444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Денис Старый » Солдат Отечества 3 (СИ) » Текст книги (страница 10)
Солдат Отечества 3 (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 22:30

Текст книги "Солдат Отечества 3 (СИ)"


Автор книги: Денис Старый


Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

Деревня Тишовка.

24 июля 1812 года.

Генерал-лейтенант Николай Николаевич Раевский внимательно наблюдал за всем происходящим на, с позволения сказать, поле сражения. Хотя полем это место можно было назвать лишь по привычке. Скорее поляна, вытянувшаяся вдоль узкого дефиле Старой Смоленской дороги, зажатая лесом и неровностями местности.

Вот только сражение, развернувшееся на этой поляне, оказалось более чем внушительным: дым уже местами совершенно скрывал землю, над деревьями висела сизая пелена, оттуда непрерывно доносилась ружейная трескотня, а тяжёлые удары орудий заставляли невольно вскидывать голову даже тех, кто за свою жизнь слышал их сотни раз.

– Николай Николаевич, а ведь то, что сейчас происходит, – самое крупное дело с самого начала войны с Наполеоном, – произнёс стоявший рядом генерал-майор Михаил Степанович Вистицкий.

Сказано было почти доверительно, словно один старый служака делился с другим очевидным наблюдением, но Раевского эти слова почему-то только раздражали. Может быть, потому, что сам он и без того чувствовал тяжесть ответственности за происходящее и совершенно не нуждался в напоминании, какого размера бой разворачивается перед ним.

Уже неоднократно Николай Николаевич порывался предложить Вистицкому отправиться вслед за своими квартирмейстерскими офицерами и заниматься непосредственными обязанностями, вместо того чтобы путаться под ногами у командующего корпусом. Однако каждый раз сдерживался.

Ссориться с генерал-квартирмейстером Второй армии было неразумно, а проявлять к нему открытую спесь – ещё и недостойно. Тем более Раевский подозревал за Михаилом Степановичем способность на те самые тихие штабные ответные действия, которые сам считал подлыми и потому особенно не любил. Еще и добьется, чтобы корпус Раевского оттянули в центр, или в авангард. А генерал Раевский был из тех, кому просто необходимо было хоть как-то соли и перца на вранцузский хвост насыпать.

Чуть поодаль стоял генерал Иван Семенович Дорохов. Он держал зрительную трубу обеими руками, но сейчас почти не пользовался ею: происходящее было достаточно близко, чтобы многое различать и без оптики.

В разговор двух других генералов он не вмешивался, однако Раевский несколько раз ловил его внимательный взгляд. Дорохов прекрасно слышал каждое слово и, судя по совершенно неподвижному лицу, уже понял, что между командиром корпуса и генерал-квартирмейстером постепенно начинает натягиваться невидимая струна.

– Несомненно, так и есть. Это первая значимая победа русского оружия в сеголетней компании, – скупо ответил Раевский.

А ведь совсем недавно он был готов кричать «ура» и славить Бога вместе с солдатами. Так удачно складывался бой.

Сначала русские линейные батальоны выдержали удар таких же батальонов, только во французских мундирах. Мало того, так удар русской артиллерии и последующая атака русских гусар завершила этот разгром первого этапа сражения.

Затем получилось, даже не привлекая резервы, выбить неприятеля с правого фланга. Французы побитыми собаками выскакивали из леса, а славные егеря Третьего полка гнали их ещё с полверсты, уничтожая одних из лучших воинов, которыми располагала наполеоновская армия. Что там происходило пока стоило только догадываться. Но звуки были такие, что рубка была страшной.

А потом какая-то группа егерей – скорее всего, всё из того же Третьего полка – выбила прислугу сразу у пяти французских пушек. Более того, две успели развернуть и ударить по наступающим французским колоннам, предоставив ахтырским гусарам прекрасную возможность врубиться в уже расстроенные ряды пехоты и обагрить сабли вражеской кровью.

Вот тогда Раевский действительно не выдержал: негромко, почти себе под нос, возблагодарил Бога и позволил себе короткую улыбку.

Всё происходящее вообще представляло собой какую-то удивительную череду нелепостей и несуразностей, которые одна за другой ломали привычную логику сражения. Но главное, что ломали в пользу русских, словно бы действительно Пресвятая Богородица, защитница России спустилась с небес и помогала православным.

Хотя события были бесконтрольными, локальными, но все неизменно как-то… вовремя и героически получалось. Егерей сегодня упрекнуть было не в чем. Наряду с артиллеристами и лёгкой кавалерией они показывали себя с самой лучшей стороны.

– Позвольте заметить, господин генерал, – произнёс Вистицкий.

Сухость ответа Раевского на предыдущий вопрос ему явно не понравилась. Доверительный тон исчез почти мгновенно, уступив место подчёркнуто официальному.

– Пушки, которые только что ударили по французским колоннам, как и те орудия, что сейчас уже оттащили к лесу и готовят к стрельбе… Это ведь особый егерский отряд при квартирмейстерстве. Я мог и не разобрать. Но это же мой отряд?

Раевский медленно повернул голову. Вистицкий встретил его взгляд прямо, даже подбородок чуть поднял. Дорохов, до этого смотревший на поле, опустил зрительную трубу. Совсем немного, но этого движения оказалось достаточно, чтобы оба генерала заметили: свидетелем их разговора является не какой-нибудь молодой адъютант, которого можно вообще не принимать в расчёт.

– Ваша гордыня нынче неуместна, Михаил Степанович, – всё-таки не стерпел Раевский.

Сказано было негромко, однако каждое слово получилось отчётливым. На скулах Вистицкого проступили желваки.

– Это не гордыня, Николай Николаевич, – ответил он уже совершенно другим голосом. Угроза в нём ещё не звучала, но до неё оставалось совсем немного. – Это новая тактика ведения войны, которая способна изменить многое. Посмотрите, насколько эффективно действует всего лишь одна сотня егерей.

– Сотня, к обучению которой вы не имеете никакого отношения, – холодно напомнил Раевский.

Вистицкий прищурился.

– Но знаете ли, господин генерал…

– Господа, – негромко произнёс Дорохов.

Только одно слово.

Раевский посмотрел на него. Иван Семенович Дорохов, командующий в этом сражении действиями кавалерии, даже не повернулся к спорщикам и снова поднял зрительную трубу, будто обращался вовсе не к ним.

– Французы опять двигают левую колонну, – сказал генерал Дорохов, направленный для усиления арьергарда говорил с явным упреком и намеком, что не время и не место для ссоры.

Этого оказалось достаточно. Вистицкий сжал губы и отвернулся. Раевский тоже ничего больше не сказал. Формально их спор закончился, но оба стояли хмурыми, и даже происходившее перед ними сражение на несколько минут словно потеряло прежние краски.

Оба привыкли к тому, что русский солдат – да и русский офицер, конечно же, – не умеет лихо бить француза. Небо Аустерлица затмило все иные победы и героические сражения, воспитало некий комплекс и почти преклонение перед врагом.

И даже то, что этот комплекс прямо сейчас развеивается, как и окончательно уходит в прошлое позор Аустерлица, не смогло сильно повлиять на отношения между Вистицким и Раевским.

Впрочем, хорошие ощущения и эмоции на войне столь же быстро приходят на смену плохим, как и наоборот. Ещё совсем недавно Раевский во многом сомневался, хотя и не показывал виду.

Стоило ли вообще принимать бой в этом узком дефиле? Стоило ли рисковать практически всем арьергардом Второй русской армии ради позиции, которую неприятель при достаточном упорстве всё равно мог обойти? Теперь Николай Николаевич ловил себя уже на другом чувстве: ему было досадно, что не он первым предложил подобное решение.

Между тем гусары начали конную рубку с польскими уланами. Раевский по старой привычке мысленно называл их конфедератами. Так до сих пор говорили многие из тех, кто имел отношение к подавлению польских мятежей, помнил Костюшко или хотя бы вырос как офицер на рассказах о славных действиях Александра Васильевича Суворова.

Польские пики смешались с гусарскими саблями, строй обеих сторон почти мгновенно потерял прежнюю красоту, и вместо двух ровных масс на поле завертелась живая, непрерывно меняющаяся свалка.

И опять отличились егеря. Когда уланы уже сближались с русской кавалерией и, вероятно, видели перед собой только гусар и казаков, выстрелила одна-единственная пушка. Почти в упор. Картечь ударила в польских всадников, уничтожив немалое их число. Уланы замешкались, потеряли ту самую динамику кавалерийского удара, которая порой решает, кто выйдет победителем из схватки ещё до первого настоящего удара саблей. И именно тогда ахтырцы и казаки, обойдя мешавшие им пушки, но почти не потеряв скорости, тараном врезались в поляков.

– Им нужно выходить из боя, – негромко сказал Раевский скорее самому себе.

– Пока победа не превратилась в желание непременно добрать ещё немного славы, – добавил Дорохов.

Тут бы в пору и ему обижаться. Все же Иван Семенович Дорохов больше кавалерийский генерал, в отличие от Раевского, кто все по пушкам специализируется.

Николай Николаевич Раевский коротко посмотрел на него и кивнул. Вот только даже если сейчас протрубить отход, расстояние уже слишком велико, а грохот сражения не позволит ни гусарам, ни казакам услышать, что их требуют обратно под прикрытие. Оставалось надеяться на командиров.

Ахтырцы пока совершенно не потеряли боеспособности, хотя примерно пятая часть полка уже была ранена или убита в предыдущих стычках. Командовавший ими подполковник Васильчиков, несмотря на собственное ранение, продолжал вести полк. Раевский знал его и понимал: подобные люди способны продолжать бой, пока держатся в седле. Но именно такие командиры порой слишком поздно замечают момент, когда победа заканчивается и начинается безрассудство.

А французы уже вводили в дело свою элиту.

Кирасир.

Тяжёлая кавалерия могла не просто переломить эту отдельную стычку, являвшуюся лишь частью большого сражения, но и разгромить Ахтырский гусарский и казачий полки, если те увлекутся преследованием.

– Бабах! Бах! Бах!

Прогремели пушечные выстрелы, свидетельствуя, что французские колонны, идущие на штурм укреплений, подошли достаточно близко. Раевский, Вистицкий, Дорохов и находившиеся рядом офицеры почти одновременно уставились вниз с небольшого склона. Зрительные трубы теперь были не нужны: всё происходило буквально перед ними.

Николай Николаевич неожиданно улыбнулся.

Радовала его, конечно, не кровь, которая сейчас текла настолько обильно, что земля уже не успевала её впитывать. Радовало другое. Оказывается, и у врага – прекрасно обученного, ведомого прославленными маршалами и самим императором – случаются просчёты. Причём иногда такие, за которые приходится расплачиваться тысячами людей.

Раевский краем глаза посмотрел на Вистицкого. Тот всё ещё стоял с каменным лицом, будто предыдущего разговора не забыл ни на секунду. Михаил Степанович почувствовал взгляд и тоже повернулся. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Паскевич это заметил, но теперь вмешиваться не стал.

– Не обижайтесь на меня, Михаил Степанович, – неожиданно, даже и для себя самого сказал Раевский. – Всё это чувства, которые сейчас давят на каждого из нас. Но вы как генерал-квартирмейстер не можете не понимать: французское командование просчиталось.

Вистицкий ответил не сразу. Его лицо немного смягчилось, хотя прежней теплоты в нём не появилось.

– Я принимаю ваши извинения, Николай Николаевич. И да, я уже это понял.

Раевский едва заметно поднял бровь. Формулировка «принимаю ваши извинения» ему явно не понравилась, особенно потому, что полноценного извинения он, вообще-то, не приносил. Но после короткой паузы только усмехнулся. Пусть. Продолжать бессмысленную ссору сейчас было бы ещё большей глупостью. А дуэль двух генералов и вовсе стала бы позорным анекдотом и чуть ли не проявлением предательства по отношению к императору и империи.

– Они всё рассчитали неплохо, – продолжил Вистицкий, уже совершенно профессиональным тоном. – Но к этому моменту французские вольтижёры и пехота должны были смять наш правый фланг и выйти нам в тыл.

– Именно, – согласился Раевский. – И тогда эта кажущаяся сейчас бессмысленной атака на наши укрепления была бы вполне оправданна. Мы оказались бы зажаты.

– А правый фланг не только удержался, – добавил Дорохов, – но теперь ещё и заставляет французов тратить силы на исправление собственной ошибки.

На этот раз ни Раевский, ни Вистицкий ему не возразили.

Между тем улыбка снова появилась на лице Николая Николаевича. Казаки и гусары, одержав победу над польскими уланами и изрубив больше половины их полка, решили больше не испытывать судьбу и начали возвращаться. Правда, казаки несколько задержались, собирая хотя бы тех лошадей, которые ещё не успели разбежаться по полю. Но пока они успевали.

Казалось, что французские кирасиры теперь отступятся.

Не отступились.

Они брали разгон чётко, красиво и выверенно, как умеет далеко не всякая кавалерия. Тяжёлые всадники в сверкающих на жарком солнце кирасах постепенно превращались из далёкой блестящей линии в грозную массу, и Раевский почувствовал, как опять напряглись плечи. Если они сохранят этот ход, то имеют все шансы догнать хотя бы казаков, которые слишком задержались на месте побоища, собирая трофеи.

Французские колонны тем временем откатились, но недалеко – шагов на двести, выходя из зоны, где русская картечь могла выкашивать их целыми рядами. Они не уходили. Ждали. Ждали, пока мимо начнут отходить русские гусары, вынужденные возвращаться назад, чтобы затем выстроиться в каре и встретить кавалерию огнём. Всё вместе могло обернуться очень серьёзным просчётом уже с русской стороны.

– Ай да Васильчиков, сукин сын! – вдруг вырвалось у Вистицкого.

Раевский вскинул трубу и почти сразу понял, что вызвало эту реакцию. Гусары не возвращались прежним путём. Приостановившись перед лесом, они начали уходить прямо туда, между деревьями. Путь к своим исходным позициям становился длиннее и труднее, зато французские колонны лишались возможности встретить их залпами.

– Сообразил, – удовлетворённо сказал Дорохов.

Следом двинулись казаки. Но не все. Небольшую группу всё же настигли кирасиры, и этим людям уже было несдобровать. Французские кавалеристы действовали жёстко, безжалостно и профессионально, уничтожая каждого, до кого могли дотянуться их тяжёлые палаши. Всё происходило настолько быстро, что прийти на помощь пусть не более чем сотне, но всё же немалому числу донцов было просто некому.

И тут возле леса поднялись маленькие облачка дыма.

Почти залпом ударили егеря.

– Что они делают? Расстояние же велико, – Вистицкий даже подался вперёд.

Ответ пришёл через несколько мгновений. Один кирасир вылетел из седла, следом другой. Потом ещё несколько. Егеря били по французской тяжёлой кавалерии и били поразительно метко. Раевский уже хотел решить, что ему просто показалось, когда в глубине построения французских всадников вдруг тяжело завалился набок какой-то весьма значительный офицер. Судя по тому, как вокруг него сразу смешались несколько человек, как бы не полковник.

Раевский машинально оценил расстояние и нахмурился.

Не менее четырёх сотен шагов.

– Иван Семенович, вы это видели? – спросил он.

Дорохов медленно опустил трубу.

– Видел, – растеряно отвечал тот.

– С такого расстояния?

– Потому и молчу, Николай Николаевич. Думаю, что именно я сейчас видел, – сказал Дорохов.

Раевский взял себе на заметку обязательно выяснить, кто же такой мастер стрельбы находится среди этих егерей и, главное, каким оружием он пользуется. Одно дело выстрелить на четыре сотни шагов. Совсем другое – попасть.

А потом грянули сразу две пушки из леса.

Картечь ударила по кирасирам и окончательно прогнала их прочь. Элитные французские всадники потеряли в этой атаке едва ли не треть личного состава, а главное – почти ничего не получили взамен, ибо размен на полсотни казаков при таких раскладах казался приемлемым.

Французы начали оттягиваться. Их колонны одна за другой покидали усеянную телами поляну, а те самые пушки, которыми, судя по всему, всё ещё управляли егеря, произвели ещё один выстрел картечью, словно напоследок желая напомнить неприятелю, кому теперь принадлежат.

– Это какое-то не сражение, а избиение врага, – задумчиво сказал Вистицкий. – Все нудно переосмыслить.

Теперь в его голосе уже не было прежней колкости.

– Я так бы здесь и стоял, Михаил Степанович, – ответил Раевский, не отрывая взгляда от отходящих французов. – И перемалывал их, пока они не закончатся.

Дорохов тихо усмехнулся.

– Боюсь, французы раньше догадаются перестать сюда ходить. И вы же знаете, что корпус Даву на подходе. Не завтра к вечеру, так послезавтра утром он отрежет путь к отходу и все… останется только героически помирать – сказал генерал Вистицкий.

– Но пока это наша победа и такая, что и спорить кто кого одолел не придется, – Раевский все же начал проявлять больше радостных эмоций.

Похоже, что все закончилось. В стане врага не было шевеления, даже те части, что уже были готовы вступить в бой, сейчас откатывались. Явно же французы решили день подождать, чтобы уже с корпусом Даву, задавить русских. Коламбур получается… Нет, не получится. Русские не были глупцами.

Раевский улыбнулся, и даже Вистицкий позволил себе короткую усмешку. Напряжение между ними наконец начало отпускать, хотя до дружеского расположения было ещё очень далеко. Оба генерала провожали неприятеля одинаково задумчивыми взглядами, и теперь в этих взглядах читалось почти одинаковое сожаление: французы уходили и больше не предпринимали попыток пробиться через русские построения.

– Они наверняка уже знают, что корпус Даву обходит нас и заходит с севера, – произнёс Вистицкий. – Поэтому сегодня же придётся сниматься. Иначе завтра можем сами оказаться в ловушке.

Говорил он с явным сожалением.

Раевскому тоже было жаль. Он мог сколько угодно ругать горячих кавалерийских командиров за излишнее увлечение боем, но сейчас и сам с удовольствием продолжил бы сражение. Будь у него здесь вся Вторая русская армия, он, пожалуй, рискнул бы даже предпринять одну общую атаку, чтобы окончательно добить потрёпанного неприятеля.

Но не этими силами.

– Если Даву действительно уже севернее нас, – негромко сказал Дорохов, – эта прекрасная позиция может превратиться в мышеловку. Если бы не это… я бы сам поскакал бы к князю Багратиону и выпросил бы у него подкрепления и разрешения стать тут еще сильнее, и бить… наконец, бить врага.

Раевский несколько секунд молчал. Потом медленно сложил зрительную трубу.

– Знатно мы всё-таки щёлкнули по носу Наполеона и его маршалов, – произнёс он наконец и снова посмотрел на Вистицкого.

Михаил Степанович встретил его взгляд. Теперь уже без прежнего вызова.

– В этом, Николай Николаевич, спорить с вами не стану.

– Вот и прекрасно. Значит, сегодня мы хотя бы в одном пришли к полному согласию.

Дорохов тихо хмыкнул, но благоразумно промолчал.

Раевский ещё раз посмотрел на поле. На тела, брошенные французские пушки, медленно рассеивающийся дым, на егерей у леса и последние неприятельские колонны, уходившие из-под русского огня. Хотелось остаться. Хотелось заставить французов ещё раз попробовать. Но командующий, который позволяет собственному азарту решать за себя, мало чем отличается от гусара, увлёкшегося погоней.

А, нет… пушки не брошены.

– Чего вытворяют, сорванцы! – сказал Раевский тоже, как и другие, заметив, что егеря уже тащат и оставшиеся французские пушки к лесу.

– Трубить ничего не надо, – наконец приказал Раевский. – Передать по частям тихо: с наступлением ночи начинаем отход.

Дорохов кивнул и первым отвернулся от поля, уже обдумывая исполнение приказа. Вистицкий задержался ещё на несколько секунд. Раевский почувствовал его взгляд, повернул голову, и они снова посмотрели друг на друга. Неприязнь никуда не исчезла. Слишком разными они были людьми, слишком по-разному смотрели на собственное место в сегодняшней победе. Но теперь между этой неприязнью появилось ещё кое-что – признание того, что другой всё-таки понимает войну.

Для одного боя этого было вполне достаточно. Теперь нужно посмотреть на результаты, срочно отправить фельдъегеря Багратиону, чтобы тот уже государю, а в Петербурге случился бы повод для приемов и открытия бутылок французского вина.

Глава 14

Деревня Тишовка.

24 июля 1812 года.

После того как мы ударили по кирасирам из пушек, я ещё успел немного порадоваться столь приятному событию. Правда, радость оказалась недолгой. Словно кто-то вытащил из меня стержень, на котором до сих пор держалось всё остальное.

Ноги стали ватными, руки дрожали, а голова, хотя и не болела, вела себя совершенно странно. Складывалось впечатление, будто она, являясь самостоятельной личностью, решила немного отдохнуть от своего хозяина и отправилась спать, оставив тело разбираться с последствиями сражения самостоятельно.

Я даже не сразу заметил, что уже несколько минут сижу на краю нашего деревянного помоста, свесив ноги, бессмысленно разглядывая собственные ладони. На коже засохла кровь, под ногтями чернела грязь, а пальцы никак не желали полностью разгибаться. Саднило плечо от многих выстрелов, ныли мышцы рук, затекла шея. Не хватает физической подготовки для таких напряженных сражений.

Впрочем, жизненных сил на то, чтобы приказать собрать все трофеи, до которых мы только сможем дотянуться, у меня хватило.

Я это сказал, хотя был уверен, что слова прозвучат от фельдфебеля.

Потапыч, поглядывавший на меня с каким-то странным выражением, приказ лишь поддержал, кивнул, соглашаясь.

Его взгляд менялся от почти восхищённого до такого требовательного, словно старик вот-вот подойдёт и начнёт отчитывать меня при всех егерях. Несколько раз он даже направлялся ко мне, но всякий раз останавливался, отворачивался и принимался распоряжаться людьми. В конце концов именно Потапыч возглавил это, может быть, не самое благородное, но совершенно необходимое дело – сбор всего, что оставил после себя неприятель.

Я продолжал сидеть на возвышении, словно какой-нибудь повелитель, обозревающий поле своей великой победы. В действительности же представлял собой совершенно измотанного человека, отдавшего в этом сражении не только силы, но, кажется, и значительную часть собственного духа.

Внизу двигались егеря, такие же уставшие, грязные и измученные. Одни собирали оружие, другие стаскивали патронные сумки, третьи вытаскивали из французских ранцев сухари, солонину и всё прочее, что могло пригодиться в походе. Ничего не должно быть оставлено врагу, что в какой-то степени помогало бы нам дальше жить и сражаться.

Иногда кто-нибудь из побратимов останавливался возле знакомого тела, снимал шапку, несколько мгновений стоял неподвижно и только потом, перекрестившись, возвращался к работе. Никто особенно не разговаривал. Даже бормотали теперь как-то приглушённо, словно боялись потревожить мёртвых.

В какой-то момент я почувствовал, что голова снова начинает мне подчиняться. Правда, делала она это неохотно, будто опасалась, что хозяин сейчас опять потребует от организма невозможного и правильнее было бы окончательно его выключить.

Но я всё-таки заставил себя подняться и включился в работу. Возле помоста и на нем лежало немало французских тел, которые следовало обыскать и забрать у них оружие. Дело неприятное, особенно когда приходилось переворачивать ещё тёплого человека и видеть, что лицо его почти ничем не отличается от лиц наших солдат. Такой же молодой, такой же грязный. Только уже никогда не поднимется.

Но это цена войны – мое и других русских солдат расчеловечивание, чтобы быть злее к врагу. Иначе войны не выигрывают. Гуманизм и сострадание на войне – это слабость, которой непременно воспользуется враг.

У одного офицера, которого я лично отправил к праотцам, нашлись три золотые монеты французской чеканки, стопка русских бумажных ассигнаций и немного серебра. Я без эмоций забрал богатство. По меркам солдата, конечно.

В другое время подобная находка доставила бы мне немало радости. Теперь же я только пересыпал деньги в собственную сумку, даже толком не пересчитав. Сабля покойника тоже оказалась неплохой, но у меня уже висела на ремне сабля того артиллерийского капитана, которого удалось взять в плен, и менять её не хотелось.

Собрал несколько штуцеров, патронные сумки, добротные сапоги. Французы ещё не успели истоптать свою обувь в хлам, а хорошая обувь в походе порой стоила больше золотой монеты.

Егеря сновали туда-сюда, и возле помоста, ставшего своего рода штабом, постепенно вырастали настоящие горы трофеев. Мундиры с мёртвых не снимали, зато сапоги, оружие, ремни, ранцы и съестное шли в дело. Приходилось напоминать себе, что это не мародёрство ради наживы, а необходимость. Завтра, даже скорее сегодня, нам снова придётся идти, стрелять, есть, спать на земле, и всё это потребует вещей, которых армейское начальство далеко не всегда сможет предоставить в достатке. Однако от понимания необходимости занятие приятнее не становилось.

Видимо, все что-то человеческое во мне осталось, что я даже испытываю сострадание к умершему врагу. К умершему!

– Я всё же должен тебе сказать, – неожиданно раздался за спиной голос Потапыча.

Я даже не обернулся. Старик уже который раз подходил ко мне с таким видом, будто собирался объявить о конце света, а потом почему-то передумывал. Сейчас же больше всего меня заботило, чтобы быстрее подошли обозные телеги и нам хватило места для всего награбленного… то есть честно добытого в бою.

– Я должен… эта война жестокая, ты или я можем и Богу душу отдать, а я так и не скажу…

– Потапыч, если ты опять собираешься объяснять, какой я дурень и как неправильно командовал, то самое время, – пробурчал я, наклоняясь над убитым французским вольтижёром. – Только давай покороче. У меня тут сухари хорошие нашлись, а узел с харчами уже полный, ты мешаешь человеку хозяйство поправлять.

Старик не ответил. Я вытащил из французской сумки завёрнутую в тряпицу солонину, осмотрел её и переложил в собственный узел. Потом услышал, как Потапыч тяжело вздохнул. Необычно тяжело. Так вздыхают люди, которые долго несут что-то неподъёмное и наконец решаются опустить ношу на землю.

– Я твой отец, Платон, – сказал он тихо.

Слова до меня дошли не сразу. Я продолжал стоять согнувшись, держа в руке кусок солонины, и пытался понять, что именно услышал. В конце концов, старик не мог быть моим отцом.

Мой настоящий отец остался там, в будущем. Вернее, там осталась его могила, на которой я когда-то стоял, чувствуя примерно такую же беспомощность. Но сейчас речь шла не обо мне. Речь шла о том Платоне, чьё тело я занял, о человеке, от которого, как мне казалось, давно уже ничего не осталось.

И вдруг внутри что-то шевельнулось.

Не мысль. Не воспоминание даже. Скорее боль, которой я никогда прежде не испытывал, но которую почему-то сразу узнал. Сердце забилось так сильно, что я почувствовал удары в горле. Пальцы разжались, солонина упала в траву, перекрашенную в алый кровью убитого француза. Усталость исчезла, уступив место совершенно непонятному страху.

– Как? – только и смог спросить я, медленно выпрямляясь. – Ты видать, сильно утомился.

Потапыч стоял передо мной с опущенной головой. Старый фельдфебель, который ещё недавно мог одним взглядом заставить десяток новобранцев вытянуться по стойке смирно, сейчас словно уменьшился в росте. Его широкие плечи опустились, губы дрожали, а пальцы мяли край шапки с такой силой, будто он хотел разорвать её на части.

– Было у меня с мамкой твоей, – начал он хрипло, не поднимая глаз. – Молодой я тогда был, дурной. Думал, что всё впереди, что успею ещё и исправить, и заслужить прощение. Потом ушёл на турецкую войну. Собирался вернуться, жениться на ней. По службе мне уже позволительно было, да и деньги какие-никакие имелись.

Я смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное и злое.

– Ты взял её силой? – спросил я, и собственный голос показался мне чужим.

Потапыч поднял голову, но тут же снова опустил глаза. Он долго молчал, и это молчание было страшнее любого ответа.

– Не знаю, как тебе сказать, – наконец выдавил он. – Она меня не гнала. Но и согласия такого, чтобы я теперь мог перед Богом поклясться, не помню. Молодой был, горячий, выпил тогда… Знал же, что отправляют турок бить. Грех на мне, Платон. Как ни поверни, грех.

Я почувствовал, как сжимаются кулаки. Хотелось ударить его. Не просто ударить – вцепиться в ворот мундира, встряхнуть, заставить повторить каждое слово и объяснить, какое право он имел поступать так с женщиной, которую я даже не помнил по-настоящему. Не мне хотелось, но ЕМУ. И одновременно где-то глубоко внутри поднималось совершенно иное чувство – детское, отчаянное желание прижаться к этому человеку, услышать, что всё хорошо и что теперь он никуда не уйдёт.

– Продолжай, – произнёс я сквозь зубы.

– В полк по ошибке пришла весть, будто меня убили. А меня турки тяжело ранили, потом долго таскали, латали, как тот прохудившийся мундир. Уже и со службы списать хотели. Пока я обратно выбрался, время прошло. А дружок мой, Афанасий, который в полку оставался, женился на твоей матушке. Она тогда уже давно в тягости была. Он всё знал, Платон. И про меня, и про тебя. Только никогда тебя чужим не считал.

Потапыч сглотнул и провёл грязной ладонью по лицу.

– Когда я вернулся, она на меня даже смотреть не пожелала. И правильно. Я сперва хотел с Афанасием поговорить, всё объяснить, а он сам ко мне вышел. Сказал, чтобы не смел её тревожить. Что она теперь его жена, а ребёнок будет его сыном. Я тогда чуть не подрался с ним. А он стоял и повторял одно: «Ты своё уже сделал. Теперь дай ей жить».

Мне вдруг захотелось рассмеяться. Таким смехом, сквозь слезы, горьким, надрывным. Всё это слишком напоминало сюжет какого-нибудь старого индийского фильма: любовь, война, ложная смерть, возвращение, чужой ребёнок, благородный друг. Не хватало только песен и танцев. Но вместо смеха по щекам неожиданно потекли слёзы. Я даже не сразу понял, что плачу, пока одна из капель не упала на окровавленную французскую сумку.

– А потом? – спросил я едва слышно.

– Потом твоя матушка померла, – ответил Потапыч, и голос его надломился. – Я тогда сам смерти искал. Думал, Господь меня наказывает. А Афанасий… Он ведь сам меня уговорил стать тебе крёстным. Сказал, что коли совесть во мне ещё осталась, так пусть хоть перед Богом за тебя отвечаю. И знаешь, что самое страшное? Он ни разу меня не попрекнул. Ни разу, Платон. Даже когда тяжело ему было одному тебя растить. Святой человек был.

Старик заплакал. Не громко, не навзрыд, а как плачут мужчины, привыкшие терпеть боль и стыдиться собственных слёз. Они просто текли по его морщинистым щекам, оставляя светлые дорожки на грязном лице. Он пытался вытереть их рукавом, сердился на самого себя, отворачивался, но справиться уже не мог.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю