444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Денис Старый » Солдат Отечества 3 (СИ) » Текст книги (страница 12)
Солдат Отечества 3 (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 22:30

Текст книги "Солдат Отечества 3 (СИ)"


Автор книги: Денис Старый


Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Он произнёс это без злобы, скорее с усталым любопытством, но затем лицо его посерьёзнело.

– Я видел, как этот парень выходил на поле сражения, как вытаскивал раненых егерей, – продолжил капитан, переводя взгляд на меня. – И не только он. Насколько удалось рассмотреть в зрительную трубу, он ещё и распоряжался другими солдатами. Как такое возможно? Кто ему позволил командовать?

– Прошу простить, ваше высокоблагородие, но он не командовал, – ответил я, стараясь говорить спокойно. – На то у него нет полномочий. Он направлял санитаров, распределял, кому куда бежать и кого выносить прежде остальных. У самого уже имеется опыт подобной службы. Это ведь он вытащил капитана Журавлевича, который нынче лишь стараниями наших санитаров остался жив и идёт на поправку. А ведь человек ещё сможет немало полезного сделать для государя и Отечества.

– Санитарная служба… – задумчиво повторил капитан, словно пробуя непривычное словосочетание на вкус. – Знаешь, Белявин, я об этом тоже подробно напишу. Нет, ты напишешь. В большом сражении бывает так, что двое солдат несут одного раненого, и батальон лишается уже трёх бойцов. А если раненых десять? Считай, что целыми ротами могут сидеть возле лазарета, пока офицера не отправят гнать здоровых обратно в строй. Не знаю, насколько хороша твоя задумка, но подумать над ней определённо стоит. Особенно если твой Ефим сумел организовать дело так, что раненых вытаскивали люди, которых ты заранее для этого выделил. Неужели какой-то вольный крестьянин будет смышлёнее старого инвалида?

Последнее слово сперва смутило, пока я не вспомнил, что им определяют ветеранов.

Капитан ещё раз посмотрел на меня, чуть сгорбленного, не слишком уверенно сидевшего в седле чужого коня, и хмыкнул. А мне следовало бы, конечно, осторожнее подходить к разговорам с этим капитаном.

Ведь в нынешнюю Отечественную войну особистов не существовало, военная прокуратура, политруки в привычном мне понимании практически отсутствовали, хотя военные суды, разумеется, были. Значительная часть работы по выявлению шпионов, дезертиров и прочих подозрительных личностей возлагалась на служащих квартирмейстерства, то есть штаба.

Куда им ещё заниматься полноценным поиском шпионов, да при этом качественно планировать операции и переходы? На мой взгляд, полномочия этой службы оказались слишком размытыми. Но именно тем, что полномочий у них было предостаточно, и объяснялся особый интерес капитана ко всему, что я ему рассказывал.

Но факт – смотрели они считай что за всем, кроме только непосредственного руководства боем. Так что передо мной особист.

– Прибыли! Здесь наши, квартирмейстерства, пять телег, три из которых я тебе отдам, – сообщил капитан, кивнув в сторону обоза. – А тебе следует пройти в шатёр. Возницы тут свои, без тебя разберутся. Ты должен обстоятельно написать, как именно стреляли твои егеря и за счёт чего попадали на таком расстоянии. Не общими словами, а подробно, чтобы человек, который сам при этом не присутствовал, сумел понять. Вот и покажешь, так ли ты словом владеешь, как хочешь, чтобы иные считали.

Я посмотрел на четыре шатра, стоявшие неподалёку от артиллерийских позиций, и тяжело вздохнул. Почему не занимают дома в Тишовке, а выставили шатры? Деревня была менее чем в полверсте. Шатры, видимо, комфортнее.

Внутри всё протестовало против необходимости садиться за бумаги именно сейчас, когда ноги едва держали, глаза слипались, а руки после стрельбы и таскания тяжестей дрожали так, что ложку ко рту поднести было бы непросто.

– С чего такое горе? – неправильно понял мой вздох капитан. – Писать не умеешь? Ты же говорил, что обучен. Или одно дело хвастаться, а другое – перо в руки взять?

– Отнюдь, ваше высокоблагородие, – ответил я. – Единственное, что товарищам помочь сейчас не смогу. А там и раненые, и трофеи, и убитых наших ещё предать земле нужно. Не очень хорошо получается: они работают, а я в шатре чернила перевожу.

– Нет уж, братец, коли писать умеешь, то и займись этим, – отрезал капитан, хотя голос его оставался почти добродушным. – А я посмотрю, что ещё ты умеешь делать. Весьма странный ты человек, Белявин. Только мне сейчас недосуг. Требуй Степана, слугу господина генерала, он тебе всё необходимое выдаст. И не вздумай исчезнуть, пока не закончишь.

Вздыхал я вовсе не потому, что не умел писать, а потому, что совершенно не хотел этим заниматься. На мгновение представил современное письмо со всеми этими ятями и ерами, которые я примерно знал, куда вставлять, но почему-то сама необходимость об этом думать уже начинала бесить. А ведь я ещё даже не сел за письменный стол!

Когда капитан уже разворачивал коня, собираясь отбыть по каким-то своим делам, я вспомнил, что главного-то ему и не сказал.

– Ваше высокоблагородие! – окликнул я его, выпрямляясь в седле. – Я не стану писать о том, благодаря чему мы с товарищами стреляли так далеко и били неприятеля.

Капитан остановился и медленно повернул голову. По выражению его лица я понял, что сейчас он начнёт выяснять, не слишком ли много я себе позволяю. И ведь будет прав. За отказ выполнить приказ офицера можно было запросто загреметь на гауптвахту, невзирая на все сегодняшние подвиги. А мне хотелось ещё получить какие-нибудь приятные последствия собственного геройства, а не любоваться решёткой изнутри.

– Это с чего поперёк моему приказу? – поинтересовался он, прищурившись. – Белены объелся? Или после боя окончательно решил, что теперь сам себе начальство? Ты, Белявин, осторожнее с подобными заявлениями. Я человек терпеливый, но и у моего терпения имеется предел. Гауптвахтой не отделаешься.

– Ваше высокоблагородие, на то есть причины веские, – ответил я, стараясь не повышать голоса. – Если знать будете вы, я и, возможно, генерал Вистицкий, коли сочтёте нужным доложить ему лично, то это одно дело. А если подробности попадут в обычные бумаги, которые будут переписывать десятки людей, совсем другое. Шпионов вокруг предостаточно. Француз прознает про эту пулю, а сделать её не так уж сложно. Особенно если у них получится не договариваться с полковыми кузнецами, а просто приказать им изготовить необходимое. И получим мы неприятеля, способного бить наших егерей и линейную пехоту на двести шагов раньше, чем они смогут ответить. Вот тогда сегодняшняя наша удача обернётся бедой для всей армии.

Реакция капитана оказалась неожиданной. Он улыбнулся, хотя я уже приготовился услышать, что являюсь сказочником, фантазёром и вообще мне следует проспаться. Но, видимо, во время боя он успел заметить, как действовали мы с Ванькой, Тихоном и Игнатом, и теперь относился к моим словам несколько серьёзнее.

– Бумагу напиши, но никому её не отдавай, – наконец распорядился он. – Ни писарям, ни адъютантам. Ещё час – и мы начнём сложный и быстрый переход. На первом биваке поговорю с генералом. А ты пока изложи всё обстоятельно. И помни, старший унтер-офицер, что-то тебя становится слишком много. Сегодня куда ни посмотри – всюду Белявин. Весьма странный ты человек. Я смотрю на тебя.

Он ударил коня по бокам и ускакал, оставив меня размышлять, была ли последняя фраза похвалой или предупреждением. Впрочем, выбирать не приходилось. Приказ есть приказ, и вскоре я уже сидел за столом в одном из штабных шатров, пытаясь справиться с пером.

Вот на всё у меня хватило решительности, а спросить, какие награды нам положены, так и не спросил. Ничего. Первым делом я напишу прошение на генерала Вистицкого о награждении отличившихся в бою. Будет бумага – пусть командование уже на себя берёт грех, если откажут, ну или роль добрых дядек, если справедливо решат наградить.

Ну и пять рублей золотом… Дело ведь не только в деньгах, еще и в том, что я не люблю быть облапошенным. Очень не люблю… Емельян…

Глава 16

Тишковка.

24–25 июля 1812 года.

Минут через пять я пробормотал себе под нос такое проклятие, что даже самому стало неловко. Такие конструкции тут еще не использовали. В какой-то момент даже понял, что слуга генерала Вистицкого, Степан, стоит рядом и с интересом внимает каждому моему слову. Мог бы и записывать. Такой-то солдатский фольклор.

Одна за другой кляксы появлялись на листе бумаги, который я пытался исписать то ли рапортом, то ли докладом, то ли исповедью. Чернила ложились неровно, перо цеплялось за бумагу, а пальцы, ещё недавно уверенно державшие штуцер, теперь вели себя словно чужие. Я нажимал сильнее, пытаясь вывести красивую букву, и только портил дело.

– Чудны дела твои, Господи, – раздалось за спиной.

Я обернулся. Возле стола стоял тот самый Степан, слуга генерала, пожилой, аккуратно одетый человек с выражением лица, которое, наверное, приобретают люди, всю жизнь наблюдающие за чужими глупостями.

– Впервые вижу, чтобы солдатик, да ещё такой молодой, столь лихо и бранился и за письмо брался, – продолжил он, наклоняясь над моим листом. – Только намазал ты тут, братец, что и не разобрать. Руки после боя трясутся? Так уйми их. Вижу же, пишешь бойко, словно из господ. А буковки выводи понятнее. Что за литеры такие кривые? Это у тебя слово или французская батарея после обстрела?

– Батарея, – мрачно ответил я. – Причём французская и после атаки егерей, вся в крови супостата. Сейчас ещё немного, и окончательно её уничтожу.

Степан хмыкнул, и перекрестился.

– Такой молодой, а так озлоблен, – словно пожалел он меня.

Хорошо, наверное, обретаться в шатре господском. И сыто и тепло, и пули летают, но так далеко, что и не страшно. Или я, вправду озлоблен. Вон, в мыслях своих старика так охаял.

Но он не обиделся, не слышал, продолжал поучать.

– Вот и не торопись. Французы от тебя уже убежали, бумага никуда не денется. Перо легче держи, не дави на него, будто штыком колешь. И чернил набирай меньше. Не ровён час, господин генерал увидит такое письмо и решит, что ты его кровью неприятельской писал.

Я промолчал и, словно первоклашка, впервые взявший пропись, начал действительно выводить буквы ровнее. Следил, сколько чернил остаётся на заточенном гусином пере, тщательно обтирал излишки о край чернильницы. Рядом лежал другой лист, наполовину исписанный таким красивым почерком, что становилось обидно. Я ведь учился ещё в советской школе и считал собственный почерк вполне приличным, особенно если вспомнить, как редко встречаются мужчины, способные писать разборчиво. Но до местной каллиграфии мне было далеко.

– Не спеши, разогнался, – наставлял Степан, заглядывая через плечо. – Тебя же не на скорость писать поставили. Вот эту букву поправь. А здесь что? Опять чернильная лужа. Господи, да ты так скоро всю бумагу затопишь.

Я уже собирался послать своего неожиданного учителя куда подальше, но вовремя вспомнил, что человек, по сути, помогает. Пришлось смирить гордыню и продолжить работу.

Докладную записку составлял прежде всего о действиях отряда. Умалчивал о конструкции новой пули, зато подробно описал устройство нашего деревянного возвышения, благодаря которому мы получили возможность вести огонь с более удобной позиции и наблюдать за неприятелем на большем расстоянии.

Отдельно остановился на том, как выбирали цели, распределяли стрелков и использовали укрытия. Старался писать без излишнего бахвальства, хотя иногда ловил себя на желании представить всё происходившее чуть более разумным и заранее продуманным, чем оно было в действительности.

Особое внимание уделил трофейным пистолетам. Они позволяли отряду противостоять значительно превосходящим силам неприятеля, особенно в тесноте леса, где после первого выстрела времени на перезарядку могло просто не оказаться. Благодаря дополнительному оружию мы сумели нанести французам потери, значительно превышавшие численность нашего отряда. Конечно, пистолеты сами по себе победы не обеспечивали, но давали лишние секунды, а на войне порой именно они решают, кто останется жив.

Отдельно расписал санитарную службу. То, что благодаря ей больше десятка бойцов получили шанс не только выжить, но и со временем вернуться в строй, я изложил с такими подробностями, что сам удивился собственному красноречию.

Здесь уже не удержался от художественных эпитетов. Хотелось, чтобы человек, читающий доклад, понял: своевременно вынесенный с поля раненый – это не просто спасённая жизнь, а сохранённый солдат, которого не придётся заменять необученным новобранцем. И, что ещё важнее, люди, знающие, что товарищи не бросят их умирать под огнём, воюют совсем иначе.

Ну и отдельно – это представление к наградам. Без указания кому чего вручать – это была бы наглость несусветная – но с описанием действий отдельных егерей, красочным, порой чуть преукрашенным. Авось оценят.

Закончил я, как мне показалось, достаточно быстро. И словно только этого и ждали все остальные, весь арьергард Второй русской армии. Едва я насыпал песка на исписанный лист, стряхнул его и поставил второе перо в чернильницу – первое успел сломать, слишком сильно нажимая, – как снаружи раздались команды строиться и готовиться к выступлению.

Некоторое замешательство всё же случилось. Я наивно спросил Степана:

– А теперь я могу быть свободен?

Тот как раз протирал хрустальные бокалы, стоявшие на другом столе, и посмотрел на меня с таким видом, словно услышал необычайно забавный вопрос.

– А вот этого я не знаю, – ответил он совершенно серьёзно. – Идти – уходи, коли написал всё. А про свою свободу это не ко мне. Я ведь тебя не покупал.

– А я и не продаюсь! – пробурчал я, полагая, что сам слуга крепостной.

Он снова занялся бокалами, будто был барменом за стойкой приличного заведения. Да, генералы даже в походах жили так, что иному крестьянину не хватило бы фантазии представить подобные удобства. Я осторожно сложил листы, убрал их за пазуху и поспешил наружу.

Не вышел – выбежал.

И сразу увидел Тихона, ожидавшего возле шатра. Рядом стоял мой Буян, которого напарник привёл за повод, а сам Тихон держал ещё одного коня.

– Ты что здесь делаешь? – спросил я, хотя ответ был совершенно очевиден.

– Ты же сам перед уходом велел подойти к тебе, – напомнил он, с лёгким укором посмотрев на меня. – Или уже забыл? Я тут стою, как… как… стою.

– Помню, помню, – пробормотал я, забирая повод. – Просто голова после сегодняшнего боя работает через раз. Ваньку давай к нам, Карпа ещё. Сколько есть небольших бочонков с порохом, кабы можно было приторочить к заводным коням. Каждый пусть по одному берёт. И чтобы без лишнего шума.

Тихон посмотрел на меня внимательно, потом медленно усмехнулся.

– Опять задумал какую-нибудь пакость французам? А я-то надеялся, что мы хоть сегодня спокойно поспим.

– Поспим, – пообещал я. – Только сперва сделаем так, чтобы французы спали ещё хуже.

Мне было предельно понятно, какую именно тактику принял на вооружение Барклай-де-Толли. Её можно было назвать тактикой выжженной земли, или скифской. Суть заключалась в том, чтобы отходить, растягивать коммуникации неприятеля и делать всё возможное, чтобы каждый следующий день пребывания французской армии на русской земле обходился ей дороже предыдущего. Вот только, на мой взгляд, делалось всё это пока недостаточно решительно. Наш отряд часто оказывался среди последних русских солдат, покидавших очередной участок земли, и я собирался использовать это обстоятельство.

– Сколько пуль у нас всего осталось? – спросил я, когда мы подъезжали к расположению отряда, уже приготовившегося к походу.

– Всего тридцать две, – ответил Тихон. – Это вместе с твоими. Я пересчитал дважды, чтобы потом не оказалось, будто кто-то себе лишнюю припрятал.

Мало для полноценного боя, но вполне достаточно, чтобы заставить некоторых французов сильно нервничать. А кое-кого – и до смерти.

– Куда это ты собрался? – потребовал Потапыч, когда мы подъехали к расположению отряда.

Судя по голосу, старик уже успел оправиться от недавних переживаний и откровений. Снова смотрел на меня строго, нахмурив брови, и, кажется, собирался устроить очередной воспитательный разговор. Впрочем, теперь в его взгляде появилось что-то новое. Он словно боялся перегнуть палку, хотя сам, наверное, ещё не понимал этого.

– По приказу господина капитана, – ответил я, спешиваясь. – Завтра до обеда должен вас нагнать. А нынче, братцы, пока ещё не ушли, закончите приготовления на оставляемых позициях. Вы уже знаете, что делать. Только помните: ни один человек не должен оставаться здесь после нашего ухода.

Потапыч недовольно засопел.

– Опять твои хитрости? Пороху на них уходит немерено, а будет ли толк – нам доподлинно неизвестно. Ты бы лучше подумал, как людей накормить и дать им поспать. Они сегодня едва живые.

– Подумаю и об этом, – ответил я, оглядывая усталые лица егерей. – Только нынче мы у французов столько пороха набрали, что можем их же добром заставить понервничать. А главное, неприятель должен поверить, будто мы всё ещё здесь. Если он решит, что русские позиции оставлены, то немедленно бросится в погоню. И тогда достанется нашим товарищам, которые сейчас идут по дороге, уставшие после боя.

Люди переглянулись. Несколько молодых егерей посмотрели сначала на Потапыча, потом на меня, явно не понимая, чей приказ теперь следует считать главным. Крёстный отец заметил это, нахмурился ещё сильнее, но всё-таки кивнул.

– Слушайте Белявина, – буркнул он. – Раз капитан дозволил, значит, делайте, что велено. Только без геройства. На сегодня мне и одного героя в семье хватит.

Я невольно усмехнулся. Потапыч тут же отвернулся, словно ничего особенного не сказал, и принялся распоряжаться людьми.

Отряд уходил. Мы, четверо, смотрели ему вслед, пока последние егеря не скрылись между деревьями. Колонна двигалась медленно, с усталой обречённостью людей, которым после тяжёлого боя приказали снова идти. Кто-то прихрамывал, кто-то поддерживал товарища, на телегах лежали раненые. Один из молодых егерей обернулся, поднял руку, и я машинально ответил ему тем же. Почему-то именно этот простой жест заставил меня почувствовать, насколько сильно я привязался к этим людям.

– Опять с вами что-то не так, браты-егеря! – раздался знакомый голос. – Не сидится без дела. Как прознал, что нужон десяток для прикрытия, то вызвался сам.

К нам приближался небольшой отряд казаков. Впереди ехал Авсей, улыбаясь во всю ширину своего немаленького лица. По выражению его физиономии было совершенно невозможно понять, то ли он рад встрече, то ли собирается сейчас обложить меня такими словами, что даже кони покраснеют.

– Авсей объелся щей! – радостно крикнул я, направляя Буяна навстречу предводителю казацкого десятка. – Рад тебя видеть, разбойничья душа! Уговор наш помнишь?

– Помню, чтоб тебе пусто было! – отозвался он, оскалив зубы. – Вот сделаем дело, для которого нас послали, прикроем вас, своих, а потом устроим. Я тебе рожу начищу, Белявин! Уже за одно то, что в подчинение к тебе поставили. Где это видано, чтобы честным казакам какой-то егерь указывал?

Он говорил сердито, но глаза смеялись. Видно было, что встрече рад. Мне и самому неожиданно захотелось устроить с ним рукопашную схватку, проверить, насколько действенна наука, которой я обучал новобранцев, против казаков, славившихся умением драться на кулаках. Причём драться порой весьма подло, если судить по моим представлениям о честном поединке. Впрочем, вполне могло оказаться, что опозорюсь именно я. Поэтому заранее объявлять себя победителем не собирался.

– Ну тогда давай делать дело, – сказал я, когда мы двинулись к оставленным русским позициям. – Французы скоро должны отправить разведку, чтобы убедиться, ушли наши войска или остались. Нужно показать им, что здесь ещё есть кому стрелять. Пусть думают, будто мы удерживаем позиции. Иначе бросятся в погоню, а на марше даже двумя конными полками можно немало бед натворить нашим доблестным богатырям.

– Стало быть, опять будем французов за нос водить? – уточнил Авсей, поправляя шапку. – Это я люблю. Только ты смотри, Белявин, не увлекайся. У меня хлопцы хорошие, а за твои затеи их класть не собираюсь.

– И не придётся, – заверил я. – Постреляем, покажемся и уйдём. Главное, чтобы французы поверили, будто перед ними не несколько упрямых дураков, а целая русская часть. Ну и еще…

– Да мы сами дохлых котов, крыс да собак набрали…

– Зачем? – удивился я и тут же понял. – Колодцы?

– Да! Неча воду пить нашу, – гордо сказал Авсей.

– А я то думаю, чего от тебя так смерди? – пошутил я.

– Так со мной нет дохлятины. Ее отложили… Ты что сказал такое? Это я смердю?

– Смердю… – рассмеялся я. – Не обижайся.

– Что я, девка что ль?

Но видно, что обиделся немного.

– Я рожу тебе все же размалюю, – пробурчал он.

Бывшие русские позиции встретили нас необычной тишиной. Ещё недавно здесь грохотали пушки, кричали раненые, раздавались команды, а теперь ветер шевелил траву на брустверах, и над землёй медленно оседала пороховая гарь. Впереди оставались два орудия, специально выдвинутые так, чтобы неприятель мог их заметить. Раньше артиллерия скрывалась за земляными укреплениями и в углублениях, напоминавших капониры, теперь же пушки стояли почти напоказ.

Орудия, насколько я понимал, были уже непригодны, хотя в чём именно заключалась неисправность, я не знал. На всякий случай запальные отверстия забили гвоздями, чтобы французы не смогли немедленно использовать их против нас. Смотрелись пушки весьма убедительно. Особенно издалека, когда не разберёшь, есть ли возле них расчёты.

– И нельзя вынуть гвозди и стрелять? – спросил я тихо у Карпа.

– Нет, – так же тихо ответил я.

Как не прислушивался Авсей, удовольствия услышать мою неученость я ему не предоставил.

– Вон они, касатики, – произнёс я, заметив движение на противоположной стороне поля.

Не сам, в зрительную, пусть подзорную, трубу. Ее мне почти любезно, почти добровольно и почти что без слов отдал казачий десятник. Вот чего нет у нас. Нужно бы раздобыть. Без оптического прибора сложно планировать и осуществлять те действия, что прямо сейчас мы хотим.

Из-за деревьев показалась небольшая группа всадников, всего человек десять. Они ехали осторожно, временами останавливались и осматривали оставленные укрепления. Это были не кирасиры, с которыми мы уже успели познакомиться, и не наши закадычные «друзья» – польские уланы. Скорее всего, французские гусары. Впрочем, от перемены названия приятнее они мне не становились.

– Подпускаем поближе и работаем, – негромко сказал я, укладываясь за небольшим земляным возвышением. – Без суеты. Каждый выбирает свою цель, после выстрела сразу перезаряжаемся.

Шесть штуцеров, три стрелка и тридцать две пули. Главное – действовать слаженно, не поддаваться азарту и вовремя остановиться.

– Первый мой. Беру офицера, – предупредил я напарников.

Я взял на мушку офицера, ехавшего впереди остальных. Тихон успел почистить мой любимый штуцер, и теперь оружие лежало в руках привычно, почти ласково.

Офицер выдвинулся на полкорпуса вперёд, всем своим видом показывая, что ничего не боится и, вероятно, заключил со смертью договор, согласно которому старуха с косой должна явиться за ним значительно позже. Я же посчитал своим долгом эти договорные отношения расторгнуть.

Нажал на спуск.

Грохнул выстрел. Приклад толкнул плечо, перед глазами вспыхнуло облако порохового дыма, и почти сразу рядом прозвучали ещё два выстрела. Когда дым немного разошёлся, я увидел, что французский офицер уже лежит на земле, а двое всадников спешились и пытаются поднять его. Оба моих напарника тоже не промахнулись. На траве остались ещё два человека, а остальные гусары заметались, не понимая, откуда именно по ним стреляют.

Мы уже перезаряжали штуцера. Я прекрасно отдавал себе отчёт, что работаю сейчас под пристальным наблюдением казаков. Они наверняка заметят, что мы используем что-то необычное, что заряжаем штуцера быстрее привычного и попадаем с расстояния, на котором обычный стрелок мог бы только надеяться на удачу. Но у меня за пазухой уже лежала бумага с описанием новой пули. Теперь оставалось убедить начальство, насколько опасно допустить, чтобы сведения о ней быстро дошли до французов.

Ну и казаки… а почему бы в наш особый отряд не привлечь особых казаков? Они нам нужны. Да и станичники очень гибкие в деле всякого рода диверсий и без напускной… как бы это назвать, кроме идиотизма… цивилизованности и честности на войне.

– Мой крайний справа! – обозначил я следующую цель.

Снова прогремели три выстрела. Ещё двое французов рухнули, третий повалился с коня, но почти сразу зашевелился и попытался подняться. Остальные гусары развернулись и бросились назад, оставив на поле товарищей. В сгущавшихся сумерках результат выглядел почти фантастическим. Позади послышался странный шорох, и я понял, что казаки крестятся.

– Вот ведь нечистая сила, – пробормотал Авсей, не пытаясь скрыть изумления. – Это вы чего такое с ружьями делаете? Я за всю службу не видел, чтобы так били. Белявин, ты случаем не с самим дьяволом договорился?

– Нет, – ответил я, продолжая следить за французами. – С дьяволом дорого. С чертом подписал уговор…

Я поспешил все же добавить. А то недолга еще и обвинят в сговоре с темными силами.

– Мы пока своими силами обходимся без чертей, с Божьей помощью.

– Тогда я бы на месте француза лучше с дьяволом встретился, – заметил один из казаков. – Он хоть, говорят, сначала душу просит. А эти и не спрашивают.

Казаки засмеялись, но смех быстро стих. На поле лежали убитые, а уцелевшие всадники уже скрывались за деревьями.

– Уходим с позиции, – распорядился я, поднимаясь. – На сегодня хватит. Они теперь знают, что здесь стреляют, и в следующий раз могут прийти уже не десятком.

Авсей согласно кивнул.

– Вот это разумные слова, Белявин. А то я уж решил, что ты собрался в одиночку всю французскую армию перестрелять. Хотя, признаться, после увиденного не удивился бы. Токмо… – он усмехнулся. – Хлопцы! Там кони безхозныя в лес ушли. Нужно забрать. Ну и по темени уже поглядеть, что там у французов есть в сумках.

Казаков не переделать. Впрочем… я бы и сам не без удовольствия пошарил по карманам вражеским. Бывает, что это весьма прибыльно. Но тратить силы не буду. Их и без того мало. А нам еще ночь простоять, на утром продержаться. Нет, не правильно. Утром продержать врага.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю