Текст книги "Соперники по любви (СИ)"

Автор книги: Диана Эванс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

Глава 9

Глава 9

Номер у меня хороший, просторный, светлый, с панорамными окнами, за которыми раскинулся Мадрид во всей своей вечерней красе, золотисто-розовый в лучах заходящего солнца, с черепичными крышами, уходящими в бесконечность и где-то там, на горизонте, угадываются очертания стадиона, где через несколько дней начнутся игры, от которых будет зависеть не только мировой рейтинг, но и чьи-то судьбы. Большая кровать с белоснежным бельем, взбитым так старательно, что на нем хочется оставить автограф, фрукты в вазе от администрации – яблоки, груши, виноград, все настолько идеальное, будто нарисованное, и приветственная открытка с пожеланием приятного пребывания, подписанная от руки, что в современных отелях встречается все реже. Я бросаю чемодан прямо посреди комнаты, даже не потрудившись поставить его на подставку, достаю телефон и вижу сообщение от мамы – короткое видео, загрузившееся не сразу из-за испанского интернета, но когда оно наконец открывается, мир вокруг перестает существовать.

Матвей учит новое словосочетание.

Он сидит на полу в своей комнате, окруженный игрушками, сосредоточенный до смешного, с той серьезной морщинкой на лбу, которая так похожа на его отца, что у меня каждый раз перехватывает дыхание. Он смотрит в камеру телефона, которую держит мама, и говорит четко, старательно, выговаривая каждый звук: «Ма-ма я те-бя лю-блю». Губы складываются трубочкой, глаза сияют, и на заднем плане слышен голос моей мамы: «Умница, сыночек, а ну-ка еще разок!». И он повторяет, гордый собой, улыбаясь беззубым ртом, и у меня сердце тает, растекается по груди горячим воском, заполняя все те пустоты, которые образовались за годы одиночества.

– Сыночек, – шепчу я в трубку, прижимая телефон к груди, хотя он не слышит, не может слышать, потому что находится за тысячи километров отсюда, в Москве, в нашей квартире, где все пахнет им – детским кремом, кашей, счастьем. – Я скоро вернусь. Очень скоро. Мама тебя очень сильно любит.

Я смотрю видео снова. Потом еще раз и еще, пока глаза не начинают щипать от подступающих слез, но я запрещаю себе плакать – нельзя, нельзя раскисать, у меня впереди вечер, разговор и опасность, которая сидит в баре отеля и ждет меня, даже не подозревая, что у него есть сын, который только что научился говорить «мама я люблю тебя» так, что у меня разрывается сердце.

Я принимаю горячий душ, который обжигает почти до красноты мою кожу. Я пытаюсь смыть с себя усталость перелета, нервгые встречи, всю эту тяжесть, которая накопилась за день. Я стою под струями воды, закрыв глаза, и думаю о том, что будет через полчаса, когда мы сядем за столик в баре и я должна буду смотреть ему в глаза и врать. Или не врать, но тогда придется рассказывать правду, а правда эта такая огромная, такая страшная, такая неподъемная, что я не знаю, с какой стороны к ней подступиться.

Перебираю вещи. Что надеть? Чтобы не как «смотри, я стараюсь тебе понравиться», потому что это было бы унизительно и неправда, но и не как «мне все равно», потому что это тоже неправда, а врать себе я устала за эти три года смертельно. В итоге надеваю простое черное платье – без рукавов, чуть выше колена, облегающее ровно настолько, чтобы подчеркивать фигуру, но не делать вызова, легкий пиджак на плечи, минимум украшений, только тонкая цепочка с кулоном, которую я ношу не снимая, и часы, потому что без часов я как без рук. Смотрю на себя в зеркало, волосы высохли и лежат мягкими волнами, макияж почти незаметный, только тушь и блеск для губ, глаза смотрят спокойно, хотя внутри все дрожит.

Нормально, говорю я своему отражению. Ты справишься. Ты всегда справлялась и этот вечер не будет исключением.

Выхожу из номера в без пяти семь, ровно столько, чтобы не опоздать, но и не прийти слишком рано, не выдать своего нетерпения. Лифт едет вниз плавно, без рывков и я считаю этажи, стараясь успокоить дыхание, но сердце все равно колотится где-то в горле, мешая мне спокойно дышать.

Бар находится на первом этаже, скрытый от любопытных глаз тяжелыми бархатными портьерами темно-бордового цвета, которые приглушают звуки холла и создают ощущение отдельного мира, интимного и тайного. Внутри полумрак – мягкий, уютный, с теплыми желтыми огнями бра, отражающимися в полировке деревянных панелей, кожаные кресла, в которые хочется провалиться с головой, низкие столики и тихая музыка – джаз, саксофон, что-то тягучее и печальное, под стать моему настроению. Рауль уже сидит за столиком у окна, того самого панорамного окна, за которым медленно зажигаются огни Мадрида и город превращается в сверкающее море, уходящее за горизонт.

Увидев меня, он рывком встает, да так резко, будто его ударило током, и в этом движении столько неподдельной радости, что у меня на секунду перехватывает дыхание.

– Ты пунктуальная, – говорит он, и голос его звучит мягко, с той хрипотцой, которая всегда заставляла мое сердце биться чаще.

– Всегда такой была, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Я помню. – Он отодвигает для меня тяжелый, кожаный стул с высокой спинкой и я сажусь, чувствуя, как его рука на долю секунды касается моего плеча, и это прикосновение обжигает даже сквозь ткань пиджака. – Заказать тебе чай?

– Давай.

Он делает знак официанту, молодому человеку в белоснежной рубашке и черном жилете, который материализуется у столика мгновенно, будто только и ждал сигнала. Рауль заказывает ромашковый чай для меня, не спрашивая, какой именно, просто зная, и виски для себя, двойной и безо льда. Потом поворачивается ко мне и смотрит долго, пристально, изучающе, так, что хочется поежиться под этим взглядом.

– Ты хорошо выглядишь, Ксения, – говорит он, и в голосе его нет ни капли лести, только констатация факта, от которой почему-то становится тепло.

– Ты тоже, – отвечаю я, и это чистая правда – в этом полумраке, с легкой небритостью, в простой белой рубашке, расстегнутой на верхнюю пуговицу, он выглядит так, что у любой женщины пересохло бы во рту.

– Мы так и будем говорить банальности? – усмехается он, и в усмешке этой слышится горечь. – Весь вечер?

– А что ты хочешь услышать?

– Правду. – Он наклоняется вперед, опираясь локтями на стол и я оказываюсь в плену его взгляда – карего, глубокого, с золотыми искрами, которые пляшут в отсветах барных огней. – Где ты была три года? Почему исчезла? Почему заблокировала меня после того сообщения? – Он делает паузу, и в тишине этой слышно, как стучит мое сердце. – Я то сообщение до сих пор храню. «Прощай». Одно слово и после всего, что между нами было.

Глава 10

Глава 10

Я молчу, потому что не знаю, что сказать. Любые слова сейчас будут или ложью, или правдой, которая разрушит все. Официант приносит чай – фарфоровый чайничек с золотым ободком, прозрачную чашку, в которой плавает веточка мяты, и виски в тяжелом стакане, янтарный, обманчиво спокойный. Рауль ждет, не сводя с меня глаз. Он не отводит взгляда ни на секунду, и от этого давления хочется спрятаться, забиться в угол, исчезнуть.

– Я ушла из спорта, – говорю наконец, и голос мой звучит тихо, почти виновато.

– Знаю. – Он кивает, и в кивке этом – понимание и одновременно горечь. – Весь мир знает. Легендарный уход непобежденной. Пресса рыдала, болельщики плакали, тебе памятники ставили в каждой теннисной стране. – Он делает глоток виски и я вижу, как дергается кадык. – Но ты не попрощалась и ничего не объяснила. Просто исчезла для всех, включая меня. Как ты смогла на это решиться вообще?

– А что я должна была объяснить? – в голосе моем проскальзывают нотки отчаяния, которые я не могу сдержать. Последний вопрос я проигнорировала. Ответить я пока на него ему не могу.

– Не знаю. – Он ставит стакан на стол, и этот звонкий стук отдается эхом в моей груди. – Может, что та ночь для тебя что-то значила? Может, что ты вообще человек, а не машина по производству побед?

– Я не машина.

– А кто? – Теперь в его голосе звучит боль, настоящая, неподдельная, от которой у меня сжимается сердце. – Три года молчания. Три года, Ксения. Я искал тебя, писал, звонил. Ты сменила номер, заблокировала все соцсети, стерла все контакты. Как будто я умер для тебя. Как будто ничего не было.

– Рауль...

– Дай скажу. – Он поднимает руку, останавливая меня и голос его звучит твердо, хотя я вижу, как дрожит его пальцы на стакане. – Я тогда в Нью-Йорке думал, что схожу с ума. Проиграл тебе финал – ладно, бывает. Я проигрывал и раньше. Но потерять тебя, это было для меня просто невыносимо. Я не спал ночами, пересматривал записи, искал тебя в толпе болельщиков, ждал, что ты объявишься на каком-нибудь турнире. А ты просто исчезла. Растворилась будто тебя никогда не существовало.

У меня внутри все сжимается в тугой болезненный комок, который растет и растет, заполняя грудную клетку, мешая дышать, мешая думать, мешая оставаться спокойной.

– Прости, – шепчу я, и голос мой звучит глухо, как из бочки.

– Прости? – Он смотрит на меня недоверчиво, будто не может поверить, что я произнесла это слово. – Ты правда думаешь, что этого достаточно? Одного «прости» за три года ада? Я влюбился в тебя в ту ночь. Со мной такого раньше никогда не происходила. Я обрел тебя и тут же потерял. Ты хоть представляешь, какие чувства я испытывал утром?

– Нет. – Я качаю головой, и слезы подступают к горлу, но я глотаю их, запрещаю себе плакать. – Но у меня нет других слов.

Пауза повисает между нами – длинная, тяжелая, как мокрая простыня, которой накрывают с головой. В баре тихо играет саксофон, кто-то смеется за соседним столиком, а мы сидим и смотрим друг на друга, и в этом взгляде – все три года, все ночи без сна, вся боль, которую мы причинили друг другу.

– Зачем ты согласилась на кофе? – спрашивает он тихо, почти шепотом, и в голосе его столько боли и надежды одновременно, что у меня разрывается сердце. – Если не хочешь объяснять?

– Хочу. – Я сама не понимаю, что говорю, слова вырываются помимо воли, как вода из прорванной плотины. – Просто не знаю как. Не знаю, с чего начать. Не знаю, можно ли тебе говорить правду. Не знаю ничего, Рауль. Кроме того, что я устала. Устала бежать, прятаться и быть одна.

– Начни с главного. – Он смотрит на меня не отрываясь, и в глазах его столько тепла, столько нежности, столько того, чего я боялась все эти годы. – Та ночь... она что-то значила для тебя?

Я смотрю в его глаза – карие, с золотыми искрами, такие же, как тогда, три года назад, в номере нью-йоркского отеля, когда мир перестал существовать и остались только мы. И понимаю, что не могу врать. Не могу делать вид и прятаться за броней Ледяной Королевы. Не сейчас и только не с ним.

– Да, – говорю я, и голос мой дрожит, срывается, предательски выдает все, что я пыталась скрыть. – Значат и даже очень.

Он выдыхает шумно, облегченно, будто боялся другого ответа, будто три года ждал именно этих слов, и сейчас, услышав их, может наконец вздохнуть полной грудью.

– Тогда почему? – спрашивает он, и в голосе его уже не боль, а недоумение, искреннее, детское почти. – Почему ты ушла? Почему не позвонила? Не написала?

– Потому что я испугалась. – Я обхватываю чашку с чаем руками, грея похолодевшие пальцы и смотрю куда-то в сторону, на огни Мадрида за окном. – Чего? – переспрашивает он тихо.

– Тебя, себя и всего что происходило дальше со мной. – Я делаю глубокий вдох, пытаясь собраться с мыслями. – Ты не понимаешь, Рауль. Я всю жизнь строю карьеру. С детства, с пяти лет, когда меня впервые привели на корт. Я привыкла контролировать все. Каждый удар, каждый турнир, каждый шаг. А с тобой... с тобой я теряла контроль. Ты делал меня слабой и это страшно.

– Страшно, – повторяет он, и в голосе его появляется горькая усмешка. – А мне, думаешь, не страшно было? Когда ты ушла утром, даже не оглянувшись? Когда выиграла финал и смотрела сквозь меня, как сквозь пустое место? Когда исчезла на три года, не оставив даже надежды?

– Я не хотела сделать тебе больно, – говорю я, и это чистая правда.

– А что ты хотела? – Он снова наклоняется ближе и я чувствую запах виски и цитруса, такой знакомый, такой родной, от которого кружится голова. – Чего ты добивалась своим исчезновением?

Я молчу потому что не могу сказать правду. Не могу сказать, что хотела защитить его. Хотела, чтобы он жил своей жизнью, выигрывал свои турниры, встречался с кем хочет, был счастлив, не зная, что у него есть сын, о котором он все равно не смог бы забыть, потому что он такой же, как я, потому что он не умеет забывать. Хотела, чтобы он меня ненавидел, но был свободен.

– Ты что-то не договариваешь, – говорит Рауль тихо и в голосе его появляются нотки подозрения. – Я чувствую что что-то есть. Что-то важное, что ты скрываешь.

Глава 11

Глава 11

– Ничего, – говорю я слишком быстро.

– Ксения. – Он произносит мое имя так, что мурашки бегут по коже.

– Правда, ничего.

Он смотрит на меня долго. Слишком долго. Так, что хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе, лишь бы не видеть этого взгляда – пронзительного, ищущего и совсем не верящего.

– Ладно, – говорит он наконец, и в голосе его слышится усталость. – Не хочешь говорить, не говори. Но знай, что я от тебя не отстану. Не в этот раз. Я три года ждал, Ксения. Еще немного подожду.

– Рауль...

– Нет, послушай. – Он наклоняется ко мне через стол, и теперь между нами сантиметры, опасные, обжигающие сантиметры. – Три года я думал, что схожу с ума. Три года не мог забыть тебя. Встречался с другими женщинами, пытался жить дальше, строить отношения – бесполезно. Ты сидишь у меня в голове, Ксения Воронова. Днем и ночью. И я хочу понять почему. Хочу узнать тебя. Настоящую, без брони, без масок, без этой твоей Ледяной Королевы, за которой ты прячешься.

Он так близко, что я чувствую его дыхание на своей щеке. Так близко, что могу разглядеть каждую крапинку в его глазах, каждую морщинку вокруг губ, каждую ниточку седины в волосах на висках.

– Это опасно, – шепчу я, и голос мой дрожит.

– Знаю.

– Я могу сделать тебе больно. Очень больно.

– Уже сделала. Больнее точно не будет. – Он улыбается, и в улыбке этой столько горечи и нежности одновременно, что у меня сердце останавливается. – Чего мне бояться, Ксения? Самое страшное я уже пережил.

Я смотрю на него и понимаю, что пропала. Что все три года борьбы с собой, все попытки забыть, все бессонные ночи, коту под хвост. Что стоит ему посмотреть на меня вот так, и я готова забыть обо всем. О сыне, который ждет меня дома, тайне, которую я храню и о том, что будет, когда он узнает правду.

– Я не та, кем ты меня считаешь, – говорю тихо, почти шепотом. – Я хуже. Намного хуже.

– Не верю.

– Зря. – Я качаю головой, и слезы все-таки выступают на глазах, но я моргаю быстро-быстро, прогоняя их прочь. – Ты просто не знаешь всего.

– Так расскажи. – Он протягивает руку и касается моей, просто кладет свою ладонь поверх моей, и тепло его обжигает, прожигает кожу, проникает в кровь, разливается по всему телу горячей волной. – Расскажи мне все. Я готов слушать и готов принять все, что ты скажешь.

– Не могу, – шепчу я, и голос мой срывается. – Не здесь и не сейчас.

– Хорошо. – Он кивает, и пальцы его сжимаются сильнее. – Тогда просто дай мне шанс. Один шанс, Ксения. Если через неделю ты скажешь, что между нами ничего нет, что я тебе не нужен, что ты хочешь, чтобы я ушел, я уйду навсегда. Исчезну из твоей жизни так же, как ты исчезла из моей. Но дай мне попробовать. Дай мне неделю, чтобы доказать, что мы можем быть вместе.

Я должна сказать нет. Должна встать, уйти, забрать свои вещи из отеля, улететь первым же рейсом в Москву и никогда не возвращаться. Должна защитить его от правды, которая разрушит его мир. Защитить себя от боли, которая будет, когда он узнает горькую правду.

– Хорошо, – слышу я свой голос, и он звучит откуда-то со стороны, будто говорит не я, а кто-то другой. – Неделя.

Он улыбается. По-настоящему и так светло, что на душе становится тепло и приятно. Сердце останавливается, а потом начинает биться с удвоенной силой.

– Спасибо, – говорит он, и в этом слове столько благодарности, столько надежды, столько всего, что я чувствую себя последней предательницей.

– Не за что, – отвечаю я, хотя знаю, что это неправда. Что есть за что. Что я только что дала ему надежду, которую, возможно, придется разбить.

Мы сидим еще час – говорим о всякой ерунде, о теннисе, о предстоящем турнире, о Мадриде, о том, какая погода будет завтра, о ресторанах, которые стоит посетить. Я рассказываю про свою академию, про детей, которых тренирую, про то, как это сложно и одновременно радостно – учить новое поколение. Он рассказывает про благотворительный фонд, который открыл для детей из бедных семей, про то, как хочет сделать теннис доступным для всех. Мы говорим осторожно, будто учимся ходить, будто заново знакомимся, и в каждой фразе, в каждой паузе чувствуется напряжение, которое висит между нами.

Когда мы расходимся по номерам, он провожает меня до лифта – идет рядом, близко, так близко, что я чувствую тепло его тела, и это тепло одновременно пугает и притягивает.

– Увидимся завтра? – спрашивает он, когда лифт приходит с тихим мелодичным звоном.

– Наверное, – отвечаю я, входя в кабину.

– Я приду на твой эфир, – говорит он, и в голосе его звучит непоколебимая решимость.

– С ума сошел? – Я оборачиваюсь, и в глазах моих, наверное, читается ужас. – Тебе же готовиться к матчу. У тебя игра через два дня.

– Успею. – Он улыбается той своей улыбкой, от которой подкашиваются колени. – Я быстро.

Лифт приехал, двери открылись, я вошла, нажала кнопку своего этажа. Он стоит в дверях, не давая им закрыться и смотрит на меня так долго и пристально, что хочется остановить время.

– Ксения, – говорит он тихо.

– Что?

– Я рад, что ты здесь. Правда, очень рад.

Я молчу. Просто смотрю на него, пытаясь запомнить каждую черточку, морщинку, каждый отблеск света в его глазах.

Он отпускает двери и лифт едет вверх.

Я прислоняюсь спиной к прохладной металлической стенке и выдыхаю. Впервые за три года выдыхаю по-настоящему, освобождая легкие от тяжести, которая давила все это время.

У меня есть неделя.

Неделя, чтобы решить, как сказать ему правду и чтобы понять, как жить дальше.

Я не хочу снова его потерять. Я, да и он, не сможем этого пережить. Но самое страшное я не знаю, что выберу в конце этой недели. Правду, которая разрушит все? Или ложь, которая спасет его, но убьет меня?

Лифт останавливается и двери медленно открываются. Я иду по длинному коридору к своему номеру и мысли путаются в голове, как теннисные мячи в корзине после тренировки.

Завтра начнется новая неделя с новой игрой.

И ставки в этой игре выше, чем в любом финале Большого шлема.

Глава 12

Глава 12

Утро встретило меня не привычной тишиной номера, а тяжелым, вязким предчувствием чего-то неизбежного, что висело в воздухе, как грозовые облака над морем, и я проснулась с ощущением, что сегодняшний день станет переломным, хотя и не могла объяснить, откуда взялось это чувство. Может быть, из тех снов, что мучили меня всю ночь, где Матвей и Рауль стояли рядом, смотрели на меня одинаковыми глазами, и в этих глазах был немой вопрос, на который я не находила ответа.

Стадион «Caja Mágica» встретил меня привычным гулом – запах разогретого покрытия, электричество от тысяч зрителей, которые скоро заполнят трибуны, суета организаторов, бегающих по коридорам с бумагами и рациями, и тот особый, ни с чем не сравнимый воздух большого тенниса, которым я дышала всю свою жизнь и который, как оказалось, успела сильно соскучиться, сидя в своей академии и воспитывая маленького сына. Я поднималась по служебной лестнице на комментаторский этаж, каждый шаг отдавался в груди глухим стуком сердца, потому что где-то там, внизу, на корте, уже разминался Рауль, и я знала, что через несколько минут увижу его – не в баре, не в полумраке интимного вечера, а при свете софитов, в его стихии, там, где он был королём.

В комментаторской будке меня уже ждали – небольшая стеклянная коробка под самой крышей стадиона, откуда открывался идеальный обзор на центральный корт, с мониторами, микрофонами, пультами и тем особенным запахом техники, который бывает только в студиях и аппаратных. Рядом сидел мой коллега на сегодня – испанский журналист Хосе Гонсалес, мужчина лет шестидесяти с хитрой, как у старого лиса, улыбкой и глазами, которые, казалось, видели всё на этом свете и давно уже ничему не удивлялись. Он сидел в кресле, поправляя наушники, и поглядывал на меня с таким выражением, будто знал обо мне что-то такое, чего я сама о себе не знала.

– Сегодня первый матч Ортиса, – сказал он, и в голосе его проскользнули нотки любопытства, которые он даже не пытался скрыть. – Будете комментировать?

– Буду, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно и профессионально, хотя при одном упоминании фамилии Рауля сердце начинало биться чаще.

– У вас же с ним история, да? – Хосе прищурился, аи улыбка его стала ещё хитрее. – Я читал старые интервью. Вы друг друга недолюбливали. Пресса даже войной это называла, помните эти заголовки? «Ледяная Королева против Огненного Испанца», «Война нервов на корте»...

– Мы соперничали, – поправила я, надевая наушники и проверяя микрофон, чтобы хоть чем-то занять руки. – Это другое. На корте все так и никак иначе.

– Ага. – Он кивнул, и в глазах его заплясали смешинки. – Конечно, соперничество. Именно так это и называется.

Я отвернулась к мониторам, делая вид, что полностью поглощена изучением картинки, хотя на самом деле просто не хотела, чтобы он видел мои глаза – в них наверняка читалось слишком много. На корте шла разминка, Рауль в синей форме, той самой, что так шла к его смуглой коже и тёмным волосам, бил через сетку с молодым испанским теннисистом, который явно нервничал от одного только присутствия легенды на своей стороне корта. Рауль двигался легко, будто не было этих трёх лет, будто не было травм, поражений, сомнений, он просто летал по корту как птица и в каждом его движении чувствовалась та особая грация, которая отличает великих спортсменов от просто хороших. Он был хорош, слишком хорош. Даже лучше, чем я помнила.

– Внимание, эфир через пять минут, – раздался в наушнике голос режиссёра и я вздрогнула от неожиданности, хотя должна была быть готова.

Я поправила микрофон, прокашлялась, проверяя звук, и подняла глаза на монитор как раз в тот момент, когда Рауль закончил разминочный удар, поднял голову и посмотрел прямо в камеру. Прямо в ту камеру, которая транслировала картинку в комментаторскую будку. Прямо на меня и кокетливо подмигнул.

Серьёзно? Подмигивает? В прямом эфире, который сейчас видят тысячи, а может быть, и миллионы зрителей? Подмигивает так, будто мы не просто старые знакомые, а чёрт знает кто, будто между нами есть тайна, которую вот-вот узнает весь мир?

– Ого, – протянул Хосе рядом, и в голосе его слышалось неприкрытое удовольствие от того, что его догадки подтверждаются. – Похоже, у вас с сеньором Ортисом не просто соперничество. Похоже, там что-то поинтереснее будет.

– Заткнитесь, – шепнула я, но против воли губы сами растянулись в улыбку – глупую, девчачью, совершенно не соответствующую моему статусу Ледяной Королевы. Я не могла с этим ничего поделать. Это подмигивание, этот его жест, такой интимный среди публичного пространства стадиона, всё это разбивало вдребезги ту броню, которую я так старательно выстраивала три года.

– Пять, четыре, три... – отсчитывал режиссёр в наушнике.

Красная лампочка на камере загорелась ярким сигналом, и я глубоко вздохнула, входя в привычную роль комментатора, роль, которую играла сотни раз, но сегодня вдруг почувствовала, что играть её сложнее, чем обычно.

– Добрый день, дамы и господа, – заговорила я в микрофон, и голос мой звучал ровно, профессионально, без единой дрожи, хотя внутри всё дрожало, как натянутая струна. – Мы начинаем прямую трансляцию матча первого круга Мастерса в Мадриде. За пультом сегодня – Ксения Воронова и Хосе Гонсалес. На корте Рауль Ортис, Испания, и Карл Хименес, также представляющий нашу принимающую страну...

Я говорила в микрофон, смотрела на мониторы, следила за каждым движением на корте, комментировала подачи, удары, ошибки и всё это время чувствовала, как внутри разгорается что-то тёплое, то самое, что я три года пыталась заморозить, похоронить, забыть. Оно разгоралось, несмотря на все мои усилия, несмотря на расстояние, несмотря на тайну, которая висела между нами тяжёлым грузом. Это было опасно, очень опасно, но отступать было поздно.