

А теперь?

Теперь я выхожу из клиники, сажусь в машину и просто сижу, сжимая руль. За окном Сочи, пальмы, море, солнце, а у меня внутри маленькая жизнь, о которой никто не знает.

Что делать? Сказать ему?

Я представляю эту новость. Рауль, который только начал приходить в себя после финала. Рауль, который строит планы на новый сезон. Он не знает, что я ушла из спорта и тут такая ошеломляющая новость.

«Привет, помнишь ту ночь? У нас будет ребенок. О, и кстати, я завязала с теннисом. Пока».

Он примчится, ч это точно знаю. Он из тех, кто примчится. Предложит руку, сердце, фамилию, все, что положено. Будет благородным до тошноты, а потом возненавидит меня.

Потому что каждый раз, глядя на ребенка, будет вспоминать тот финал и свое поражение. То утро, когда я ушла, даже не попрощавшись и то, что я лишила его выбора быть отцом или не быть.

Нет, я не могу этого сделать.

Я завожу машину и еду домой. Домой это в Москву, в квартиру, где я почти не жила последние десять лет. Где пахнет пылью и одиночеством.

По дороге я звоню агенту:

– Леонид, пресс-релиз завтра не выходит, откладываем до неопределённого времени.

– На сколько?

– Не знаю. Навсегда, может.

– Ксения, что случилось?

– Ничего. Просто хочу подумать.

Я вешаю трубку не дождавшись его ответа. Просто нет сил что-либо выслушивать и объяснять.

Ничего не случилось. Просто моя жизнь только что разделилась на «до» и «после». Просто я должна принять решение, от которого зависит все.

Я принимаю его через две недели.

Лежу на диване, смотрю телевизор, где показывают турнир в Париже. Рауль вышел в финал. Бьется, злится, кричит такой живой, такой настоящий. Я смотрю на него и глажу живот, которого еще даже не видно.

В этот момент я понимаю: я не имею права забирать у него карьеру. Он на взлёте и может стать первым. Он может получить все, о чем мечтал.

А если я скажу, то он бросит все, что у него сейчас есть. Прибежит, бросит, начнет спасать, а потом возненавидит. А я не вынесу его ненависти.

Лучше пусть ненавидит меня за то, что я исчезла. Чем за то, что я сломала ему жизнь.

Я беру телефон и набираю сообщение, затем стираю и набираю снова. Потом опять стираю...

В итоге пишу одно слово:

«Прощай»

И блокирую его номер. Все, теперь назад дороги нет

***

Два года спустя. Москва.

Маленький Матвей спит в своей кроватке, смешно посапывая во сне. Два годика. С копной светлых волос – мои, слава богу, и глазами, в которых плещется испанское солнце. Его глаза.

Я сижу рядом и смотрю на него.Я просто могу сидеть и смотреть часами на своего сыночка. Он лучшее, что я сделала в жизни. Лучше всех титулов, всех кубков, всех побед, которыми меня вознаграждали.

Но больше не играю в теннис и практически забыла о своей славе.

Ну, то есть играю, конечно. Иногда, но для себя. Выхожу на корт в своей академии, да, у меня теперь академия, детская теннисная школа и просто бью по мячам, сбрасываю пар.

Но это не то, совсем не тот теннис.

Тот теннис остался в Нью-Йорке, в том финале, в той ночи.

Я построила новую жизнь, бизнес, дом и теперь у меня есть сын. Команда людей, которые мне помогают. Все хорошо, правда хорошо.

Иногда по ночам я включаю трансляции и смотрю на Рауля. Он выиграл Ролан Гаррос через год после нашего финала. Потом Уимблдон. Стал первым в мире. У него новая девушка, испанская актриса, красивая, как с обложки. Они улыбаются в камеры.

Я рада за него. Но на душе скребут кошки... Сразу представляю на месте этой девушке себя и нашего сына на его руках. Лица у нас беззаботные и такие счастливые.

Просто каждый раз, когда вижу его, внутри что-то щемит.

Но это пройдет, все в конечном счете проходит.

Я встаю, поправляю одеялко Матвея и иду на кухню пить чай. Ромашковый, как тогда в баре.

За окном Москва, льёт дождь, а я смотрю на капли, стекающие по стеклу и думаю о том, что сказал мне Рауль перед уходом: «Ты самая живая из всех машин».

Наверное, он был прав.

Потому что машины не чувствуют боли, а я чувствую до сих пор.

Глава 6

Глава 6

Мадрид. Три года спустя.

Самолет мягко коснулся посадочной полосы мадридского аэропорта Барахас ровно в пять вечера по местному времени и этот толчок, который всегда бывает при приземлении, отозвался где-то в области сердца не столько физическим, сколько каким-то внутренним, почти мистическим ощущением, будто я только что переступила не просто границу между странами, а невидимую черту, за которой всё может пойти не по плану. Солнце било в иллюминатор, заливая салон самолёта золотистым светом, таким ярким, что приходилось щуриться даже сквозь тёмные очки, а в воздухе, который ворвался в открывшийся люк трапа, смешались десятки запахов, составляющих неповторимый аромат Испании – оливки, жареные каштаны, которые продавали прямо у выхода из аэропорта, нагретая солнцем плитка, выхлопные газы такси и где-то далеко, почти на подсознании, солёное дыхание моря, хотя до него отсюда были десятки километров.

Я здесь по работе, сказала я себе, спускаясь по трапу и поправляя на плече ремень сумки с ноутбуком. И это была чистая правда, меня пригласили комментировать «Мастерс» на главный спортивный канал страны, приглашение престижное, денежное и, что самое важное для меня в данной ситуации, безопасное. Рауль Ортис, разумеется, должен был участвовать в этом турнире – Испания, его родина, зрители, которые носили его на руках, грунтовые корты, на которых он чувствовал себя рыбой в воде, но наши пути, как я убеждала себя всю дорогу от Москвы до Мадрида, вряд ли пересекутся. Я буду сидеть в стеклянной комментаторской будке под самой крышей стадиона, отгороженная от мира микрофоном и мониторами, а он будет носиться по корту внизу, окружённый толпой болельщиков, охраной и прессой. Профессиональная дистанция, которую я выдерживала три года, должна была сработать и здесь. Так я думала и верила в это.

Водитель, встречавший меня у выхода с табличкой, на которой было красиво выведено «Сеньора Воронова», оказался молчаливым мужчиной лет пятидесяти с усталыми глазами и неизменной сигаретой в углу рта, которую он предусмотрительно погасил при моём приближении. Мы ехали в отель, лавируя в потоке машин и я смотрела в окно на незнакомый город, проплывающий мимо – широкие проспекты сменялись узкими улочками, современные стеклянные здания соседствовали со старинными особняками, а пальмы, высокие и стройные, росли прямо вдоль дороги, создавая ощущение вечного лета. Я листала ленту в телефоне, делая это скорее механически, чем осознанно, потому что мысли мои были далеко – фотографии Матвея, который остался с моей мамой на целую неделю, заставляли сердце сжиматься от щемящей тоски. Я скучала по нему уже сейчас, когда самолёт ещё не успел набрать высоту, а что будет через несколько дней было страшно представить. Сообщения от команды, реклама, новости, всё это пролетало мимо, не задерживаясь в сознании, пока одна новость не заставила меня замереть, буквально вцепившись пальцами в экран.

«Рауль Ортис дал эксклюзивное интервью перед стартом Мастерса в Мадриде. О соперниках, о форме, и о том, почему до сих пор один».

Я знала, что не надо открывать, знала, что это принесёт только лишнюю боль, лишние мысли, лишние сомнения, которые мне сейчас совершенно ни к чему. Но палец уже нажал на ссылку и видео начало загружаться, и через несколько секунд я уже смотрела на него – на Рауля, сидящего в белой футболке на фоне корта, загорелого до того золотистого оттенка, который бывает только у южан, с лёгкой небритостью, делавшей его черты ещё мужественнее, и с этой его знаменитой улыбкой, от которой когда-то таяло моё сердце, а теперь просто сжималось в ледяной ком.

– Одиночество? – переспрашивала журналистка, молодая темноволосая испанка с идеальным макияжем и профессионально-заинтересованным выражением лица. – Прошло три года после разрыва с Кармен и никаких серьёзных отношений у вас на данный момент. Почему?

Рауль пожал плечами с той неподражаемой грацией, которая была присуща только ему – лёгкое, почти неуловимое движение, означающее, что вопрос не задел, не ранил, просто скользнул по поверхности.

– Не встретил ту самую, – ответил он просто, и в голосе его не было ни капли сожаления, одна лишь констатация факта.

– А какая она та самая? – журналистка подалась вперёд, явно надеясь на сенсацию, на откровение, на что-то такое, что можно будет вынести в заголовки.

Рауль посмотрел прямо в камеру. Так, что у меня мороз пробежал по коже, несмотря на тридцатиградусную жару за окном машины. Этот взгляд пронзил меня насквозь, через экран телефона, через годы молчания и через километры расстояния.

– Она не знает, что она та самая, – сказал он медленно, с расстановкой, будто каждое слово вынимал из самого сердца. – И вряд ли узнает, но я надеюсь на это всем сердцем.

Я выключила видео.

Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать и оставаться той Ледяной Королевой, которую знал весь мир. Глупости, сказала я себе почти вслух, заставляя пальцы разжаться и убрать телефон в сумку. Это не про меня. Не может быть про меня. Просто красивый ответ для камер, просто способ сохранить интригу, простая игра на публику, которую он всегда умел вести блестяще. У него была Кармен, фотомодель, испанка, своя, понятная, правильная. А я я была ошибкой на одну ночь, случайностью, о которой он наверняка пожалел на следующее же утро. Хотя, он как истинный джентельмен, не сказал мне этого вслух.

Машина тем временем затормозила у отеля – роскошного здания в старинном стиле с коваными решётками на окнах и мраморными львами у входа. Я выдохнула, поправила солнечные очки, спрятав за ними глаза, в которых наверняка читалось слишком много и вышла из машины под ласковое мадридское солнце. Швейцар в ливрее распахнул передо мной тяжёлую стеклянную дверь и я ступила в прохладный полумрак холла, где кондиционеры гудели ровно и убаюкивающе, смешивая запах дорогого парфюма с ароматом свежесваренного кофе из расположенного в углу лобби-бара.

Первое, что я увидела, войдя это его спину.

Рауль стоял у стойки регистрации, метрах в десяти от входа и разговаривал с портье. Я узнала бы эту спину из тысячи – широкие плечи, которые я помнила под своими пальцами, лёгкие льняные брюки, идеально сидящие на бёдрах, белую рубашку с закатанными до локтей рукавами, открывающую загорелые предплечья с едва заметными венами. Он смеялся чему-то, запрокинув голову и этот смех, долетевший до меня сквозь гул холла, ударил под дых сильнее любого удара на корте.

Я замерла и будто весь мир остановился вместе со мной.

Время остановилось полностью до звона в ушах. Люди вокруг превратились в размытые тени, звуки стихли, остался только он – его спина, его смех, его присутствие, заполнившее собой всё пространство.

Он обернулся. Случайно, я полагаю. Просто повернул голову в сторону входа, может быть, почувствовал взгляд, может быть, совпадение, я просто этого не знаю. Но наши взгляды встретились и мир перестал существовать.

– Ксения, – сказал он тихо. Так тихо, что я скорее прочитала это по губам, чем услышала.

– Рауль, – ответила я, и голос мой прозвучал чужим, хриплым, но точно не моим.

Пауза повисла между нами – длинная, тягучая, как вся моя жизнь, прожитая за эти три года. Три года молчания, три года попыток забыть и убегать от себя самой и от той ночи, которая разделила мою жизнь на до и после. Три года, в течение которых я растила нашего сына, смотрела, как Матвей улыбается его улыбкой, хмурится его лбом, тянется к ракетке раньше, чем научился говорить.

Он смотрел на меня, а я неотрывно смотрела на него.

И я поняла вдруг, с кристальной ясностью, от которой захотелось закричать: всё было зря. Три года молчания, три года попыток забыть, три года убегать, всё это рассыпалось в прах в одну секунду, в одно мгновение, когда его глаза встретились с моими.

Потому что стоило ему посмотреть на меня вот так, и я снова превратилась в ту девушку из нью-йоркского бара, которая мечтала остановиться. Которая хотела хоть на минуту перестать быть Ледяной Королевой и побыть просто женщиной. Которая позволила себе ту ночь, не думая о последствиях.

Только теперь останавливаться поздно. У меня есть сын. Наш с ним сын. Маленький мальчик с карими глазами и испанским темпераментом, который ждёт меня дома за тысячу километров отсюда, который смотрит на фотографии папы-теннисиста и не знает, что этот красивый мужчина на экране не просто спортсмен, а часть его самого.

И я не знаю, что делать с этой правдой.

Я не знаю, что делать с ним, стоящим в двух шагах и смотрящим на меня так, будто я ответ на все его вопросы. Ничего не знаю и ничего не могу поделать с этим.

Кроме того, что сердце моё разрывается на части прямо сейчас, в холле мадридского отеля, под равнодушным взглядом портье и тихую музыку, льющуюся из динамиков.

Глава 7

Глава 7

Мадрид, отель «Ритц», 17:23

Я стою в холле отеля и чувствую, как пол уходит из-под ног, медленно, но неумолимо, словно кто-то невидимый выдернул из-под моих ног всю твердую поверхность, оставив только зыбкую пустоту, в которую я сейчас провалюсь и это падение будет длиться вечность, а может, всего лишь секунду, но в любом случае приземление будет очень болезненным. Это смешно, думаю я, глядя на него и пытаясь одновременно дышать, не падать в обморок и сохранять то самое выражение лица, которое мир привык видеть на всех турнирах Большого шлема – холодное, отстраненное, непроницаемое. Я Ксения Воронова. Я выигрывала финалы под давлением двадцати тысяч человек, которые орали так, что дрожали трибуны. Я держала удар, когда весь мир писал, что моя карьера закончена, когда эксперты хоронили меня после каждой второй травмы, когда спонсоры отворачивались, а букмекеры списывали со счетов. Я рожала одна в чужом городе, стране, без поддержки и без близких, без него, и выжила, вырастила сына и вернулась на корт и снова выигрывала, и снова доказывала, что Ледяную Королеву сломать невозможно.

А сейчас я стою и не могу сделать шаг.

Потому что он смотрит на меня.

Рауль за три года изменился, я успеваю заметить это, пока стою и смотрю на него в ответ, впитывая каждую деталь, каждую черточку, каждую морщинку, которой не было раньше. Возмужал, вот самое точное слово, которое приходит в голову, щетина стала гуще, темнее, покрывает нижнюю часть лица почти сплошным слоем, делая его старше, мужественнее, опаснее; морщинки вокруг глаз стали глубже, заметнее, особенно когда он улыбается, а он сейчас не улыбается, но я помню, как они собираются лучиками, когда он смеется по-настоящему. Плечи стали шире, или мне только кажется, или это рубашка так сидит, или я просто забыла, каким он был тогда, три года назад, в номере нью-йоркского отеля, когда мы лежали в темноте и слушали дыхание друг друга. Три года это много, думаю я, глядя на него. Три года это вечность, целая жизнь, которую можно прожить с нуля, построить карьеру, вырастить ребенка, похоронить прошлое и научиться не вспоминать по ночам как пахнет его кожа и как звучит его голос, когда он шепчет мое имя.

– Ты здесь, – говорит он, и голос у него хрипловатый, низкий, будто он только что проснулся после долгого тяжелого сна или будто ему тоже трудно говорить, трудно подбирать слова, трудно дышать в моем присутствии так же, как мне трудно дышать в его. Он не двигается с места, стоит у стойки регистрации, но всем телом повернут ко мне и в этом развороте столько напряжения, что кажется, воздух между нами вибрирует.

– Я здесь, – отвечаю как полная дура, и голос мой звучит тонко, неестественно, словно я не теннисистка с двадцатилетним стажем, а школьница, которую вызвали к доске отвечать невыученный урок. – Я здесь по работе. Пригласили комментировать «Мастерс».

– Работа, – повторяет он, медленно кивая, и в этом кивке я читаю что-то такое, отчего внутри все переворачивается, может быть, облегчение, что у меня есть причина быть здесь, не связанная с ним, или, наоборот, разочарование, что это только работа, а не что-то большее. – Я слышал, ты комментировать будешь на главном канале, да? Мне говорили.

– Ага, – киваю я, и чувствую себя идиоткой. – На главном.

– Круто, – говорит он, и улыбается уголками губ, той самой улыбкой, от которой у журналисток подкашиваются колени, и я ненавижу себя за то, что мои тоже подкашиваются. – Поздравляю.

– Спасибо, – отвечаю я.

Господи, какой бред, проносится у меня в голове, пока я стою посреди холла с чемоданом в одной руке и сумочкой в другой, и чувствую, как по спине течет струйка пота, хотя в отеле работает кондиционер и температура не выше двадцати двух градусов. Мы говорим как два подростка на первой дискотеке – эти дурацкие односложные фразы, эти неловкие паузы, эти взгляды исподлобья. Мы, которые годами могли убивать друг друга на корте одним только взглядом без единого слова, без ракеток и мячей. Мы, которые давали интервью, где поливали друг друга грязью и делали это так талантливо, что пресса только потирала руки. Мы, между которыми была ночь, одна единственная ночь, которая разделила мою жизнь на до и после. И сын, о котором он не знает, маленький мальчик с его глазами, с его улыбкой, с его невероятным, пугающим сходством, которое я замечаю каждый раз, когда Матвей поворачивается в профиль или смеется, запрокидывая голову.

Я сжимаю ручку чемодана так сильно, что костяшки пальцев белеют, становятся почти прозрачными, и эта боль тупая, ноющая, помогает мне не сорваться, не сказать чего-нибудь лишнего, не выдать себя.

– Как ты? – спрашивает Рауль, и вопрос этот звучит так просто, так обыденно, что я на секунду забываю, кто мы друг другу и что между нами было. Он спрашивает так, будто мы старые знакомые, случайно встретившиеся после долгой разлуки, будто нет за нашими плечами той ночи, тех поцелуев, тех слов, которые шептались в темноте и утром оказались ничего не значащими.

– Нормально, – отвечаю я, и голос мой звучит почти ровно. – А ты?

– Тоже нормально, – говорит он, и в глазах его мелькает что-то – тень или искра, которую я не успеваю поймать. – Тренируюсь, играю, живу.

Пауза повисает между нами, тяжелая, густая, как сироп, заполняющая собой все пространство холла, где люди продолжают ходить туда-сюда, носильщики тащат чемоданы, на ресепшене звенит телефон, а мы стоим посреди этого хаоса и не видим никого, кроме друг друга. Мне кажется, эта тишина длится вечность, хотя на самом деле проходит не больше десяти секунд.

Глава 8

Глава 8

– Слушай, – говорит он вдруг, и голос его звучит решительнее, тверже, будто он принял какое-то важное решение, перешагнул через внутренний барьер. – Может, выпьем кофе сегодня? Или чаю? Ты же пьешь чай, да? Ромашковый, с медом, перед матчами всегда пила, я помню.

Я улыбаюсь помимо воли, губы сами растягиваются в улыбку, и я не могу это контролировать, не могу спрятать и сделать каменное лицо. Он помнит. Черт возьми, он помнит, какой чай я пью. Через три года и бесконечность матчей, интервью, перелетов, через свои отношения с Кармен, о которых писали все газеты, через разрыв, боль и новую жизнь, он помнит, что я пила ромашковый чай перед играми.

– Пью, – отвечаю я тихо, почти шепотом. – Ничего не изменилось.

– Тогда сегодня вечером? – он смотрит на меня выжидающе, и в глазах его столько надежды, столько неуверенности, столько страха получить отказ, что у меня сердце сжимается в тугой комок. – Если ты не занята, конечно. Если есть время. Понимаю, у тебя подготовка, работа, может быть, другие планы...

Занята, должна сказать я. Я должна быть занята, у меня просмотр записей предстоящих матчей, у меня подготовка к эфиру, у меня звонок домой ровно в девять, потому что в это время Матвей уже просыпается и требует маму, у меня мама, которая будет волноваться, если я не позвоню, у меня миллион дел, расписанных по минутам, у меня вся жизнь, построенная заново, без него, вокруг него, но без него. Я должна сказать нет и это будет правильно. Это будет безопасно. Это сохранит ту хрупкую броню, которую я три года выстраивала вокруг себя и своего секрета.

– Хорошо, – говорю я. – Вечером.

Он улыбается широко, открыто, искренне, той улыбкой, которую я помню, которую люблю, которую ненавижу за то, что она до сих пор действует на меня безотказно как запрещенный прием. Улыбка у него теплая, настоящая, не для камер и не для прессы, от нее внутри все переворачивается, плавится и течет, как воск от свечи.

– В семь? – уточняет он, и голос его звучит мягко, почти нежно. – В том же баре, где ты любишь прятаться от всех? Помню, ты всегда говорила, что лучший бар тот, где нет теннисистов. В отеле такой есть, я проверил.

Я смеюсь коротко и удивленно, потому что он действительно помнит. Помнит мои привычки, мои слабости, мои маленькие секреты, которыми я делилась с ним той ночью, когда мы говорили обо всем на свете, кроме тенниса.

– В семь, – соглашаюсь я и в голосе моем, наверное, звучит слишком много тепла, слишком много нежности и того, что я должна была похоронить три года назад. – Я приду.

Я разворачиваюсь и иду к лифту, чувствуя его взгляд спиной – буквально физически ощущая, как он скользит по моим плечам, по волосам, по спине, по ногам, и от этого взгляда по коже бегут мурашки, а сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. В лифт я захожу почти вслепую, нажимаю кнопку своего этажа наугад, и только когда двери закрываются, отсекая меня от холла, от него и опасности, я прислоняюсь спиной к прохладной металлической стенке и закрываю глаза.

Что я делаю, проносится в голове паническая мысль. Что я, черт возьми, делаю?

Кофе. Просто кофе. Две чашки кофе в баре отеля, куда приходят десятки людей каждый вечер. Разговор ни о чем. Вежливое «как дела», «как жизнь», «как тренировки». Ничего особенного. Ничего страшного.

Я вру себе, и ложь эта такая прозрачная, такая жалкая, что хочется рассмеяться в голос.

Все страшно. Все. Начиная с того, как он на меня смотрел, и заканчивая тем, как мое сердце до сих пор не может успокоиться. Каждая секунда этого разговора, каждое слово, каждый взгляд – все это страшно, потому что разрушает ту стену, которую я строила три года. Потому что он снова рядом и что завтра он выйдет на корт, и я буду комментировать его игру, и весь мир будет смотреть на нас, и никто не будет знать, что у меня от его ударов замирает сердце совсем не по-спортивному. Потому что через несколько часов я сяду напротив него в баре и буду делать вид, что мы просто старые знакомые, случайно встретившиеся на турнире.

А он так и не узнает. Он не узнает, что у него есть сын.

Что каждое утро начинается с того, что маленький мальчик с его глазами прибегает ко мне в кровать и требует завтрак. Что по вечерам я включаю записи его матчей и Матвей тычет пальцем в экран и кричит «папа!», потому что я показала ему фотографии и сказала, что этот красивый дядя – великий теннисист, но не решилась сказать правду. Что я считаю годы, месяцы, дни до того момента, когда придется все рассказать, и боюсь этого момента так, как не боялась ни одного финала в своей жизни.

Лифт останавливается, двери открываются и я выхожу в длинный коридор с мягким ковром под ногами и тишиной, которая давит на уши. Иду к своему номеру, вставляю карточку в замок, захожу внутрь, падаю на огромную кровать лицом в подушку и позволяю себе наконец выдохнуть.

Через четыре часа у меня встреча с ним и я снова увижу его глаза, услышу его голос и почувствую до боли родной запах.

И я понятия не имею, как переживу этот вечер, не выдав себя, не разрыдавшись, не бросившись ему на шею с криком «у нас есть сын!».

Но выбора нет. Я Ледяная Королева и я справлюсь.

Я всегда справлялась и этот вечер не будет исключением для меня.