Текст книги "Солдат Отечества 3 (СИ)"
Автор книги: Денис Старый
Соавторы: Валерий Гуров
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)
Глава 8
Западнее Могилева.
Деревня Тишовка.
24 июля 1812 года.
Ожидание боя для немалого числа русских воинов – я теперь уверен, что могу добавить сюда ещё и «всех времён», – это самое сложное. Уже когда закрутится круговерть бескомпромиссного противостояния, сознание срабатывает: никуда не деться, нужно биться.
Слишком много всего занимает голову, чтобы ещё рассуждать и переживать о неслучившемся. А пока сидишь, слушаешь, как рядом кто-то поправляет ремень, как поскрипывает под локтем доска, и невольно представляешь, что именно с тобой может произойти.
И тот человек, у которого абсолютно не срабатывает инстинкт самосохранения, который готов идти в бой в любую минуту и ожидание сражения его нисколько не беспокоит, – да простят меня героические бойцы, – психически нездоров.
Хотя бывают ли вообще психически здоровые люди? Где тот эталон человека с правильной психикой? Может быть, как раз у него нарушение, а у остальных всё не так уж и плохо.
Такие мысли держал я в голове и не мог от них отказаться, да и, признаться, не хотелось: хоть какое-то занятие, пока не началось.
Проснулся я, казалось, почти сразу же, как и уснул. Всё так же шумели вокруг, не прекращали строить оборону, егеря, кто не спал, в полный голос разговаривали, явно стараясь в беседах забыть о страхе, который неизменно сопровождает войну.
Мне же поговорить было не с кем, несмотря на то что я находился среди людей. Большинство занимало позиции впереди, шагах в пятидесяти от нашего помоста, на котором устроились я и ещё трое бойцов.
Я работал в паре с Тихоном, Ванька – с Игнатом, причём Игната я поставил первым номером, несмотря на явное недовольство Ваньки-балагура. Но тот очень хотел пострелять новой пулей, о которой ему Игнат столько напел в уши, что Ванька даже шутить и смеяться забыл как. Теперь лежал, вытянув шею, и смотрел на белеющую между деревьями низину.
Хотел взять с собой Линара. Уверен, что он быстро бы сообразил, что к чему. Да там и наука такая – несложная. Но Линару Потапыч придумал другое дело. Может, и важное.
Он уходил вперёд в лес, конно, чтобы сообщить нам, когда начнёт приближаться француз. В том, что это вот-вот случится, уже никто не сомневался. Егеря Третьего полка провели разведку. Французы выдвинулись и к утру, по всем расчётам, должны были быть тут, на месте.
Мы четверо словно бы прятались за спинами своих товарищей. Но мне было плевать, что подумают. Тут, на этой немудрёной конструкции, да ещё и на свежесобранной траве, которую подстелили себе, наша маленькая группа вполне способна заменить как бы не два десятка егерей, с учётом и перезарядки, и того опыта, который имели мои бойцы.
Были у меня подозрения, что возможность находиться на пятьдесят – сто шагов дальше от непосредственной линии соприкосновения, чем остальные, сыграет свою роль. Пуля и её тактико-технические характеристики позволяли. Вот и ещё один бонус, который будет привлекать многих, как только станет хоть что-то известно о таком изобретении. Нет, это не говорит о трусости. Я даже думаю, что тот же Иван и не осознавал, что ещё двигало им, когда он настаивал на работе в нашей команде.
А вот мне сейчас подумалось: с одной стороны, пуля – благо, с другой – может стать таким злом для России, что икаться будет даже в гробу. Или в другой жизни, если мне ещё её даруют, хотя в этом я очень сильно сомневаюсь.
Такие подарки наверняка эксклюзивные. Поэтому я уже поговорил с товарищами, чтобы меньше распространялись про наличие у меня чего-то такого, о чём большинство егерей пока даже не думает и не знает. Только слухи ходят и плодятся, а остановить их куда сложнее, чем запустить.
Тут ведь как? Или вообще не надо было ничего изобретать и работать с тем, что есть, только немного хитрее, с учётом военных действий будущего. Или изобретать, но настолько камерно, сохранять всё в такой тайне, чтобы иметь хоть какие-то гарантии: эта пуля не попадёт в руки французов.
Есть и третий вариант, на мой взгляд, самый правильный и перспективный. Вот только проблема заключалась в том, что я абсолютно не мог на него повлиять с учётом своего нынешнего статуса.
Этот вариант заключался в том, чтобы в России прямо сейчас началось массовое производство пуль, которые в иной реальности получили имя изобретателя Минье. И тогда война, в которой французов и без того побили, могла бы обернуться для Наполеона совсем другим боком.
Я патриот своей страны, будь она в будущем или в прошлом, управляемая большевиками или императором, может, и президентом. Но есть некоторые вещи, в которые даже мне, патриотично настроенному человеку, верится с трудом. Взять хотя бы скорость, с которой подобную затею можно протолкнуть через начальство.
Даже не представляю, чтобы в России в срочном порядке стали массово производить новые пули, собрали воедино много штуцеров, за несколько месяцев разработали и опробовали новую тактику ведения боя.
Нет, это невозможно, если только война не затягивается на годы. Вот тогда тяжёлый механизм русской промышленности со скрипом и скрежетом начинает набирать обороты, чтобы потом победить. Или почти всегда победить: тут, конечно, за скобки нужно убирать Первую мировую, или, как её называли большевики, империалистическую войну. А ведь в ней мы имели все шансы, и маховик промышленности уже был раскручен. Ну да ладно…
Утренняя дымка, или даже плотный туман, застилала поле, начинавшееся метрах в семидесяти от нашей позиции на пригорке. Подумалось: если бы мы прямо сейчас спустились в эту низину, если бы туман не рассеялся до того момента, как французы начнут подходить, какая славная была бы позиция у егерей. Нас ведь не видно будет, плюсом сюда рассредоточение.
А всё указывало, что неприятель появится даже не с часу на час – с минуты на минуту. Нас бы не было видно, и облака сгоревшего чёрного пороха терялись бы в белёсой пелене. О том, что и стрелять мы не знали бы куда, находясь в том самом тумане, почему-то подумалось во вторую очередь.
– Идут! – сообщил младший унтер-офицер Карл Иероним Линар, на полном скаку врезаясь в лес и придерживая коня возле первых деревьев. Он говорил громко, но не кричал, а лошадь под ним переступала, тяжело раздувая ноздри.
Могли бы нашему корнету и вернуть звание. Что-то командование на самом деле щедростью не страдает: ни на похвалы, ни на награды. Всего-то на чин повысили.
Линар провёл ладонью по шее коня, подождал, пока ближайшие егеря повернутся к нему, и повторил предупреждение уже тише. В лесу сразу перестали шуршать, кашлять и вполголоса переговариваться.
– Приняли! – поочерёдно отзывались командиры плутонгов нашего отдельного отряда, передавая известие дальше по цепи.
Правды ради следовало сказать, что не только мы здесь находились. Третий егерский полк выделил ещё одну роту, чтобы прикрыть больше пространства у опушки и ударить по французам с фланга массированнее.
Жаль, что единого непосредственного начальника у нас с ними не было. Если придётся отходить, команды получим порознь, а в дыму попробуй ещё разберись, кто уже ушёл, а кто остался. Правда, участки и секторы обстрела нам обозначили заранее, хотя бы здесь путаницы быть не должно.
Такой вот соревновательный момент получался, и, признаться, не хотелось ударить в грязь лицом. Всё же мы уже почти не надеялись, что в скором времени присоединимся к своему Пятому егерскому полку Ивана Фёдоровича Паскевича. Значит, необходимо подтверждать статус «особого».
И как-то эта вольница стала нам нравиться. Ну, мне-то не с чем особо сравнивать, а костяк наших егерей, наша элита, уже поговаривал, что так бы и дальше продолжалось. Этой относительной вольности явно завидовали коллеги из Третьего полка. Ну да ладно, соревнование так соревнование: если оно позволит на десять – двадцать французов больше упокоить, уже хорошая мотивация.
Линар отправился дальше – сообщить егерям за нашими спинами, где стояла основная часть Третьего полка и приданные ему два батальона линейной пехоты. Потом должен был оставить коня, передать его Ефиму и вернуться к нам.
Я хотел Линара тоже взять в свою команду, чтобы он имел возможность новыми пулями побаловаться, но навыки этого всё же больше кавалериста, чем егеря, оставляли желать лучшего. У него словно руки были не приспособлены для работы со штуцером. Или, скорее, дело не в руках, а в привычках: торопился там, где следовало действовать спокойно. Смог бы он – да. Но вот такое – разведка – ещё больше возвышало бывшего корнета над всеми. А я ему желал только лучшего.
Потапыч взял Линара под свою опеку. А в некотором смысле мы все опекали Потапыча, который тоже был оттянут назад и находился неподалёку от нашего помоста, но чуть ближе к основной цепи отряда. Старик выбрал толстое дерево и теперь поглядывал то на поле, то на своих людей. Не суетился, только пальцами время от времени трогал ус. По этому движению я уже научился понимать, что крёстный тоже волнуется.
Французы шли тихо. Вполне естественно, они решили использовать подарок природы, настелившей белое покрывало на пространство между болотами и лесом. Относительно большое: если бы здесь с каждой стороны дралось примерно по батальону, места хватило бы даже для некоторых манёвров. Но полоса шириной максимум в триста метров – совсем не то, где удобно разворачивать крупное сражение. Однако неприятелю нужно было пройти именно здесь, а нам – не позволить ему этого сделать.
Снизу, от передовой цепи, почти не было видно, кто идёт и сколько их. Только доносились шаги, позвякивание снаряжения и отрывистые негромкие команды, словно французы беспокоились о сохранности нашего сна и боялись шуметь.
А с помоста над туманом то и дело показывались высокие головные уборы разных мастей, порой и сами головы. Предрассветная дымка постепенно редела, вытягивалась полосами, открывая отдельные куски поля. Вот только французы, судя по всему, рассчитывали оказаться у наших позиций раньше, чем она сойдёт окончательно.
– Начинаю, – негромко предупредил я товарищей, устраивая штуцер и проверяя, не мешает ли локтю край доски. Тихон коротко кивнул и подвинул ко мне приготовленные патроны.
До ближайших французских колонн было четыреста шагов, даже больше. Уже удалось разобрать, что они идут плотными построениями, растянувшись в глубину и занимая большую часть свободного пространства. От леса предусмотрительно держались подальше, оставляя между собой и опушкой полосу примерно в сотню метров. Не дураки: понимали, что оттуда могут ударить. Но расстояние от нашего помоста до них пока было таким, что опытный офицер ещё задумался бы, стоит ли велеть егерям стрелять.
Пуля долетит, даже круглая, и вполне убойно. А вот о прицельной стрельбе на таком расстоянии, тем более в тумане, говорить сложно. Было бы сложно, если бы не плотные колонны.
Первый выстрел оставался за мной, но цели мы уже распределили. Остальные трое выбрали за благо бить в построения: в кого-то да попадут. Я же ориентировался на выступающую из тумана саблю и частично на руку, которая её держала.
Явно офицер, шагающий рядом со своей колонной. Он был мой.
Вдох, выдох… Унять волнение, чуть расслабить закостеневший указательный палец правой руки, чтобы выжать крючок плавно.
Когда собрался выжать спусковой крючок, вдруг накатило чувство ответственности: а ведь я начинаю это сражение. До первого выстрела ещё можно было представить, что всё обойдётся, хотя умом понимал – не обойдётся ничего.
Быстро подавил лишние эмоции, дождался, когда рука с саблей снова появилась в просвете, и нажал.
Бахнуло, сильно лягнув в плечо. Пуля отправилась вперёд, меня заволокло дымным облаком, и почти сразу прозвучали ещё три выстрела. Следом грянули десятки других – весь наш передний участок ожил. По колоннам бить можно: плотные, в кого-то да попадёшь. Опушку затянуло дымом, который смешался с туманом так тесно, будто встретил своего побратима.
Я уже перезаряжался, стараясь не смотреть туда, где исчезла сабля французского офицера. Привычные движения, бумажный патрон, надкусить, неприятный привкус на губах, шомпол в ладони. Новая пуля вошла спокойно, без той возни, к которой привыкли стрелки со штуцерами. Рядом сопел Тихон, Ванька что-то подвинул Игнату, и доски под нами едва заметно дрогнули. Готов.
Туман немного разошёлся. Суеты у французов пока не наблюдалось: всё шли вперёд, хотя начали смещаться дальше от леса. Никто из офицеров ещё не приказал повернуть и покарать нас. Они продолжали подставляться боком, а я уже выбирал следующую цель. Поднятой сабли больше не заметил – может, попал, а может, её владелец просто опустил руку.
Очередной выстрел отправил в построение врага. С некоторым замедлением отозвались ещё три наших штуцера, затем шесть или семь ниже, среди деревьев. Это явно работали Потапыч, Линар, Захар, Емельян и ещё небольшая горстка егерей. Товарищи из Третьего полка молчали. Хотя тоже могли по идее стрелять, но, по всей видимости, посчитали, что пока это не совсем мудро.
Скоро прозвучал мой третий выстрел. По прикидкам, перезаряжался меньше чем за двадцать секунд, что даже для гладкоствольного оружия было очень прилично, не говоря уже о нарезном.
Французы оттягивались от леса, прижимаясь к соседней колонне. В тумане происходящее было видно плохо, но я предполагал, что они уже мешают друг другу. Расстояние, несмотря на то что враг уходил от леса, но приближался к русским позициям по фронту, сократилось примерно до трёхсот шагов, и можно было работать по мере того, насколько быстро получалось заряжаться.
– Как есть попал! – радостно воскликнул Игнат после очередного выстрела и привстал на локтях, пытаясь разглядеть результат.
Никто ему не ответил. Он сам себя подбадривал, работал на одних эмоциях, тогда как мы старались сохранять хладнокровие. Я так и вовсе следил за дыханием, чтобы не сбиться и не начать дёргать спуск. Французы прошли ещё метров пятьдесят. В следующую секунду поле перед ними вздыбилось.
Неожиданно, почему-то не рассчитал я расстояние: они уже дошли до точки. Репера – густого куста – не было видно, чтобы определять, как далеко враг от фугасов-растяжек.
Бабахнуло так, что я невольно втянул голову в плечи. Первый выброс земли пробил туман, словно бы гейзер. За ним ударили ещё несколько, сливаясь в тяжёлый рваный грохот. Комья с травой, головные уборы, обрывки снаряжения взлетели над колоннами. Человека возле края построения бросило навзничь, и он исчез под ногами тех, кого толкнуло следом. Дымку разорвало, на мгновение открыв вместо ровных рядов беспорядочную мешанину.
Сработали заложенные фугасы. Не везде удачно: часть взрывов пришлась по пустым промежуткам между колоннами, только зря подняла землю и напугала неприятеля. Но там, где одна колонна почти соприкоснулась с другой, людей сбило особенно плотно. Оттуда донёсся крик – не команда, не ругань, а протяжный человеческий вой. Он прорезал даже звон в ушах и заставил Игната замолчать.
Когда земля начала оседать, я увидел француза, который стоял на коленях и пытался подняться, цепляясь за чужой ранец. Рядом другой полз прочь, волоча за собой неподвижную ногу. Кто-то лежал лицом вниз и больше не двигался, а над ним металась лошадь, дёргая оборванный повод. Ещё секунду назад там шли люди, уверенные, что самое страшное впереди. А может, и представляя прогулку по Елисейским полям, а не бой с русским солдатом. Теперь самые страшные вещи случились с ними прямо здесь, на мокрой от росы траве.
Сколько полегло – не сосчитать. Мне показалось, что убитых и серьёзно раненых могло быть под сотню, но из дыма надёжных подсчётов не сделаешь. Даже лёгкие ранения были нам в пользу, как и задержка наступления. Только радоваться этому ровно и спокойно не получалось. Я хотел остановить врага и остановил, а теперь видел, чем именно оплачена эта задержка.
Кроме того, они ведь тоже люди. Пускай враги, пускай пришли на нашу землю, но чувствовать должны. Теперь станут ступать неуверенно, предполагая, что дальше их ждут такие же ловушки. И, по всей видимости, так и случилось. Французские офицеры наводили порядок, вытаскивали уцелевших из сбившихся рядов, переступали через тяжелораненых и формировали новые построения.
Одновременно вперёд посылали отдельных бойцов, чтобы те осмотрели землю. Один остановился возле развороченной ямы, наклонился, но тут же выпрямился и отступил. Другой помог подняться товарищу, у которого вся нижняя часть мундира потемнела. Уже из-за них снова показывались штыки: задние ряды напирали, не вполне понимая, что произошло впереди. Команды становились громче и злее.
Наконец заговорил и участок, где засела рота Третьего егерского полка. Почти залп: несколько десятков выстрелов слились, потом остальные затрещали вразнобой. Признаться, на месте французов я бы откатился. Что именно ждёт впереди, непонятно, а узкое пространство, прозванное кем-то из офицеров Фермопилами, по аналогии с тем, как малочисленным грекам удалось победить в узком месте много персов, могло сулить ещё немало неприятностей. Только здесь малочисленные защитники собирались не погибать красиво, а по возможности отправить на тот свет побольше наступающих.
Но французы не уходили. Небольшая пауза для перегруппировки позволила мне ещё пять раз выстрелить, и как минимум трижды я увидел плоды своей работы. Ужасное изобретение сделал. На таком расстоянии не разглядишь самой раны, зато видно, как человек вдруг ломается в движении, падает, как бросаются к нему соседние. Один осел, прижав ладони к груди, и остался сидеть, пока колонна обходила его с двух сторон.
– Четыре! У меня четыре! – воскликнул Игнат, но уже без прежнего веселья, скорее убеждая самого себя, что работает хорошо.
Я начинал сомневаться в правильности решения взять его. Слишком эмоционально стреляет, слишком много сил тратит на каждый результат. С другой стороны, если у него четыре, то и у остальных должно быть примерно столько же. Сам мог быть уверен как минимум в пяти попаданиях, хотя думал, что почти каждый выстрел до кого-то дошёл. Во всяком случае, саблю вверх в ближайшем к лесу батальоне больше никто не поднимал.
Французы снова пошли вперёд. Русские орудия на возвышенности были замаскированы хвойными ветками, но враг наверняка понимал, что батареи там есть. Хотя очень хотелось ошибаться. Наступающие ускорились, насколько позволяло движение шагом и необходимость сохранять строй. Туман сходил ещё и потому, что они выбирались из низины, постепенно поднимаясь по складкам местности.
– Да почему они не бьют пушками? – не выдержал Игнат после очередного выстрела, поворачиваясь к высоте.
– Отставить разговоры! Работаем молча, – жёстко, почти рыча, сказал я, и он тут же снова пригнулся к штуцеру.
Поймал себя на мысли, что, если бой продолжится ещё час, мне просто не хватит пуль. Пусть наделали уже изрядное количество и у каждого было по пятьдесят, десять я расстрелял. А с первого выстрела прошло от силы минут пять, ну, может, самую малость больше. Руки уже работали сами, плечо начинало ныть, и запах пороха, кажется, въелся в язык. Следовало выбирать цели тщательнее, иначе самое нужное закончится в самый неподходящий момент.
Но где наша артиллерия? А ещё что французы придумают, чтобы выкурить нас из леса? Сражение вступало в необратимую фазу.
Глава 9
Деревня Тишовка.
24 июля 1812 года.
Наконец ударили русские пушки. Грохот прокатился над низиной, отозвался в лесу, и почти сразу в неприятельских построениях появились новые бреши. Били ядрами, картечь ещё берегли. Или она не достает? Нужно учить матчать.
Но это не были ядра, бомбы, которые ударялись о землю, рикошетили, били по французским солдатам, отрывая им конечности, или ударяя так сильно, что внутренние органы превращались в месиво.
Затем среди колонн начали рваться бомбы: после удара поднимались короткие грязные облака, люди шарахались в стороны и сталкивались с теми, кому отступать было некуда. Ровные ряды французов снова теряли форму.
Эффект был ошеломляющий. Там, где только что двигалась плотная масса, оставались лежащие тела и просветы, которые офицеры пытались немедленно заполнить. Несколько французов побежали назад, один на ходу бросил ружьё, другой всё оглядывался, будто от этого мог уберечься. В повальное бегство это не превратилось. Остальные продолжали идти, и назвать каждого сорвавшегося трусом после увиденного у меня уже язык не поворачивался.
Вопреки всему, в том числе и здравому смыслу, они шли, колонна за колонной. Не слышал в этом времени выражения «пушечное мясо», но наблюдал именно тот случай, когда подобное словосочетание окрашивается самыми кровавыми красками. Впереди падали, задние переступали через них, спотыкались, выравнивались и снова двигались. Отдельные крики уже не различались, сливались с командами и орудийным грохотом. А над всем этим продолжало спокойно светлеть утреннее небо.
Начинался день, которому можно было бы радоваться, светлый, не солнечный. Можно было бы…
– Наши выходят! – сообщил Тихон и тронул меня за локоть, заставляя посмотреть вниз. – Глянь, браты, линейные выходят. Строятся за пушками.
Я почти не следил за боем в целом. Смотрел на врага, пытался увидеть и поразить цель. Стрелял без остановки почти. Еще пятнадцать пуль отстрелял и поменял штуцер. Прежний нужно чистить основательно.
Вышли наши линейные? Ну так в логике этого сражения вполне правильный ход. А вот то, что вышли егеря из своего укрытия, чтобы подойти ближе к месту избиения французской пехоты – это не совсем понятно.
Но скомандовал Потапыч.
– Вышли! Ударили! Назад! – грозно и необычно для старика громко, скомандовал фельдфебель.
Теперь егеря, врассыпную, словно каштаны из опрокинутой корзины, посыпались на поляну. Французы оттянулись – наши решили подобраться ближе. Только шли по оставленным безопасным проходам, обходя места, которые ещё ночью велели запомнить.
Пробегали шестьдесят – семьдесят шагов, опускались на колено, целились, или без задержки, почти сразу, стреляли «в ту степь». Потом уходили обратно под деревья, чтобы перезарядиться и снова выйти.
Долго все это. Результат не всегда очевиден, но неприятельские колонны уже превращались в толпы, и сильно выбирать цель не приходилось. Туман почти сошёл, уступив место дыму, оседающей земле и пыльным облакам. Я следил, чтобы не стрелять над теми нашими, кто оказывался на одной линии с целью.
Нам, моей маленькой, но зубастой группе, выбегать не требовалось. Мы продолжали работать с помоста, и я уже более вдумчиво выбирал направление каждого выстрела. Обмотанный тряпкой приклад всё равно лягался, хотя плечо болело меньше, чем могло бы. Мелькнула мысль, что с отдачей нужно будет разобраться после боя. Нужны эксперименты с меньшим количеством пороха. Сейчас же любые рассуждения приходилось обрывать: слишком многое менялось перед глазами.
На поле вылетел верхом какой-то начальник, по виду не меньше чем полковник. Наверняка не шёл вместе с первой колонной, но теперь увидел, как массово погибают его солдаты, и решил навести порядок. Или, оценив обстановку, собирался вернуть остатки побитых французских собак обратно в будки.
По моим прикидкам, ближайшее к нам построение уже потеряло едва ли не треть людей, хотя дым и постоянное движение могли сильно обманывать. Всадник махал саблей, поднимал коня на дыбы, пытаясь развернуть тех, кто пятился.
Тяжелораненых уносили сами французы, тем самым ещё больше ослабляя число идущих вперёд. Двое тащили третьего, подхватив под плечи, а его ноги цеплялись за землю, оставляя две неровные борозды.
Вот где должна работать санитарная служба. Не у французов, а у нас, в похожей ситуации. Воин должен воевать, а не отвлекаться и нести побратима в лазарет, кроме исключительных случаев. Каждому своё, каждый профессионал в своём деле – в этом залог успешности любой армии. Только попробуй пройти мимо своего, когда он тянет к тебе руку. Сложно это.
– Вольтижёры! – прокричал кто-то впереди, наверное, из соседней роты, и голос его сорвался на последнем слоге.
Язык бы вырвать этому крикуну. Сообщил правильно: в нашу сторону действительно выдвинулись те, кто и был призван сражаться в рассыпном строю, противостоять в том числе русским егерям. Но столько паники вложил в одно слово, что неокрепший ум мог и проиграть собственным страхам. Несколько голов возле опушки сразу повернулись назад. Потапыч что-то рявкнул, и люди снова пригнулись, обращаясь к неприятелю.
Удивительно, но французы продолжали наступать. Теряли людей от наших выстрелов, от канонады, уже нарывались на дальнюю картечь, но шли. Логика подсказывала отойти, разобраться, подумать об обходном манёвре. Скоро стало понятно, что об обходе они как раз думают. Пока плотные построения связывали русские батареи и пехоту, лёгкие стрелки смещались к лесу.
Вольтижёров было много, со стороны казалось – не меньше полка, хотя в дыму попробуй сосчитай. Они двигались рассыпным строем, перебегали, использовали складки земли и явно стремились к деревьям, к опушке леса.
Как ни неприятно признавать, именно наш фланг мог оказаться слабым звеном. Если французы прорвутся через лес, выйдут к батареям сбоку, и тогда вся удачно выбранная позиция станет для артиллеристов ловушкой. Тут уже не до соревнования с соседями.
– Ба-бах! – вот тут разрядили свои штуцеры наши союзные соседи.
Часть вольтижеров, по сути тех же егерей, но только на французский лад, тут же, потеряв несколько десятков солдат, откатилась, залегла, пока не отсвечивала.
– Чего ждут? – вслух, очень тихо, сказал я, стараясь выцелить одного из противника, как раз, вольтижера.
Ещё раз бабахнули пушки. Со склона возвышения, укреплённого за ночь, начали спускаться русские пехотные колонны, но раньше них, проходя в оставленные промежутки, вперёд устремились ахтырские гусары. Я невольно посмотрел туда, где находился Линар. Наверняка переживал за своих побратимов. Как бы ни поступило с ним командование полка, я знал: он всей душой радеет за ахтырцев.
Гусары миновали нашу пехоту и разворачивались для атаки. Возможно, Раевский правильно просчитал момент: ближайшие французские построения были расстроены, другие, из второй волны, ещё не успели подтянуться. Образовывалась брешь, где мало места, но хоть сколько, чтобы использовать даже в этом узком дефиле кавалерию.
Я снова обратил свой гнев, выражающийся в скорострельности и меткости, к врагу. Достать вольтижеров было сложно, прятались и пригибались, гады. А вот линейная пехота французов, ее остатки, продолжающие атаковать – цель доступная и несложная.
Остро хотелось хоть чем-то помочь русской кавалерии, и я старался отправить к праотцам как можно больше офицеров, пока те ещё пытались собрать своих людей. Только бы не дать им вовремя привести ряды в порядок.
Сигнал, труба, возвестил начало атаки. Ахтырцы с саблями наголо, с обнажённой сталью, сверкающей в лучах начинающего припекать солнца, устремились вперёд. Сначала слышался отдельный перестук копыт, потом он слился в нарастающий гул. Земля под помостом словно отозвалась на него. Между всадниками мелькали вытянутые конские шеи, прижатые уши, взметнувшиеся полы.
– Прекратить стрельбу! – выкрикнул я меньше чем через минуту, когда увидел, что ахтырцы охватывают и пространство между лесом и французскими колоннами. – Наши впереди! Штуцеры опустить!
Тихон опустил оружие первым, следом остальные. Это было время массовой перезарядки. Застучали молотки, вгоняя егерские пули в нарезные дула, чтобы через целых, в лучшем случае, полторы минуты, быть готовым еще раз выстрелить.
А тем временем, гусары обрушились на французов, рубя и круша. Это было красиво, страшно и жестоко, но оправданно жестоко. Война – она оправдывает расчеловечивание. А гуманизм – это явление мирного времени.
Лишившись немалого числа офицеров и понеся тяжёлые потери, ближайшие французские подразделения не успевали сомкнуться в каре – в единственное построение, которое могло защитить от русских лихих гусар. Где-то французы ещё пытались выставить штыки, но рядом уже бежали, сбивая собственных товарищей.
Кавалерия воспользовалась этим. Я различил среди всадников знакомую фигуру Давыдова – скорее по посадке и движениям, чем по лицу. Не он вёл полк, но был вместе с полком. А тот, кто скакал впереди, на полкорпуса опережая остальных, наверняка был одним из братьев Васильчиковых. Злой я на них пребывал, конечно, но, видя, как этот человек ведёт гусар в бой, невольно проникался уважением. И врагов иногда можно уважать. И «уважительно» убивать.
Получалось, что в одном человек может поступать гнило, а в другом оказывается олицетворением бравого русского кавалериста. Только красивой картиной атака оставалась до первого упавшего коня. Тот рухнул, подмяв всадника, следующий едва успел отвернуть, а третий перескочил через них и исчез в дыму. Подняться гусар пытался, я видел, как он шевельнулся. Потом между нами снова прошли лошади, и больше его не стало видно.
Ахтырцы рассекли расстроенные французские ряды, но не увязли в них надолго. Прорубались дальше, отворачивали от свежих построений, которые стали в каре, готовы отражать атаку, но к ним, французской пехоте второй линии, никто не приближался. А тем временем гусары собирались в единый строй и возвращались к склону, уступая место русской пехоте.
Уже выходили вперёд первые шеренги линейных, разворачивались фронтом, выставляли ружья. Когда последние всадники очистили им поле, грянули залпы. Русская пехота встретила огнём тех, кто пытался преследовать гусар или снова собраться в линию или колону.
Пока что это выглядело полным разгромом. Передовой французский полк почти перестал существовать как единое построение, а следующий оказался слишком далеко и не успел прийти на помощь. По полю брели, бежали и ползли люди, между ними метались лошади без всадников. Кто-то продолжал держать ружьё, хотя уже не смотрел в сторону наших. У развороченной земли всё ещё сидел тот раненый, которого я заметил после взрыва, только теперь его голова опустилась на грудь.
С удивлением и какой-то злой завистью я увидел, что полковник, недавно гарцевавший между французскими колоннами, лежит неподвижно. Конь стоял рядом, опустив морду к хозяину, пока другой француз не ухватил его за повод. Узнать бы, кто так удачно попал. Думаю, кто-то из тех, кто рядом со мной, новой пулей: расстояние было немалым. Но проверить уже не мог – наше внимание требовалось совсем в другом месте.
Сколько на моем счету полковников уже? Два. Хороший результат, удесятерить бы его.
Посыпались приказы среди егерей. Офицер соседней роты и Потапыч правильно оценили обстановку: больше не выходить из леса, не разряжать оружие по отступающим, держать готовым к встрече тех, кто приближался к опушке. Иначе потом заряжайся натужно, когда неприятель уже между деревьями. Впереди гасла суматоха разгромленных колонн, а слева отдельные французские стрелки всё ближе перебегали от складки к складке. Вольтижёры были уже близко.




























