Текст книги "Солдат Отечества 3 (СИ)"
Автор книги: Денис Старый
Соавторы: Валерий Гуров
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)
Глава 18
Тишковка.
25 июля 1812 года.
Борьба взглядами. Майор смотрел на меня, я не отводил взгляд. Конечно же он хочет сохранить и деревню и лесные угодья рядом с ней. Конечно же в нем сейчас идет бескомпромиссное сражение: долг майора русской армии, пусть и в отставке, сражается с помещиком, для которого важнейшим является сохранение имущества.
Оставалось только чуть подождать, пока тот или иной человек внутри майора одержит верх. Хотя… можно предложить и компромисс. И он есть у меня. Даже два.
– Я предложил бы вам прямо сейчас заняться деревьями, которые растут на подходе к деревне. За несколько часов можно вырубить часть леса, вскопать и вспахать землю вокруг этой небольшой деревушки, и тогда пожар, даже если всё вокруг будет полыхать, может до неё не добраться. Ну а вам нужно выбираться отсюда куда подальше, – сказал я.
А сам подумал, что если от рубки деревьев будет стоять шум, если люди начнут громко переговариваться, то сейчас, в этой тишине, особенно по низине, звуки должны разноситься на многие вёрсты. Это только поможет выполнению нашего боевого задания и даст французам понять, что здесь ещё находится достаточно много солдат.
– А еще… Я понимаю, что ещё одно моё предложение для вас будет вызовом чести. Но ни в коем разе не хочу сомневаться в вашей честности как дворянина, потому прошу без каких-либо обид, – продолжил я. – Вы можете отправить своих людей вниз. Ни в коем случае не в лес, иначе там взорвётесь на расставленных ловушках. А вот внизу лежит ещё много французов, которые, между прочим, одеты, у которых может быть оружие. Всё это вы могли бы продать русской армии и таким образом компенсировать себе убытки даже от сгоревшей деревни. У нас нет никакой возможности забирать множество французских сабель и ружей, но если у вас есть подводы, мне кажется, это стало бы решением вопроса. Только лучше бы вам отправляться самим. Французы придут, фуражиры появятся, и тогда вам всем здесь будет несдобровать. Тем более если за вами имеется определённая слава, что поддерживаете правильную сторону, а именно нашего государя императора, Его Величество Александра Павловича.
– Вы меня обманываете. Вы дворянин, – заявил майор. – Так витиевато слова закручивают в этих местах отнюдь не многие. А может, и никто. Это нужно иное образование.
– Считайте, господин майор, как вам будет угодно, – ответил я.
Он посмотрел на меня изучающе, даже немного наклонился, словно бы в свете от горящего куда как ярче, чем нужно было бы солдатам костра, не может рассмотреть в подробностях.
– Хорошо… – мучительно, словно бы признание в поражении, выдавил из себя майор.
Они ушли. Нет, недалеко, ведь деревня начиналась буквально в полуверсте от тех русских позиций, которые ещё вчера утром гремели и из которых летели свинцовые подарки, уничтожившие, как примерно подсчитано, не менее пяти тысяч трёхсот французов.
Очень существенная цифра. Сражение действительно на данный момент оказалось самым главным и результативным для русской армии среди всех прочих локальных стычек. И ведь сколько ещё раненых французы увели с собой, сколько из них умрут в ближайшие дни, этого никто сейчас не знал.
Ну и, конечно же, ночью мы не просто не спали. В дозоры, на контроль периметра, приходилось ходить даже мне. Особенно интересно было наблюдать, как крестьяне, получившие разрешение от своего барина, в составе не менее тридцати мужиков и баб спустились вниз и принялись полностью раздевать французов.
Делали это чуть ли не с песнями, весело, задорно. Не кричали, но весьма эмоционально сообщали, что нашли что-то важное, ценное. То, что заставляло все больше хмуриться и огорчаться Авсея.
Если казаки, не имея возможности забрать многое, могли только срезать, например, с офицеров серебряные пуговицы или обшлага, то крестьяне снимали весь мундир. И делали это настолько деловито, и сноровисто, словно вышли не на поле недавнего сражения, а собирать урожай. Один вытаскивал из сапог убитого, другой стаскивал с него куртку, третий уже связывал снятую одежду в большой узел. Женщины тоже не стояли без дела, выбирая то, что можно было забрать с собой.
В какой-то момент я даже усмехнулся, представил, что осенью, когда, как надеялся, французов будут гнать этой же дорогой, если ничего кардинально не изменится в войне, я, дай бог мне жизни, снова пройду по этим местам. Буду вспоминать, словно много времени прошло с этого сражения, как мы тут били супостата, и наблюдать, как местные крестьяне щеголяют во французских мундирах, сапогах и головных уборах. Как униформа русского крестьянства западных губерний. Вот только хотелось бы, чтобы эти мундиры не пришлось надевать уже по приказу французского коменданта.
– Такое богатство! Отчего мы телеги не взяли? – сокрушался Авсей, тоже наблюдая, как крестьяне целыми охапками тащат разное добро на подогнанные практически к самым русским позициям восемь телег.
– Зависть – неправильное чувство, – заметил я своему товарищу, казачьему десятнику.
Тот только хмыкнул и махнул на меня рукой. Ну как же, уплывают богатства, которые могли бы достаться Авсею или его товарищам. А с учётом того, что одних ружей загрузили примерно на три телеги, под пять сотен, уже это, как мне кажется, давало возможность не просто окупить потерю небольшой деревушки буквально на десять дворов, но и купить ещё две таких вместе с крестьянами.
И это даже если продавать самой армии, а не искать какие-нибудь обходные пути и предлагать перекупщикам, которые здесь тоже имеются и могут дать немного большую цену, чем комиссариатские чиновники при Второй русской армии Петра Ивановича Багратиона.
– Уходите! – сказал я в какой-то момент, выбрав одного из мужиков, который был одет в сапоги и распоряжался остальными.
Наверное, он и был приказчиком.
– А это барину решать, – неожиданно озлобился тот. – А не тебе, служивый. И вовсе барин не видит того, а меня плутовством своим не обведешь. Быдло ты и есть.
– Ты что так со мной разговариваешь? – спросил я, уже намереваясь подойти и проучить наглеца, который смотрел на меня как на кусок мяса.
– А ну, стоять! Равняйсь! – выкрикнул он, наверное, ожидая, что я подчинюсь.
– Бам!
Без замаха, но достаточно выверенно, чтобы сбить с ног не самого мощного мужика, ударил я его. Тот отлетел назад и уселся прямо на землю, удивлённо таращась на меня.
– Ты фельдфебеля ударил! – растерянно заявил он, опираясь на локти и пытаясь приподняться.
– А на тебе мундира не было. А еще рот откроешь, то я и условия договора с твоим хозяином, пес шелудивый, изменю, – ответил я, нисколько не сожалея о содеянном. – Забирай своих людей и уходите, иначе не успеете со всем этим добром даже близко уйти. И гоните лошадей как только сможете. Думаю, к обеду нагоните арьергард русской армии. Там спросите фельдфебеля Потапыча, ну и егерей отдельного отряда. Они должны быть в самом хвосте арьергарда. Вот и попросите Потапыча, скажите, что это от меня, и пусть поможет вам продать всё собранное.
Тут должно было последовать «Спаси Христос». Но меня не поблагодарили. Между тем действительно очень скоро крестьяне сели на коней и погнали их так, словно не старые клячи были запряжены в повозки, полностью гружённые всяким добром, а как минимум четвёрки сильных лошадей.
Должны они добраться до расположения армии к обеду. Сейчас, по моему внутреннему будильнику, где-то часа два ночи. Отсюда мы будем уходить с рассветом, часов в пять, так что, думаю, на своих сильных, да ещё и с заводными конями, где-то на полдороге нагоним этот обоз.
Подошёл майор.
– Да, я вижу уже, что собрали немало. Не окапывали мы Тишовку. Сил на то нет, плугов добрых, чтобы опахать, тоже нет. Француз всё равно пройдёт, она стоит прямо на Смоленском тракте. Не одни, так другие зайдут. А у меня баб молодых много… Так что уйдут они отсюда, в другую мою деревушку. Та на берегу реки, и леса рядом нет, лишь в двух верстах начинается. Да и дойдёт ли туда пожар лесной? Завтра дождь будет, – говорил майор, протягивая мне руку. – Я не знаю, дворянин ли ты. Но хоть сочувствие в глазах и помощь какую-то нам оказал. Однако я попрошу тебя…
Он взял меня за локоть и отвёл в сторону, метров на двадцать, чтобы никто из проходивших мимо его людей или казаков нас не слышал.
– Я детей своих отправляю. У меня под Вязьмой родичи. Они примут, особливо если дети придут не с пустыми руками, а уже продадут собранное, и серебро с золотом будет в их сумках. Так что и приказчика… Ты не серчай на него, да больше не бей. Я поговорил, дабы он помалкивал. Продадутся интендантам, может сколько-то с собой заберут дальше, и уйдут. За охрану что возьмешь?
– Нисколько, – неожиданно и для меня самого прозвучал ответ.
Но кроме меркантильного, приземленного, в каждом ведь времени должно оставаться место и для благородства. Ну и я хочу ощущать себя тем, кто может позволить себе такой поступок. Это приятно.
Майор вновь огляделся по сторонам. Я заметил, что говорил он теперь совсем иначе, чем при первой встрече. Не было прежней барской надменности, да и голос стал тише. Передо мной стоял не помещик, возмущённый поведением какого-то унтер-офицера, а старый солдат, который явно собирался сделать нечто весьма опасное.
– Французы тоже спят, – сказал я, наверное, неправильно поняв, чего именно опасается майор. – И сюда мог пройти только ваш сын. И то, его словно бы ангел за руку вел, чтобы не подорвался на минах. Так что нас могут слышать только наши.
– Дочка старшая и сын пойдут туда, я останусь здесь… Если какое сообщение со мной будет из армии, то буду рад. Слыхал я, что, может быть, будут сюда направлять гусарские разъезды, чтобы они на путях вражеских… – продолжал заговорщически говорить майор.
– Вы, Казимир Станиславович, видимо, говорите мне о том, что собираетесь создать партизанский отряд? Ну, такой, который будет в лесу и бить французов, в основном фуражиров? – спросил я напрямую.
Он выразительно кивнул.
– Считаете, что это блажь? Что нужно лишь довериться армии и ждать? – спросил он.
– Нет, я так не считают. И думаю, что найду человека, который сильно рвётся в эти места, тоже побить французов, и, если что, скажу, чтобы выходил на вас. Только не нужно мне говорить, где именно вы будете иметь свою базу, в каком лесу и возле какой деревни. Может, кто-то узнает. Никому об этом не рассказывайте. Пускай в деревне будет только один или два связных. Но только вот эту деревню и укажите. Если туда вдруг нагрянут русские гусары, пусть связные им и скажут, как и где с вами связаться, – подумав, посоветовал я.
Это время не то чтобы требовало глубокой конспирации. Вряд ли французы будут иметь такие тыловые части, как, например, нацистская Германия, когда придёт на эти земли. Да и вряд ли вообще можно сравнивать партизанское движение во время Второй мировой войны и это, которое только-только назревает. Сейчас отряды лишь начинают формироваться. Вот и этот майор решил вывести своих людей, крестьян и, как я понял, некоторых отставных унтер-офицеров, которых забрал с собой, уходя из армии, чтобы они тряхнули стариной и поднаддали перцу на хвост французской армии.
Одобряю.
– Себе-то оружие и пороха набрали? – спросил я.
– Как есть набрали! – усмехнулся он. – Я еще ранее закупил за прошлогодний оброк от крестьян многое. И было свое… и охотничье.
Да так просто, что у меня закралось подозрение: воспитывался этот дворянин явно не гувернёрами и не на пуховых перинах. Хотя сильно сомневаюсь, что он сумел из простых солдат или рекрутов добраться до майорского чина и уйти в отставку. Хотя я же хочу что-то подобное провернуть. Вот только пока у меня ничего из этого не получается, но это не значит, что не было людей, у которых вышло.
– Ба-бабах! – прогремел в почти что тишине мощный взрыв.
Я тут же уставился в то место, где сработали закладки. Майор явно растерялся. Дернулся сперва назад, в сторону деревни, потом остался, после уже хотел кричать своим людям. Но что кричать? Не понимал.
Зато понял я, что именно случилось. Если только крестьяне… не хотелось об этом думать.
– На два часа! Быстро! – выкрикнул я своим.
Майор только недоумённо посмотрел на меня.
– Оставайтесь здесь! Или нет, если у вас опытные люди есть, то быстро за мной, вот и сгоднятся. И не дай бог кто-то из ваших нарушил запрет заходить в лес и подорвался! – кричал я, уже бегом направляясь туда, где только что прогремел взрыв.
Вероятность того, что это кто-то из крестьян нарвался на растяжку, была более чем существенной. И это меня уже бесило. Я не хотел смерти этих людей, тем более что они, как оказалось, готовились организовать партизанский отряд. А это в моих глазах заслуживало более чем уважения.
Там, где произошёл взрыв, начинался пожар. Может, конечно, сегодня и будет дождь, но пока лес и трава были сухими, так что достаточно было небольшой искры для возгорания. Между кустами уже пробегали маленькие языки пламени, а дым тянулся вдоль земли, щипля глаза.
Французскую речь я услышал ещё до того, как подобрался к месту. И так обрадовался, словно бы гости дорогие впереди, а не враг. Ну не русские крестьяне – уже радость.
Карп и Тихон были на месте, стояли на одном колене и водили стволами своих укороченных егерских штуцеров из стороны в сторону. Оба настолько сосредоточены, что даже не обернулись, когда я подошёл.
В свете разгорающегося пожара от взрыва, можно было и кое-что рассмотреть.
Французов было человек двадцать. Явно послали на разведку, а они нарвались, как мы и предполагали, для чего и трудились егеря, на растяжку. Некоторые лежали неподвижно, другие пытались отползти подальше от места взрыва, кто-то кричал, зовя товарищей. Один француз, потеряв шапку, метался между деревьями, не понимая, в какую сторону бежать. А, нет, у него горел мундир на спине. И кричать, советовать лечь на землю и крутиться, я не буду. Пусть горит. Нам освещение нужно.
И такая радость поселилась в моём сердце, настолько я был счастлив! Было ли в этой моей жизни похожее чувство, сродни абсолютной эйфории? Я радовался, что это французы, а не местные жители. Не крестьяне, не мальчишка Аристарх, не люди майора. Просто неприятель, который пришёл сюда с оружием и теперь получил своё.
– Плутонг, стройсь! – услышал я команду бывшего фельдфебеля, которому недавно дал в лицо.
И, наверное, обидел хорошего человека. Ну, ему не надо было смотреть на меня как на кусок мяса. Тем более что он ни разу не дворянин.
И вот он сейчас командовал удивительно странным войском. Пятнадцать мужиков, в основном молодых, одетых по-мужицки, с бородами и нестрижеными волосами, очень скоро выстроились как вполне обученные солдаты. Один даже привычным движением поправил ружьё, словно всю жизнь только и занимался строевой подготовкой.
В поместье майора ему, может быть, было так скучно, что он создал собственное войско и обучал его по-солдатски. Но сейчас я начал понимать резоны отставного майора, почему тот собирается идти в партизаны. У него уже есть обученный отряд. Пусть небольшой, зато из людей, которым можно доверять.
– Вон того, что отполз и убегать собирается, уберите его! – скомандовал я своим бойцам.
Сдвоенный выстрел прогремел чуть в стороне, поэтому я не был заслонён дымом сгоревшего пороха и смог увидеть, что обе пули попали во француза, который уже привстал на корточки и собирался бежать прочь.
Нечего ему сообщать что бы то ни было. Скажет, что здесь крестьяне сражаются, так ещё до рассвета придут французы и отомстят. Правда, если будет кому мстить.
Часть французов корчилась от ран, как минимум трое были убиты взрывом. Но залп крестьянского плутонга, потом ещё выстрел Ваньки, мой, перезарядка и выстрел Тихона… Казаки тоже успели отличиться. Пороховой дым повис между деревьями, смешиваясь с дымом от начинавшего разгораться пожара.
– Хватит палить. Думаю, французы тоже услышали немало выстрелов и могут подумать, что здесь бог знает сколько человек. Так, как мы и хотели, – улыбнулся я. – Оставь, может, Авсей, этих побитых французов. Пускай их оберут люди майора.
– Ты, Платон, никогда человеком богатым не станешь с такой добротой, – пробурчал казачий командир, но отправлять своих не стал.
– Ну это еще посмотрим, – усмехнулся я ему в ответ.
Крестьяне уходили ещё до рассвета. Ночь уже заметно посерела, хотя между деревьями по-прежнему стояла темень, а костры казались яркими, словно их только что развели. Со стороны Тишовки доносились скрип колёс, ржание лошадей и приглушённые голоса людей, которые торопились покинуть родные места. Вскоре на дороге показались первые повозки, и я даже удивился тому, насколько прилично выглядел этот обоз.
Впереди ехали не только обычные крестьянские телеги. Среди них оказались вполне добротные возки, а следом двигались две кареты, пусть старые, с потёртыми боками и облупившейся краской, но всё же кареты. На одной ещё виднелись остатки какого-то герба, другая выглядела настолько древней, что, казалось, помнила времена матушки Екатерины. Как бы не Елизавету Петровну еще могла катать карета. Однако колёса у обеих были целыми, лошади запряжены, а возницы управлялись со своим делом весьма уверенно.
В окнах мелькали женские лица. В одной карете я заметил немолодую женщину в тёмном платке, которая придерживала на коленях какой-то узел. Рядом с ней сидела девушка, совсем молодая, с заплаканными глазами. Она смотрела не на дорогу, а назад, туда, где оставалась деревня. Мальчишка Аристарх тоже оказался здесь. Он высунулся из окна, заметил меня и уже хотел что-то крикнуть, но чья-то рука немедленно втянула его обратно.
Вот ведь октябрёнок неугомонный. Даже сейчас умудрился найти себе занятие.
За каретами тянулись телеги с домашним скарбом. Перинами, сундуками, мешками с зерном, посудой, какими-то деревянными ящиками и даже разобранной мебелью. На одной подводе лежала большая деревянная колыбель, привязанная поверх остальных вещей. Возле другой шла женщина и всё время оглядывалась на деревню, пока мужик, державший поводья, не прикрикнул на неё. Не со злости, скорее от собственного бессилия. Ему тоже, наверное, не хотелось бросать дом, хозяйство и всё то, что наживалось годами.
А уже за этим обозом двигались телеги с собранным на поле боя добром. И вот тут разница оказалась весьма заметной. Крестьянские подводы были нагружены так, что колёса едва выдерживали. Из-под рогож торчали ружейные стволы, сабельные ножны, штыки. На одной телеге громоздились связанные в большие тюки французские мундиры, на другой лежали сапоги, ранцы и головные уборы. Даже несколько барабанов прихватили. Зачем они крестьянам, я совершенно не понимал, но, видимо, решили, что и на это добро найдётся покупатель.
Хотя большая часть взятого у французов все же оставалась в отряде, в этом, образованном отставным майором партизанском отряде. Нужно обязательно рассказать о нем. Может чего и выйдет путного, важного. И тот же Давыдов мог бы не на пустое место прийти, когда он вырвется в партизанщину, а на подготовленные базы.
Но пока люди, большинство которых не могли держать в руках оружие, уходили вслед русской армии.
Командовал всей этой процессией тот самый приказчик-фельдфебель. Теперь я уже знал, что мужик не просто любил покрикивать на окружающих, но и действительно умел организовать людей. Он то подъезжал к головным повозкам, то возвращался назад, проверяя, чтобы никто не отстал, чтобы лошади не выбились из сил и чтобы крестьяне не растеряли собранное. Когда одна из телег застряла колесом в глубокой колее, он так гаркнул на мужиков, что те мгновенно подскочили и дружно вытолкнули её на ровное место.
Увидев меня, бывший фельдфебель нахмурился. Я даже подумал, что сейчас вспомнит наш недавний разговор и попытается потребовать удовлетворения. Но нет, только поправил шапку и отвёл взгляд. Впрочем, когда я подошёл поближе, он всё же остановил коня.
– Значит, к арьергарду? – спросил он уже без прежней наглости.
– К арьергарду, – подтвердил я. – Если придете раньше нашего, что вряд ли, но может быть. То Потапыча найдёте, скажете, что от Белявина. И смотрите, чтобы по дороге никто не отстал. Французы могут появиться раньше, чем вы рассчитываете. Чуть что, то говорите, что вас заставили везти все это добро, что это не вы собирали с убитых французов. Иначе…
– Не отстанут. И я найду что сказать, – уверенно ответил он. – Я за этим присмотрю.
И ведь почему-то поверил. Фельдфебель есть фельдфебель, даже если вместо мундира на нём крестьянская одежда, а вместо солдат под командованием мужики с бабами.
Я отошёл к обочине, пропуская обоз. Скрипели колёса, постукивали копыта, пахло лошадиным потом, мокрой кожей и дымом наших костров. Кто-то из женщин перекрестился, проезжая мимо, кто-то тихо поблагодарил, а большинство просто смотрели вперёд, стараясь поскорее оставить позади опасное место. Они увозили всё, что могли, но ведь дома, поля, огороды и могилы родных с собой не заберёшь.
В какой-то момент я увидел майора. Он стоял возле дороги, опираясь на свою толстую трость, и провожал взглядом кареты. Когда последняя из них скрылась за поворотом, Казимир Станиславович снял шапку, перекрестился и ещё долго смотрел вслед. Потом повернулся ко мне, словно ничего особенного не произошло.
Я понимал, чего ему стоило это спокойствие. Отправить детей, женщин, большую часть крестьян неизвестно куда, а самому остаться здесь, ожидая неприятеля, – на такое решится далеко не каждый. Особенно человек, который уже отвоевал своё и вполне мог бы спокойно доживать оставшиеся годы в собственном имении.
– Ну что, Платон Афанасьевич, – произнёс он, подходя ближе, – ваши-то скоро уходить будут?
– На рассвете, – ответил я. – Нам ещё кое-что закончить нужно.
Он посмотрел в сторону леса, откуда всё ещё тянулся дым, и, кажется, хотел спросить, что именно. Но передумал. Умный всё-таки мужик.
Обоз постепенно удалялся. Сначала перестали различаться отдельные голоса, потом стих скрип колёс, и лишь изредка доносилось ржание лошадей. Наконец дорога опустела, оставив после себя глубокие колеи, несколько обронённых тряпок и запах навоза. Обычная картина после большого крестьянского переезда, если не считать того, что люди покидали свои дома не по собственной воле.
Я же оставался на позициях. Впереди ещё была работа, ради которой мы и задержались здесь, рискуя не успеть догнать своих. И теперь, когда женщины, дети и большая часть крестьян ушли, заниматься ею стало немного спокойнее.
Хотя до настоящего спокойствия было ещё очень далеко.




























