Текст книги "Солдат Отечества 3 (СИ)"
Автор книги: Денис Старый
Соавторы: Валерий Гуров
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)
Глава 17
Тишковка.
25 июля 1812 года
Мы отвели коней глубже в лес, заводных, с припасами. Но каждый держал одного коня рядом с собой. В любой момент французы могли бы обойти через лес, пусть бы там и стояли растяжки и, вероятно, враг наткнулся бы на них, но всё равно… Мы уязвимы. В любой момент должны быть готовы к бегству. Хотя мне больше нравится понятие «планомерного отступления, или отхода».
Но сейчас никто не помышлял быстрее покинуть место, ставшее уже сосредоточением славы русского оружия. И первой весточкой для Наполеона, что прогулки по русским землям, как на Елисейских полях в Париже, у него не выйдет.
Всё происходящее, как я поймал себя на мысли, казалось взрослой, смертельной, но всё же игрой. Вот мы подстрелили конных, что выдвигались в ранних сумерках к русским позициям. Казаки забрали коней этих уже покойных любопытствующих. Ну и всё остальное забрали, вплоть до исподнего.
– И как вы не нарвались на французов или поляков, которые в темноте тоже должны были выйти на сбор своих убитых? – в какой-то степени я восхищался безрассудством казаков.
Хотя… сам же в той же степени и не уступаю в такой характеристике – безрассудстве, весьма спорном, к слову, – и друзьям-станичникам.
– А что делать станем, когда они под покровом ночи и впрямь начнут своих побитых собирать? Воно там, – Авсей указал вниз, на поле сражения. – Ещё хватает и стонущих, а кто и кричит о помощи.
– Но твои побратимы эти крики прерывают, – констатировал я.
Между тем хотелось сказать, что сильно десяток Авсея увлекся сбором трофеев. Ладно те французы, которых убили мы только что. Их обирали скорее из-за лошадей, что стояли рядом с убитыми.
Но потом казаки начали ходить по полю, да шерстить сумки и карманы.
– А ты не осуждай, да праведника из себя не строй. Кому война, а кому и война и шанс для жизни. Вот соберут казаки серебро, да ещё чего, что можно без телеги на себе и своем коне увезти, да прибудут в станицу, дом построят, коммерцией займутся, али разводить скотину станут. Деньги на первое время у них будут, – вполне резонно объяснял поступки своих казаков Авсей.
И было даже понятно, зачем он вызвался мне помогать прежде всего. Тут столько добра… в смысле имущества.
– Да мы и сами тех, кого побили в лесу, обирали. Но с того дела – я указал в темноту, где шарили по французским трупам станичники. – и мне прибыль, и людям моим, что тут есть.
– А много ль взяли с тех французов, что вы положили в лесу? А за пушки, что вы взяли, сколько комиссариоты обещали? Ты на первую цену-то не соглашайся. Она заведомо меньшая, – Авсей прям возбудился от упоминания сбора трофеев.
– Я ж почём ведаю? – усмехнулся я, тут же отвечая на крик Карпа: – Да! Поджигай уже, пора! Все костры поджигай!
– А ты прознай, как там… за пушки много дать должны. Кабы не все сто рублёв… Или нет – сто рублёв много, если серебром. Ассигнациями… самое то, – казак, может, временно, или у него такая вот синергия воина и торговца, но пока я видел больше коммерсанта, мечтающего о прибыли.
– Половину нам отдашь. Мои люди нынче задачу боевую выполняют, пока твои… половину.
– Треть, не боле, – Авсей насупился, подбоченился, мол, готов чуть ли не драться за копейку.
– Сорок долей – это справедливо, – сказал я.
Так вышло, что на задание это я сам напросился, имея совершенно иную мотивацию. А тут ещё и это… И почему другие оказались не такими ушлыми и сообразительными, как, к примеру, Авсей, который уж точно здесь не только чтобы голову дурить французу, или его бить, а и набивать мошну.
Скоро узкое дефиле с дорогой на Смоленск, усеянное телами прежде всего французских солдат и офицеров, наполнилось дымом многочисленных костров. Мы развели их гораздо больше, чем требовалось для нашего маленького отряда. По числу кострищ можно было бы думать о двух-трёх полках, что тут остались.
Так и задумывалось. Пусть думают, что здесь ещё немало людей осталось. Достаточно, чтобы пустить больше крови французам. И пусть они серьезно готовятся к тому, чтобы утром продолжать сражение, или чтобы позорно и даже преступно стоять на месте и не рыпаться, надеясь, что и остальные русские полки уйдут.
То, что французы будут знать об уходе корпуса Раевского – я не сомневался. Но то, что русские, то есть мы, можем оставить на этих позициях немного солдат, даже один полк, враг предположить может.
Более того, это было бы логичным, если только не один момент – подход корпуса Даву с севера. Но мы, русские, можем же и не знать об этом. Мы же дикари, неразумные, лесные звери. Да, французы так и считают, удивляясь, что русские дворяне говорят на французском лучше, чем носители языка, да и образованнее многих лягушатников, которые частью выбили свои образованные элиты в горниле «гильотинной» революции.
Но мы не болеем пренебрежительным отношением к врагу, считая его более чем достойным и сильным. И в этом, как я думаю, тоже наша сила и преимущество. Если только немного поднять боевой дух русских солдат и дать уверенности русским офицерам. Но вчерашнее сражение с этим, рассчитываю, что справилось.
Огонь горел между деревьями, на старых позициях, возле оставленных укреплений и вдоль опушки. В сумерках отдельные языки пламени сливались в длинную неровную цепь, а дым поднимался над верхушками деревьев, выдавая якобы многочисленный лагерь. Несколько казаков по моему распоряжению время от времени переговаривались громче обычного, кто-то нарочно гремел котелками, а возле одной из полян даже устроили подобие коновязи.
– Красота, – одобрительно произнёс Авсей, оглядывая огни. – Только солдат для такого лагеря маловато. Если француз подойдёт поближе, увидит, что у нас на каждый костёр по одному человеку приходится.
Да, говорил он о том, как ярко и красиво всё горело, и даже было ощущение, что раньше требуемого загорится лес. Но слово «красота»… Оно, как мне показалось, адресовалось несколько к иному. К тому, о чем мы пока что не разговаривали. Не пойму почему. Стыдно станичникам, что они мародёрили, пока всего-то двое моих людей работали беспрестанно? Вряд ли.
– Потому и не дадим ему подойти поближе, – ответил я, поддерживая эту тему. – Пусть смотрит издалека и думает, что здесь целый полк отдыхает после боя. А если решит проверить, вспомнит, как сегодня его разведчиков встретили.
– Полк, говоришь? – Авсей задумчиво почесал затылок. – Тогда я полковник. А ты кто будешь?
– Главнокомандующий. Генералиссимус Белявин-Тишковский, Светлейший князь…
– А я тогда Юлий Цезарь! – сказали из сумрака, места, меньше всего освещённого костром.
Голос явно принадлежал не кому-то из наших. Детский голос. Мальчишка лет десяти, а может, и вовсе семи.
Авсей тут же вскочил, вскидывая руку с пистолетом. Я успел заметить движение и рванулся к нему.
– Стой! – выкрикнул я, одновременно ударив его по руке.
– Бах!
Выстрел прогремел над самым ухом. Пуля ушла сильно выше, практически в небо, словно казак решил пострелять в Луну. От неожиданности у меня даже заложило ухо, а в нос ударил знакомый запах сгоревшего пороха.
– Это ребёнок! – выкрикнул я, поднимаясь и становясь между Авсеем, который уже перекладывал второй пистолет в руку, и тем местом, откуда слышался голос.
– И не ребёнок я вовсе! – возмущённо отозвался мальчишка.
Я уже был рядом с ним. Схватил молчуна за шкирку, как кошка берёт своих котят, и даже немного приподнял, заставляя стать на носочки. В свете ближайшего костра увидел круглое лицо, светлые волосы и глаза, в которых возмущения было куда больше, чем страха.
– Да как смеешь ты обращаться с дворянином! – завопил мальчишка, и голос его дал петуха.
Всё же мальчуган оказался не абсолютно бесстрашным и бояться тоже умел.
– Ты как сюда пробрался? – уже спокойнее спросил я, пока Авсей отдавал казакам приказы усилить бдительность, ещё раз обойти те места, которые мы определили как наиболее важные, и посмотреть…
А что именно посмотреть? Когда я понял, что могло произойти, меня охватил настоящий ужас.
– Да ты понимаешь, дворянчик⁈ – уже не просто злясь, а поистине гневаясь, насколько это вообще возможно по отношению к ребёнку, которому зла никакого не желаешь, но одновременно воспитывать приходится. – Да там же бочки с порохом заложены! Если бы ты немного в другом месте прошёл… А где ты прошёл?
– Так ваши те два казака прикимарили, а я смотрел. Ну и прошёл тихо, – как нечто само собой разумеющееся сообщил мальчишка.
И ведь явно гордился собой. Ещё бы, обманул взрослых вооружённых мужиков, пробрался в военный лагерь и теперь стоял перед его командиром. Наверное, уже представлял, как будет рассказывать о своём подвиге приятелям.
Вот только до меня наконец дошло, что там, где есть мальчишка, да ещё и дворянин, обязательно должен находиться кто-то ещё. Как минимум те, кто должен за барским сыночком смотреть.
– Как-то сильно рано твои казаки прикимарили, – язвительно заметил я, посмотрев на Авсея, который стоял в полной растерянности. Ещё и полночи нет, а они уже… да и вовсе так ты их учил караулы стоять? С закрытыми глазами?
– Да не могли они…
– Но не прикимарили они! Не спали! – голос мальчишки становился уже именно мальчишеским, без прежней напускной важности. – Один до ветру пошел, иной поленья подкидывал в костёр, не видел меня.
Может быть, он увидел мои глаза, в свете костров сверкавшие злостью не меньше, чем сам огонь, и решил, что лучше всё-таки объяснить, как обстояло дело.
– Бах! – прозвучал ещё один выстрел.
Я рванул на звук, оставляя мальчишку. Хотел было выкрикнуть Авсею, чтобы придержал дворянского отпрыска, но казачий десятник и сам взял старт, показывая неплохую физическую подготовку. Не прошло и десяти секунд, как мы оказались там, откуда раздался выстрел.
«А если сейчас этот мальчишка выстрелит в спину?» – мелькнула мысль.
Но её я прогнал. Не то время, не те люди и обстоятельства, не… Афган, где могли мальчишки в кишлаках выстрелить.
Долго бежать не пришлось.
– Что тут? – спросил я, когда добрался до места, откуда и звучал выстрел.
– Кто ж его знает. Выстрелили, и всё… сами тута…
Два казака стояли в полный рост, выставив оружие в сторону кустов. Оба выглядели встревоженными, но не настолько, чтобы можно было заподозрить их в том, что они только что отбивались от целого французского отряда.
– Это не мы стреляли! – тут же заявил один из них.
Ситуация из непонятной превращалась в абсурдную. В голове сразу возникла мысль, что если французы каким-то образом обошли те тропы, которые к нам вели, и ни разу не подорвались на растяжках, то их никак не может быть столь мало, чтобы прозвучал один выстрел и наступила тишина. Хотя нет…
– Всем молчать! – приказал я, прислушиваясь и всматриваясь в сторону кустов, почти не освещённых кострами.
Тишина продержалась недолго. Я услышал характерные звуки перезарядки ружья. По всей видимости, пулю уже загнали, оставалось только закончить приготовления к следующему выстрелу.
– Эй, там! А ну прекрати заряжать! Сейчас из трёх ружей положим и тебя…
Хотел ещё добавить «и твоего мальчонку», но быстро пришло осознание, что как-то это не совсем правильно. Даже угрожать подобным ребёнку, который, судя по всему, просто совершил очередную мальчишескую глупость.
– Аристарх у вас? – прохрипел немолодой голос из кустов после некоторого молчания.
– Мальчишка? Да, пробрался, – нехотя признал я.
Тут же посмотрел на стоявшего рядом Авсея. Это же насколько дырявые у нас посты, если мальчишка может пробраться! Что уж говорить о французах. И ведь мы тут собираемся изображать целый полк, а у самих ребёнок гуляет между караулами.
Да мало того… Мы же заминировали подходы, проходы. Ну только кроме восточной стороны, с непосредственно самой Тишковки.
Авсей словно и не понимал, что его подчинённые хоть в чём-то виноваты. Сейчас он был сосредоточен и держал ружьё направленным в сторону кустов, откуда наконец последовал ответ.
– Я Гортынский, Казимир Станиславович, отставной майор русской армии. Это моя деревня, и вы здесь безобразничаете! Сына моего отдайте! А что насчёт того, чтобы приказывать и угрозы заявлять, то и у меня достанет сил, чтобы вас отправить на Суд Божий, – сообщил голос.
Из кустов вышел отставной майор, причём даже в мундире, так называемом «павловском», больше похожем на прусский. Рядом с ним появились ещё два мужика. Они тоже держали оружие и, по всей видимости, знали, с какой стороны к нему подходить, хотя были в лаптях да крестьянской одежде. Один внимательно смотрел на нас, второй продолжал оглядывать лес, словно опасался, что сейчас оттуда кто-нибудь появится.
– Отец, не гневайся, – из-за моей спины вышел тот самый мальчишка. – Не сдержался я, убёг. Готов понести наказание.
– С тобой разговор после будет, – сказал майор, продолжая держать меня и Авсея взглядом, словно на прицеле.
– Простите, господа солдаты, моя шалость была неуместна, – с совершенно серьёзным видом произнёс мальчишка.
А потом, словно обречённый на вечную каторгу, опустил голову и побрёл к своему отцу. Я даже представил, что его ожидает. Судя по выражению лица майора, мальчишке предстояло долгое и весьма неприятное объяснение, почему не следует шастать по ночному лесу, особенно когда вокруг полно вооружённых людей. Предполагаю, что и телесных наказаний не избежать парнишке.
– Цирк с конями, – зло прошептал я.
Что же мы за такие вояки, если можем подпустить к себе кого угодно, считая при этом, что охраняем позиции от неприятельских диверсионных отрядов? Да и этот местный помещик, который пришёл сюда… Впрочем, пора бы наладить общение и спросить, зачем он вообще появился.
Хотя первым должен был прозвучать вопрос, ответ на который либо позволит нам разговаривать дальше, либо заставит считать этих людей врагами.
– Что для вас, господин майор, Наполеон и польско-французское войско, которое сюда пришло? – спросил я. – Кто они?
Спросил специально, делая акцент на том, что в армии народов Европы, которую привёл сюда антихрист Наполеон Бонапарт, немалую долю составляют именно поляки. Насколько помню из книг, которые читал об этой войне, польский корпус в армии Наполеона насчитывал более семидесяти тысяч человек. К слову, это лишь немногим меньше всей Второй армии Багратиона.
Ну а как ни крути, а ещё сорок лет тому назад эти земли были польскими. И мало ли какие идеалы культивируются среди здешних помещиков… Казимировичей. Отчество явно же не русское.
– Вы не поймаете меня на предательстве! И вообще, почему вы, старший унтер-офицер, смеете задавать вопросы мне, дворянину и отставному офицеру? – прозвучал ответ майора.
Он в это время провожал взглядом сына, а когда тот подошёл, сразу увлёк его себе за спину, словно мы продолжали держать под прицелом всю эту неожиданно вывалившуюся нам на головы компанию.
– И всё же… Если опасаетесь, что прямо сейчас устроим бойню, то нет. Даже если вы ждёте Наполеона как освободителя, а значит, являетесь нашим непосредственным врагом, я не дам приказа открывать по вам огонь. Вы просто уйдёте прочь, в ту ночь и в тот лес, из которого пришли. Сын ваш вас же и спасает. Не стану я здесь с детьми воевать, – сказал я.
Мужик, чьё старческое лицо покрывали глубокие морщины, а почти полностью седые волосы и голова говорили о том, что передо мной далеко не молодой человек, был, пожалуй, даже старше Потапыча. Он опирался на толстую трость, которую я скорее назвал бы инвалидной палкой. У меня возникло предположение, что у него нет левой ноги, возможно, лишь ступни. Слишком уж странным выглядел сапог, словно сшитый специально для того, чтобы скрывать протез. А протезы в это время вообще бывают? Кроме как присобачить простую палку к культе?
– Я давал присягу ещё матушке Екатерине, успел дать присягу и её сыну Павлу Петровичу. Я получил эти земли, но не был рождён на них. Сам из Смоленской губернии, исконно русской. Так как, по-вашему, если уж осмелились спросить меня, могу ли я быть на русской земле нерусским человеком? – спросил он и показательно трижды перекрестился по православному обычаю.
Справа от меня облегчённо выдохнул Авсей. Для него, как оказалось, этих слов и доказательства религиозной принадлежности оказалось достаточно. Я же предпочитал не торопиться с выводами. Православных среди врагов России тоже хватало, как, впрочем, и католиков среди её верных подданных.
– Второй егерский полк. Дослужился до капитана, в отставку ушёл майором, – гордо произнёс он, явно поняв, что перед ним тоже собрат по роду войск, тоже егерь.
– Это делает вас только честь. Но сколько вас человек? – тут же спросил я, подходя к майору и протягивая ему руку.
Нет, не здороваться собирался. Здесь, где командовал я, пусть даже отставной майор не будет держать оружие, если я того не позволю. Так что рука моя протянулась к его, как я с удивлением заметил, штуцеру.
Он отдал мне ружьё и кивнул двум мужикам, чтобы те поступили так же. После этого заметно выпрямился, словно передача оружия вовсе не означала, что он собирается признавать моё превосходство.
– С кем имею честь? Я представился, вы – нет. Вы разжалованный офицер? Шибко бойко держитесь с дворянином и помещиком, с отставным боевым офицером, – спрашивал мужик.
Из-за его спины выглянула любопытная мордашка. Мальчишка действительно был интересным. Кучерявым, светловолосым. И кого-то он мне очень сильно напоминал. Я даже нахмурился, пытаясь вспомнить, где видел подобное лицо.
«Владимир Ильич Ленин!» – осенило меня, и я с трудом сдержал улыбку.
Нет, не тот Владимир Ильич, который уже был лысым и бородатым. Значок октябрёнка! На нём якобы был изображён молодой Владимир Ильич Ленин, пусть, скорее всего, это и не настоящий портрет вождя мирового пролетариата. Но мальчишка был с пышными светлыми волосами, чуть пухлым лицом, сравнительно, конечно же, со здешними людьми, которые зачастую выглядели так, словно череп обтянули тонкой кожей. И глаза такие же любознательные, как на том значке. Вот только октябрёнок этот, похоже, уже успел доставить родителю неприятностей на целую пионерскую дружину.
– Я разочарую вас. Но то, что я сейчас представлюсь и кем представлюсь, ни в коем разе не должно повлиять на наше общение. Вы должны понимать, что находитесь на вверенной мне территории, что я выполняю боевое задание и являюсь командиром этого сводного отряда, – сказал я и наконец представился: – Старший унтер-офицер особого отряда при квартирмейстерстве Второй русской армии Платон Афанасьевич Белявин.
– И вы не являетесь офицером, хоть и бывшим? Вы не дворянин? – уже несколько растерянно произнёс майор.
Тут я решил, что нужно привести ещё несколько доказательств того, что, может быть, и не дворянин, но обращаться с собой как с быдлом не позволю. И посчитал, что ярким доказательством моей отнюдь не дремучести будет разговор на французском языке.
– Сударь, я, конечно, не являюсь человеком высокого происхождения. Ни в коем разе не хочу вас обидеть, но думаю, что и вы добивались своего майорского чина потом и кровью, пудом соли, съеденным на полях сражений, где участвовали русские солдаты и офицеры. Здесь и сейчас я просил бы вас забыть о сословности, иначе никакого разговора у нас с вами не получится. Я при исполнении, и вы не можете мне отдать приказ.
Выдав такую тираду на французском языке, я явно смутил майора. Смутил настолько, что он обернулся себе за спину, посмотрел куда-то в темноту, словно искал поддержки или же высматривал переводчика.
– Я не всё понял из того, что вы сказали, – нехотя, явно переступая через собственную гордость, а может, и гордыню, признался он.
Получалось, что одним из главных атрибутов, которые определяли русского дворянина, а именно знанием французского языка, он так и не овладел.
– Я рад, что имею честь разговаривать с русским человеком, – сказал я, намекая, что незнание французского, между прочим языка злейшего врага, делает майору только честь. – Но вы смотрели себе за спину и, по всей видимости, солгали, что это все ваши люди, которые сюда пришли.
Майор некоторое время колебался.
– Так там ещё… – начал он.
Мальчишка вновь не сдержался и из-за спины отца попытался сообщить какую-то важную новость. Ну как же, конечно, можно получить по своей филейной части, особенно если отец строгий и не пощадит даже сына-дворянина. Но ведь если сильно хочется вмешаться в разговор взрослых, то можно и пострадать за правое дело.
– Непосредственно сейчас в деревне находятся люди, которые пришли за своими пожитками, – перебил сына майор. – Когда я увидел, что вы разводите костры, то стал полагать, что вы сожжёте весь лес, а с ним и деревню. Может, для армии и не будет важным что-нибудь из крестьянской избы взять, но для крестьянина даже последний ржавый гвоздь – важная вещь в хозяйстве.
Говорил он с явным упрёком. И ведь было за что.
Да уж. Лес рубят – щепки летят. И в какой-то момент внутри меня появилось сомнение: а может, действительно не нужно сжигать здесь всё, весь этот лес, только ради того, чтобы остановить французов? Чтобы кто-то из них, а может, и десятки, даже сотни угорели или отравились дымом? Может, не надо закидывать колодцы тухлятиной и травить ручьи и озерцо, находящиеся рядом, чтобы не дать французам напиться, а если и напиться, то последний раз в своей жизни?
А вот нет. Понимал, что всё это очень тяжело и что я в какой-то степени становлюсь врагом для этого человека, майора, который нравился мне всё больше. А его мальчишка так и вовсе словно заставлял вспомнить внука, которого в прошлой жизни, к сожалению, у меня не было. А может, учитывая, что сейчас я проживаю другую жизнь и никак не могу повлиять на прошлую, уже и к счастью.
Нужно как-то договариваться с хозяином этих мест, ибо отставной майор не может быть причиной изменений плана и приказа командования, пусть и того, который я сам спровоцировал.




























