Текст книги "Соперники по любви (СИ)"

Автор книги: Диана Эванс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

Глава 13

Глава 13

Матч прошёл как во сне. Я комментировала, старалась говорить ровно, профессионально, не выделяя Рауля среди других игроков, но каждый раз, когда камера брала крупный план, когда он вытирал пот полотенцем или поправлял струны на ракетке, или, что самое страшное, когда он после особенно красивого розыгрыша снова смотрел в камеру, туда, где сидела я, мой голос давал сбой. Всего на секунду, на долю мгновения, но Хосе замечал. Он вообще много замечал, старый лис, и его хитрая улыбка становилась всё шире с каждым таким моим запинанием.

Когда Рауль взял последнее очко, легко, в двух сетах, не оставив сопернику ни единого шанса, я почувствовала, как по телу разливается облегчение, смешанное с гордостью. Он был великолепен. Абсолютно и безупречно великолепен. И когда он поднял руки в победном жесте и снова посмотрел в камеру, я запнулась на полуслове. Всего на секунду, но достаточно, чтобы Хосе понимающе хмыкнул в микрофон.

После матча, когда эфир закончился и я сняла наушники, чувствуя, как уши горят от напряжения, я спустилась в микст-зону, туда, где после матчей журналисты берут интервью у игроков. Я не планировала туда идти, ноги сами принесли, будто управляемые каким-то внутренним магнитом, который неудержимо тянул меня к нему. В микст-зоне было столпотворение – толпа журналистов с камерами, микрофонами, диктофонами и в центре этого людского моря стоял Рауль, отвечая на вопросы, улыбаясь, жестикулируя, совершенно расслабленный и счастливый после победы.

Увидев меня, он прервался на полуслове, буквально замер посреди фразы, и журналисты, почувствовав что-то неладное, обернулись, защелкали камерами, загудели, как растревоженный улей.

– Простите, – сказал Рауль в камеры, и голос его звучал так, будто извинения эти были чистой формальностью, потому что на самом деле ему было совершенно не стыдно. – Я на минутку.

И он пошёл ко мне. Прямо через толпу, расталкивая журналистов плечами, не обращая внимания на вопросы, летящие со всех сторон, на камеры, которые поворачивались за ним, провожая каждый его шаг. Он шёл ко мне и в глазах его горел такой свет, что у меня перехватило дыхание.

– Ты классно комментировала, – сказал он громко, на весь зал, так, чтобы все слышали, так, чтобы ни у кого не осталось сомнений. – Серьёзно, очень профессионально. Особенно на последнем очке я прямо чувствовал твою поддержку.

– Спасибо, – ответила я, чувствуя, как горят щёки. – А ты классно играл. Лучше, чем три года назад, если честно.

– Это только начало, – улыбнулся он той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. – Я разогреваюсь. Увидимся вечером?

В толпе пронёсся коллективный вздох – кто-то ахнул, кто-то присвистнул, кто-то защёлкал камерой с удвоенной силой. Я понимала, что завтра об этом напишут все спортивные газеты мира, что интернет взорвётся заголовками, что моя спокойная жизнь комментатора, которую я так старательно выстраивала, закончится в одну секунду. Но в тот момент мне было всё равно.

– Рауль... – начала я, пытаясь придумать, как остановить этот снежный ком, который он запустил.

– В семь. Тот же бар. – Он снова мне подмигнул, второй раз за день, и в этом подмигивании было столько интимности, столько тайны и обещания, что у меня пересохло во рту. – Не опаздывай.

Затем он развернулся и пошёл обратно к журналистам, которые набросились на него с вопросами, как голодные птенцы на корм, а я осталась стоять посреди микст-зоны, чувствуя, как горят щёки. Впервые в жизни Ледяная Королева краснела. Краснела, как школьница, как девочка, как та самая девушка из бара, которая мечтала остановиться.

– Сеньора Воронова! – закричали сзади, и я поняла, что часть журналистов переключилась на меня. – Вы и Рауль Ортис? Это правда? У вас роман? Вы встречаетесь? Как давно? Почему скрывали?

Я обернулась и увидела, как несколько человек уже бегут ко мне с микрофонами наперевес, с горящими глазами охотников за сенсациями. Я сделала единственное, что могла сделать в этой ситуации.

– Без комментариев, – сказала я максимально холодно, нацепила на лицо ту самую маску Ледяной Королевы, которую носила годами, и быстро пошла к выходу из микст-зоны, почти побежала, спасаясь от погони.

– Сеньора Воронова! Всего один вопрос! – летело в спину. – Как долго это продолжается? Вы были знакомы раньше? Ваше соперничество это была только ширма?

Я не отвечала, а просто шла, быстро, почти бежала, пока не оказалась в раздевалке, где захлопнула за собой дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша.

В раздевалке было тихо, только гул кондиционера и моё собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. Я закрылась в кабинке, села на пластиковый стул, который стоял у зеркала и достала телефон.

Мама прислала новое видео. Я открыла его дрожащими пальцами и замерла, глядя на экран.

Матвей сидел за своим маленьким столиком, весь перепачканный краской – синей, красной, жёлтой и сосредоточенно водил кисточкой по листу бумаги. На вид ему было совершенно всё равно, что краска попадает не только на бумагу, но и на стол, и на руки, и даже, кажется, на нос. Он был абсолютно счастлив , безоговорочно счастлив тем особым детским счастьем, которое не нуждается в причинах. А потом он поднял голову, посмотрел в камеру – прямо в камеру, как его отец несколько часов назад и сказал своим тоненьким голоском: «Мама, иди домой. Я скучил. Очень скучил».

Глава 14

Глава 14

У меня глаза стали мокрыми в одно мгновение. Слёзы потекли по щекам, смывая остатки макияжа, капая на телефон, на колени и пол, и я не могла их остановить, не могла, потому что внутри меня разрывалось сердце. Я не могу, думала я, глядя на видео с сыном. Не могу так с ним. Не могу врать Раулю и не могу прятаться вечно. Но и сказать правду не могу, потому что если скажу, то все тот час рухнет. Его карьера, которая сейчас на подъёме и моя репутация, которую я так старательно выстраивала. Жизнь Матвея, которая мгновенно окажется под прицелом камер, под микроскопом жёлтой прессы, под вечным наблюдением мира.

Что делать? Я смотрела на улыбающегося сына на экране и ответ не приходил. Только боль, тупая, ноющая, разрывающая грудную клетку изнутри становилась все сильнее и сильнее.

Вечером того же дня я стояла перед зеркалом в своём номере и смотрела на себя – глаза красные от слёз, которые я так и не смогла остановить, губы искусанные в попытке сдержать эмоции, плечи опущенные, будто на них лежал груз всего мира. Я должна была идти в бар и встретиться с ним. Должна была улыбаться и делать вид, что всё в порядке. Но я не знала, смогу ли я долго притворяться.

В бар я вошла ровно в семь – пунктуальность была единственным, что я ещё могла контролировать в этой жизни. Рауль уже сидел за тем же столиком, что и вчера, расслабленный, счастливый после победы, с бокалом виски в руке и той самой улыбкой на лице, от которой у меня останавливалось сердце. Увидев меня, он встал, и улыбка его померкла, он увидел моё лицо, глаза и в целом моё состояние. Я не могла скрывать от него свои эмоции и чувства.

– Ксения, – сказал он тихо, подходя ко мне. – Что случилось? Ты плакала?

– Всё в порядке, – ответила я автоматически, садясь на стул, который он для меня отодвинул. – Просто устала. День был очень тяжёлый.

– Врёшь, – сказал он просто, садясь напротив и впиваясь в меня взглядом. – Я же вижу. Ты сама не своя. Что-то случилось?

Я молчала, обхватив руками чашку с чаем, которую принёс официант, будто она могла защитить меня от всего мира.

– Ксения, – повторил он, и голос его стал серьёзным, без тени вчерашней игривости. – Я же вижу. Ты как будто боишься чего-то. Или кого-то. – Он помолчал. – Это из-за журналистов? Из-за того, что случилось в микст-зоне? Не обращай внимания, я сказал. Пусть пишут что хотят. Мне всё равно.

– Не поэтому, – ответила я тихо.

– А почему? – Он наклонился ближе, и в глазах его появилась тревога. – Расскажи мне, пожалуйста.

Я смотрела на него – красивого, доброго, честного, сидящего напротив с таким искренним беспокойством на лице и понимала, что он не заслужил того, что я сделала. Не заслужил лжи и молчания, не заслужил трёх лет ада, через которые прошёл из-за меня. Но сказать правду сейчас, значит разрушить всё. Его турнир, его настрой, его карьеру, которая только начала восстанавливаться после травм. Его жизнь, которую он выстроил заново.

– Рауль, – начала я, и голос мой дрожал. – Ты правда хочешь быть со мной? Правда?

Он посмотрел на меня удивлённо, будто вопрос был глупым.

– Правда, – ответил он просто. – Я же сказал вчера. Я дал тебе неделю. Я хочу попробовать заново построить нашу с тобо. жизнь.

– Даже если узнаешь что-то, что тебе не понравится? Что-то, что перевернёт твою жизнь? – спросила я, и сердце моё колотилось так сильно, что, казалось, он слышит эти удары.

Он замер. В глазах его мелькнула тревога, смешанная с недоумением.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он тихо. – Ксения, о чём ты?

– Ничего. – Я отвела взгляд, не в силах выдержать этот прямой, честный, ищущий взгляд. – Просто... у меня есть секреты. Большие. Очень большие. И я не знаю, сможешь ли ты их принять. Сможешь ли простить.

Пауза повисла между нами – длинная, тяжёлая, как каменная плита. В баре тихо играла музыка, кто-то смеялся за соседним столиком, а мы сидели и смотрели друг на друга и в этом взгляде было всё – надежда и страх, любовь и боль, правда и ложь.

– Ксения, ты пугаешь меня, – сказал он наконец, и голос его звучал глухо, будто он с трудом выдавливал из себя слова. – Что случилось? Что за секреты? Ты больна? У тебя проблемы? Скажи мне, я помогу тебе чем смогу. Не бойся, чтобы это ни было, я никогда не тебя больше не отпущу, – он протянул свою руку, чтобы накрыть мою, но я инстинктивно сжалась и отодвинула руку.

– Ничего не случилось. – Я встала, чувствуя, что ещё минута, и я либо разрыдаюсь, либо расскажу всё, либо упаду в обморок. – Пока ничего. Мне нужно идти. Завтра тяжёлый день.

– Ксения! – Он тоже встал, схватил меня за руку, и пальцы его сжались с такой силой, что стало больно. – Не уходи. Не уходи снова. Не делай мне снова больно, пожалуйста.

Я посмотрела на его руку на своём запястье, потом в его глаза, в них плескалась такая мольба, такая боль и надежда, что у меня сердце разрывалось на части.

– Прости, – прошептала я, вырывая руку. – Просто дай мне время. Пожалуйста. Мне нужно немного времени все обдумать.

И я ушла. Быстро, почти бегом, не оглядываясь, потому что если бы оглянулась, не ушла бы никогда. Влетела в лифт, нажала кнопку своего этажа и только когда двери закрылись, отрезая меня от бара, от него, от опасности, позволила слезам течь по щекам – горьким, солёным, бесконечным.

Я слабая, думала я, прислоняясь к стенке лифта и чувствуя, как дрожат колени. Я трусиха и я не могу сказать ему правду. Но и жить с этой ложью дальше невозможно. Я разрываюсь между любовью к нему и любовью к сыну, между страхом разрушить его жизнь и страхом потерять его навсегда.

Что-то должно случиться. Что-то, что всё решит за меня. Какая-то сила, которая вырвет эту правду наружу, помимо моей воли, и тогда мне не нужно будет выбирать, всё выберется само.

Я не знала, что именно должно случиться, но чувствовала каждой клеточкой своего измученного тела: это случится скоро. Очень скоро.

И когда это произойдёт, мир перевернётся для всех нас. И не только для нас, но и для тех, кто нас знает...

Глава 15

Глава 15

Я стою под душем и пытаюсь смыть с себя этот день.

Вода обжигает – горячая, почти кипяток, пар застилает глаза, кожа краснеет под струями воды, но внутри все равно холодно, так холодно, что хочется сжаться в комок и не двигаться, потому что этот холод не от температуры, он от страха, отчаяния и от того, что я снова сбежала, снова не сказала самого главного, снова сделала ему больно и видела это в его глазах, в тех самых глазах, которые смотрели на меня с такой растерянностью, с такой обидой, с таким непониманием, что у меня сердце разрывалось на части, пока я шла к лифту, пока нажимала кнопку своего этажа и заходила в номер и падала лицом в подушку.

Как он может понять, думаю я, стоя под душем и глядя, как вода уходит в слив, унося с собой остатки макияжа и слез, которые я так и не смогла остановить, когда дверь номера захлопнулась за моей спиной. Как он может понять, если я молчу, если я вру, если я прячусь за своей дурацкой броней Ледяной Королевы, которая давно уже стала не защитой, а тюрьмой?

Я выключаю воду, и тишина в ванной оглушает – только капли падают на кафель, отсчитывая секунды и часы моей жизни, которая превратилась в один сплошной побег. Заворачиваюсь в махровый халат, не вытирая волосы, не глядя в зеркало, потому что знаю, что увижу там – красные глаза, искусанные губы, осунувшееся лицо женщины, которая загнала себя в угол и не знает, как оттуда выбраться. Выхожу в номер, оставляя мокрые следы на полу, волосы капают на плечи, но мне все равно, я даже не чувствую этого холода, я вообще ничего не чувствую, кроме пустоты в груди, которая разрастается с каждой минутой, заполняя собой все пространство.

Сажусь на край кровати и смотрю в одну точку – на стену, где висит безликая картина с абстрактным рисунком, которая должна успокаивать постояльцев, но меня она только бесит своей фальшивой гармонией. В голове пустота, или нет, не пустота, а каша – густая, вязкая, из которой невозможно вычленить ни одной внятной мысли, только обрывки фраз: «скажи» и «не смей», «он имеет право знать» и «ты разрушишь ему жизнь», «будь честной» и «подумай о сыне», и все это кружится, смешивается, взрывается фейерверком противоречий, от которого раскалывается голова.

Телефон на тумбочке вибрирует, разрывая тишину, и я подскакиваю, будто меня ударило током. Сообщение от Рауля.

«Ты как?»

Смотрю на экран, на эти два слова в которых столько всего и тревога с нежностью и страхом, что я снова исчезну, и я просто не знаю, что ему ответить. Пальцы сами набирают привычную ложь:

«Нормально»

Отправляю, и сразу же приходит ответ, будто он сидел и ждал, не отрывая глаз от телефона:

«Врешь»

Усмехаюсь в пустоту, и этот смех звучит горько, надрывно, почти истерично. Он прав. Я вру. Всегда вру. Себе, ему и всему миру. Вру даже сейчас, когда внутри все кричит от боли, когда хочется разрыдаться в голос и рассказать все про Матвея, про три года одиночества, про каждую ночь, когда я включала записи его матчей и плакала в подушку, потому что не могла прикоснуться, не могла сказать и быть с ним.

«Спокойной ночи, Рауль» – набираю я, хотя какая там спокойная, хотя ночь эта обещает быть самой длинной в моей жизни.

«Не спится» – приходит через секунду.

«Мне тоже»

«Можно приду?»

Сердце пропускает удар. Я смотрю на эти два слова, и мир перестает существовать. Надо сказать нет, кричит голос разума, надо, надо, нельзя, опасно это для меня, ты не готова, ты не знаешь, что будет, ты разрушишь все. Пальцы набирают раньше, чем мозг успевает остановить:

«Можно»

Черт. Черт. Черт. Что же я наделала?

Я вскакиваю с кровати и начинаю метаться по номеру, как зверь в клетке, не зная, за что хвататься, что делать и как быть. Подбегаю к зеркалу и замираю в ужасе – на меня смотрит мокрая, растрепанная женщина без грамма косметики, с красными глазами и бледной кожей, на которой проступают веснушки, которые я всегда ненавидела. Ужас. Полнейший ужас. Надо одеться и причесаться, надо нанести хоть немного тонального крема, надо...

В дверь стучат.

Так быстро? Он что, в коридоре ждал все это время? Сидел в холле и ждал, пока я созрею, пока разрешу и сдамся без боя?

Я подхожу к двери на ватных ногах, смотрю в глазок. Он стоит, прислонившись плечом к косяку, в той же рубашке, что была вечером в баре, только теперь расстегнутой на верхние пуговицы, обнажающей основание шеи и ключицы, загорелые, с едва заметными венами. В руках бутылка вина, темного, дорогого, судя по этикетке, которую я успеваю разглядеть через искаженную оптику дверного глазка.

Открываю. Воздух между нами искрит, вибрирует, звенит от напряжения.

– Ты быстро, – говорю я и голос звучит хрипло, будто я не разговаривала неделю.

– Я был в холле, – отвечает он тихо, и в его темных глазах с золотыми искрами, которые пляшут даже в полумраке коридора столько всего, что у меня подкашиваются колени. – Сидел и думал.

– О чем?

– О тебе. – Он смотрит на меня и на мой халат, на мокрые волосы, рассыпавшиеся по плечам, босые ноги и взгляд его темнеет, становится тяжелым, почти осязаемым. – Только о тебе.

– Можно войти? – спрашивает, хотя уже сделал шаг вперед, нарушая границу, которую я так старательно выстраивала все эти годы.

Я отхожу в сторону, впуская его, и он заходит в номер, оглядывается на разбросанные вещи, на влажные полотенца, на постель, которая помнит мои бессонные метания. Ставит вино на стеклянный столик, поворачивается ко мне и теперь между нами нет ничего, ни стола, ни стульев, ни барьеров, только воздух, который можно резать ножом.

– Ксения, – говорит он тихо, и голос его обволакивает, проникает под кожу, заставляет сердце биться быстрее. – Что происходит? Что с тобой? Я никогда не видел тебя такой.

– Ничего, – отвечаю я, отводя взгляд, потому что смотреть в его глаза невыносимо. – Просто устала.

– Не ври. – Он делает шаг вперед и теперь мы стоим так близко, что я чувствую тепло его тела, чувствую запах, тот самый запах, который снился мне три года, цитрус и дерево, и что-то горькое, мужское, от чего кружится голова. – Пожалуйста, Ксения. Хотя бы сейчас не ври. Хотя бы мне.

Я молчу. Стою посреди номера, вцепившись в ворот халата так, что костяшки побелели и молчу. А он смотрит, ждет и не отводит взгляда.

Глава 16

Глава 16

– Ты тогда, в баре, три года назад... – начинает он, и голос его срывается, будто ему трудно говорить об этом, будто каждое слово дается с болью. – Ты сказала, что уходишь из спорта. Я думал, это просто слова, просто способ отгородиться и сделать больно. А ты правда ушла на пике своей популярности. Непобежденная. Почему?

– Устала, – отвечаю я, и это чистая правда, хотя и не вся.

– От чего? – он наклоняет голову, всматривается в мое лицо, будто ищет там ответы на все вопросы сразу.

– От всего. – Я пожимаю плечами и этот жест выходит каким-то жалким и крайне беспомощным. – От тенниса, перелетов и вечной гонки. От одиночества и нехватки времени.

– От меня? – В его голосе столько боли, столько незащищенности, столько страха, что у меня сердце сжимается в тугой комок.

Я поднимаю глаза. Он стоит так близко, что я вижу каждую морщинку вокруг его глаз, каждую ниточку седины в волосах на висках, каждую крапинку в радужке.

– От тебя нет, – шепчу я, и голос мой дрожит, срывается и окончательно предает меня. – От того, что ты был там, где я не могла тебя достать.

Он делает шаг и еще один. Теперь между нами сантиметры, опасные, обжигающие сантиметры. Я чувствую его дыхание на своей щеке, чувствую, как поднимается и опускается его грудь, как бьется его сердце или это мое бьется так громко, что заглушает все звуки мира.

– А сейчас? – спрашивает он, и голос его звучит хрипло, низко, вибрирующе. – Сейчас я далеко?

– Рядом, – отвечаю я, и это слово вырывается помимо воли, как признание и капитуляция, как конец нашей с ним войны.

– И что ты чувствуешь? – Он смотрит в мои глаза, не отпуская меня ни на секунду. Он просто не дает мне сбежать от его взгляда.

Я медленно поднимаю руку, будто во сне, мне кажется, что я не управляю своим телом, касаюсь его лица. Провожу пальцами по щеке, по колючей щетине, по губам, сухим, горячим, чуть приоткрытым. Он замирает и перестает дышать. Только томно смотрит, не отрывая своего взгляда.

– Я чувствую то, что чувствовала тогда, – говорю тихо, и слова эти ложатся между нами, как обещание надежды на дальнейшие действия. – В Нью-Йорке. Три года назад.

– Что именно? – спрашивает он и в голосе его столько мольбы, столько отчаяния, столько любви, что у меня слезы наворачиваются на глаза.

– Что схожу с ума. – Я глажу его губы подушечками пальцев и они дрожат под моим прикосновением. – Что не могу без тебя. Три года пыталась забыть и все зря. Ты единственный, о ком я думала все это время. Каждую ночь, день и каждую минуту.

Он шумно выдыхает, будто боялся, что я скажу другое, будто три года ждал именно этих слов и сейчас, услышав их, может наконец вздохнуть полной грудью.

– Ксения... – начинает он, но я зажимаю ему рот ладонью, останавливая.

– Подожди. – Я смотрю в его глаза, такие близкие, такие родные и такие любимые. – Дай скажу. Я не знаю, что будет завтра и понятия не имею, что будет через час. Я только знаю, что сейчас, в эту минуту, я хочу тебя. Очень. Так, что внутри все горит. Так, что дышать больно. И если ты сейчас уйдешь, я не переживу. Правда, Рауль. Не переживу.

Он убирает мою руку, бережно, осторожно, будто я сделана из тончайшего стекла. Смотрит в глаза долго-долго, так, что время останавливается, исчезает и будто бы перестает существовать для нас обоих.

– Я никуда не уйду, – говорит он хрипло, и голос его звучит твердо, как клятва, как присяга и обещание на всю жизнь. – Никогда больше, слышишь? Никогда.

И целует меня.

Это не тот поцелуй, что был тогда в коридоре отеля, три года назад – нежный, осторожный, вопросительный, будто он боялся меня спугнуть. Это другое. Голодное, жадное, кажется злое даже. В нем три года разлуки, боли и вопросов без ответов, три года ночей, когда он не спал и думал обо мне, как и я о нем. Все это в одном поцелуе – долгом, глубоком, выматывающем.

Я отвечаю так же жадно и отчаянно. Вцепляюсь в его рубашку, тяну на себя, хочу чувствовать его кожу,тепло, его всего без остатка и одежды, без каких-либо барьеров. Хочу, чтобы он заполнил эту пустоту внутри, которая три года выедала меня изнутри.

Он легко подхватывает меня на руки, будто я пушинка, будто не существует ни моих тридцати лет, ни моих травм, ни моей тяжелой правды и несет на кровать, через номер, мимо столика с вином, разбросанных вещей, мимо всего мира. Опускает на белоснежное белье, нависает сверху, опираясь на локти и смотрит. Глаза темные, зрачки расширены так, что радужки почти не видно, дыхание сбитое, тяжелое, грудь вздымается.

– Ты красивая, – говорит он, и голос его звучит низко, вибрирующе, обволакивающе. – Самая красивая на свете. Всегда была. Даже сейчас, без косметики, с мокрыми волосами и в этом дурацком халате. Особенно сейчас.

– Не говори ничего, – шепчу я, притягивая его за шею, зарываясь пальцами в его волосы – жесткие, густые, пахнущие ветром и свободой. – Просто будь со мной. Просто не отпускай, просто... будь.

Он кивает и целует снова. Шею, ключицу, плечо, туда, где халат расползается сам, открывая кожу, соскучившуюся по прикосновениям. Он не оставляет ни единого клочка кожи, где не целует мое тело. Халат сползает, я даже не замечаю когда, не помню, как он исчезает, просто чувствую его губы везде – горячие, влажные, оставляющие дорожки мурашек, от которых выгибается спина и перехватывает дыхание.

– Рауль... – шепчу я, и имя его звучит как молитва и заклинание, как единственное слово, которое имеет значение.

– Я здесь, – отвечает он, поднимая голову и глядя мне в глаза. – Я с тобой. Больше никогда не отпущу. Обещаю.

И я верю впервые за три года, верю. Я, наконец, позволяю себе расслабиться, перестать контролировать все на свете и быть Ледяной Королевой. Впервые за три года я просто женщина. Женщина, которую любят и которая любит в ответ.