Текст книги "Солдат Отечества 3 (СИ)"
Автор книги: Денис Старый
Соавторы: Валерий Гуров
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)
А я вдруг увидел мать.
Не по-настоящему, конечно. И всё-таки настолько отчётливо, что на мгновение перестал замечать окружающее. Молодая красивая женщина с мягкой улыбкой наклонялась надо мной, поправляла одеяло, что-то ласково говорила.
Потом возникло лицо другого человека – сурового, усталого солдата, который подхватывал мальчишку на руки и смеялся, когда тот пытался ухватить его за усы. Эти воспоминания не принадлежали мне. Я никогда не видел этих людей. И всё же боль от их утраты оказалась такой настоящей, что перехватило дыхание.
Я стоял посреди леса, усеянного под каждым деревом, кустом мёртвыми французами, и плакал о матери, которую никогда не знал. О человеке, который вырастил чужого сына как собственного. О том мальчишке, чью жизнь я занял и который, оказывается, ещё где-то существовал, спрятавшись в самых дальних закоулках сознания. Сейчас он словно проснулся, чтобы в последний раз увидеть своих родителей.
Наверное, будь я менее измучен сражением, сумел бы рассуждать спокойнее. Возможно, нашёл бы нужные слова, помог Потапычу справиться с его многолетней виной. Себе помог бы, ибо эта истерика уже была явным отклонением. Но сейчас у меня не осталось ни сил, ни желания изображать человека, способного всё объяснить и разложить по полочкам. Я просто подошёл к старику и обнял его.
Потапыч вздрогнул. Потом его большие, грубые руки осторожно легли мне на спину. Несколько мгновений он стоял неподвижно, словно боялся, что я передумаю, оттолкну его, потребую никогда больше ко мне не приближаться. А потом прижал к себе так крепко, что у меня хрустнули рёбра.
– Ты и без того был мне дорог, как отец, – произнёс я, с трудом справляясь с голосом. – Только давай договоримся, Потапыч. Не будем больше тревожить память моего батюшки и матушки. Не отнимай у меня того, что осталось от них. Афанасий был моим отцом. Он меня растил, кормил, учил, любил. И я не хочу, чтобы теперь оказалось, будто всё это неправда только потому, что ты рассказал мне о крови.
Старик судорожно кивнул, не отпуская меня.
– Не отниму, сынок. Господом клянусь, не отниму.
– Ты мой крёстный, – продолжил я, чувствуя, как снова сжимается горло. – А значит, тоже отец. Пусть так и остаётся. Только больше не мучай себя тем, чего уже не исправить. Я не знаю, что тогда было между тобой и матушкой. Не знаю, как она сама обо всём думала. Но то, что касается меня…
Я замолчал. Дыхание перехватило, в груди кольнуло так резко, что пришлось на мгновение опереться на плечо старика. Перед глазами поплыли тёмные круги, и мне показалось, что сейчас просто упаду. Потапыч испуганно отстранился, но я удержал его за рукав.
– Я прощаю тебя, – наконец выговорил я. – За то, что ты не был рядом. За то, что молчал столько лет. А матушка… Надеюсь, она тоже сумела простить. И батюшка мой, Афанасий, раз сам позвал тебя в крёстные, наверняка давно всё для себя решил. Только не заставляй меня теперь выбирать между вами. Не смогу.
Потапыч закрыл лицо ладонью. Плечи его затряслись, и я впервые увидел, как плачет человек, которому, казалось, давно уже нечем плакать. Он пытался что-то сказать, но выходило лишь невнятное бормотание. Я снова обнял его и некоторое время просто стоял рядом, чувствуя запах пота, пороха, старой кожи и крови.
А потом наваждение исчезло.
Словно сильный ветер подхватил все эти чужие воспоминания и унёс куда-то далеко, на задворки сознания. Я ещё помнил лицо матери, но уже не мог удержать его отчётливым. Черты расплывались, голос исчезал, а вместе с ним уходила и та невыносимая боль, которая несколько минут назад буквально разрывала меня изнутри. И вдруг стало страшно от другой мысли: возможно, именно сейчас я окончательно потерял последнюю связь с человеком, чьё тело так бесцеремонно занял.
«Прости, друг. Но так нужно,»–мысленно прокричал я в след улетающему сознанию того Платона.
Потапыч первым нарушил молчание. Вытер слёзы грязным рукавом, отчего лицо стало ещё более чумазым, шумно высморкался и вдруг нахмурился.
– Но ты не думай, Платон, что теперь тебе всё дозволено, – произнёс он с неожиданной суровостью. – Это ничего не отменяет. Ты чего, бес окаянный, сегодня раскомандовался? В офицеры метишь поперёк меня? Когда я тебе сказал не лезть в погоню за французскими егерями, ты должен был остановиться. А ты не только сам полез, ещё и людей за собой увлёк!
Я несколько секунд смотрел на него, не веря собственным ушам. Потом почувствовал, как губы сами растягиваются в улыбке.
– Потапыч, ты сейчас серьёзно?
– А что, похоже, будто шуткую? – Старик сердито засопел, хотя глаза всё ещё оставались красными. – Я тебе дело говорю. Если офицера рядом нет, кто за порядок отвечает? Я! А ты у меня, выходит, сам себе генерал! Не бывать такому.
Он отчитывал меня, но как-то вяло. После каждой претензии заглядывал в глаза, словно проверял, не обиделся ли я, не передумал ли прощать. И вот это оказалось, пожалуй, самым неприятным последствием нашего разговора. Старик, который ещё недавно мог без малейших колебаний отвесить порцию трехэтажного мата за, как он считал, глупость, теперь словно боялся собственного права на строгость.
– Командуй, батька! – сказал я и снова обнял его, окончательно смутив. – Я уже и телеги вижу. Грузиться пора. А что до погони за вольтижерами… Ты ведь сам понимаешь, что иначе мы бы тех французов не добили. И вышло же славно.
– Понимаю, – буркнул Потапыч. – Оттого и злюсь. Нельзя же, чтобы всякая твоя дурость непременно удачей кончалась. Привыкнешь ведь!
– Постараюсь в следующий раз совершить какую-нибудь неудачную, – пообещал я.
– Только попробуй, – пригрозил он, и мы оба неожиданно рассмеялись. – Ценою стоит твоя жизнь, жизни братов, ну и эта… слава царя, будь она неладна.
Смех вышел неровным. Потапыч ещё всхлипывал, я чувствовал, как по щекам продолжают течь слёзы, но мы всё равно смеялись. И, наверное, со стороны выглядели двумя совершенно спятившими людьми, которые обнимаются посреди поля, заваленного мертвецами, а потом спорят о воинской дисциплине. Но это нужно прекращать. Тем более, что я уже не только взял себя в руки, но и начинал считать, что такие разговоры неуместны сейчас.
– Тихон! – позвал я, спускаясь с помоста и заметив своего напарника возле сложенных штуцеров. – Собери всё это и тащите к телегам. Только патронные сумки отдельно, чтобы потом не пришлось разбирать всё заново.
Тихон повернулся слишком быстро. Лицо у него было такое сосредоточенное, что я сразу понял: слышал. Если не весь наш с Потапычем разговор, то значительную его часть.
– И ещё, – добавил я, подойдя ближе и понизив голос. – Если хоть слово из того, что сейчас слышал, выйдет за пределы твоей головы, тебе рядом со мной больше не быть. Понял? Еще и тумаков навешаю за болтовню.
Он перестал улыбаться. Взгляд стал серьёзным, даже обиженным.
– Платон, за кого ты меня держишь? – спросил он тихо. – Язык у меня, конечно, без костей, но не до такой же степени, как у Ивана Болагура. Ты бы ещё приказал мне чужую исповедь на базаре выкрикивать.
Я несколько секунд смотрел на него, потом кивнул.
– Ладно. Извини.
– Вот это другое дело, – буркнул Тихон, подхватывая штуцер. – А то сначала человек тебя от смерти прикрывает, потом выясняется, что ему и рот открыть нельзя. Хорошая дружба.
– Тихон… Ты стал много говорить.
– Всё, молчу. Видишь, как хорошо получается? Сам удивляюсь. Молчу ведь. Как рыба об лед. Не говорю ничего. Вот… и сейчас ничего не сказал.
Я невольно улыбнулся. А ведь он действительно многое видел и слышал за последние дни. И наверняка не только он. Уже доходили до меня шепотки, будто я то ли околдован, то ли самим Господом поцелован. Мол, невозможно столько всего сделать в одном сражении, да ещё знамя взять, да французского капитана в плен привести. Солдат, берущий в плен офицера, – это ведь для многих вообще нечто немыслимое.
Я не пресекал подобных разговоров, хотя понимал, что последствия такого отношения могут оказаться далеко не исключительно хорошими. Если люди начнут перекладывать на меня ответственность, решат, что рядом со мной удачу можно хватать за хвост и никакая пуля их не возьмёт, то обязательно перестанут беречь себя. А потом кто-нибудь погибнет только потому, что поверил в моё несуществующее волшебство. Сегодняшние мертвецы были лучшим доказательством того, что никаких чудес я творить не умею.
Трофеи продолжали грузить. Периодически мимо проходили линейные солдаты, офицеры или наши побратимы из Третьего егерского полка. Однако на участке, который мы защищали, никто даже не пытался подойти к убитому французу и снять с него сапоги или забрать ружьё.
Все прекрасно понимали: здесь работали мы, здесь гибли наши люди, а значит, и трофеи принадлежат прежде всего нашему отряду. Хотя офицеры и смотрели косо. Но не решались что-либо сказать. Да я на их месте тоже молчал бы. Все выглядело так, что мы словно бы привилегированные. Хотя такие себе привилегии – первыми встречать врага, первыми умирать.
Вообще-то в русской армии подобное собирательство, если не назвать мародёрство, ну и пусть сбор трофеев, не слишком приветствовалось, если не считать казаков, для которых существовали особые обычаи. Но сегодня никто не сказал нам ни слова.
– Что делать будем с павшими, Потапыч? – спросил я, когда очередная телега подошла к помосту.
Наших убитых уже успели перенести в одно место и уложить длинным рядом под раскидистыми кронами двух берёз. Двадцать два человека. Я несколько раз пытался сосчитать их взглядом и каждый раз сбивался, потому что узнавал очередное лицо.
Вот молодой егерь, который ещё вчера просил у Тихона табаку. Вот молчаливый солдат, умевший удивительно ловко чинить сапоги. Вот тот, кто утром жаловался, что в котле опять мало мяса. Теперь все лежали рядом, одинаково неподвижные, и даже звания перестали что-либо значить.
– Я уже Емельяна послал, – ответил Потапыч, осенив себя троеперстным крестом. – Велел золотом заплатить полковому батюшке, чтобы прежде всего наших отпел. Пусть и по сокращённому обряду, да по-христиански. Не оставлять же братов без молитвы. А яму копать нынче же начать нужно.
– Правильно сделал, – сказал я, благодарно кивнув ему. – Никакого золота не жалко. И пусть могилу выроют хорошую. Одну на всех. Чтобы потом знали, кто здесь лежит. Даст Бог выжить я тут памятник поставлю.
Потапыч тяжело вздохнул.
– Вот вы где, герои! – раздался знакомый голос ещё прежде, чем из-за деревьев показался наш капитан. – Эх, братцы, начудили вы сегодня! Благодарю за службу! От души благодарю!
Егеря начали оборачиваться. Кто-то попытался вытянуться, но сил уже не было, и вместо строевой выправки получилось нечто среднее между поклоном и попыткой удержаться на ногах.
– Рады стараться, ваше высокоблагородие! – раздалось в ответ несколькими усталыми, совершенно нестройными голосами.
Капитан улыбался, но улыбка быстро исчезла, когда он увидел длинный ряд тел под берёзами. Он остановился, снял головной убор и некоторое время молча смотрел на погибших. Я заметил, как напряглась его челюсть, как он несколько раз сглотнул, прежде чем снова заговорить.
– Чем помочь могу, братцы? – спросил он уже совсем другим голосом. – Скажите, что требуется. Если в моей власти, сделаю. Заслужили.
– Телег не хватает, ваше высокоблагородие, – ответил я, стараясь говорить ровно. – Раненых уже отправили, а трофеев столько, что половину придётся бросить. Жалко. Всё ведь кровью досталось.
Капитан перевёл взгляд на горы оружия и покачал головой.
– Опять по тридцать штуцеров на каждого солдата набрали? – спросил он с притворным осуждением. – Вы что, старший унтер-офицер Белявин, собираетесь собственный арсенал открывать? Или французам оружие обратно продавать?
– Второе выгоднее, ваше высокоблагородие, – ответил я. – Только боюсь, они после сегодняшнего дня у нас покупать побоятся. Мы лучше плату заберем их кровью.
Капитан неожиданно усмехнулся, но затем снова посмотрел на погибших.
– У квартирмейстерства есть три телеги, – сказал он после небольшой паузы. – Все три отдам вам. Вернёте потом, когда оружие интендантам сдадите. И проследи, чтобы ничего не пропало по дороге. Я ведь знаю, какие вы хозяйственные. Пропадет для комиссариотов, а у вас, если потрусить, так найдутся пропажи.
– Премного благодарны, ваше высокоблагородие, – искренне ответил я.
Капитан некоторое время задумчиво разглядывал меня.
– А я, кажется, ещё кое-чего о тебе не знаю, Платон. Ты ведь и по-французски говоришь? Пленных тех забрал. Так капитан уже сказывал, что с ним говорили на французском. Подумал, что разжалованный офицер… – наш куратор рассмеялся. – Не ниже полковника… Эка он тебя!
– Изъясняться умею, ваше высокоблагородие, – осторожно ответил я. – Не настолько хорошо, как каждый второй русский дворянин, но понять француза и объяснить ему, что требуется, сумею. А что до пленного, так ему нужно же свою трусость скрыть. Вот и полковником нарек.
– Говоришь так, словно не в солдатской школе учился, а у какого-нибудь гувернёра, – заметил капитан, прищурившись. – И писать, стало быть, умеешь?
Последний вопрос был задан таким тоном, словно умение писать представляло собой исключительную привилегию, совершенно не положенную человеку моего звания.
– Пишу, ваше высокоблагородие. Читаю, счёту обучен математическому. И в солдатской школе можно многому научиться, коли желание имеется. Особливо, ежели человек сам к наукам тянется.
Я говорил осторожно, стараясь не выглядеть слишком самоуверенным. Но вопросы капитана явно двигались в направлении, которое меня весьма интересовало. Да, я хотел стать офицером. Хотел иметь право принимать решения, не оглядываясь ежеминутно на человека, который может совершенно не понимать, чем мы занимаемся. Сейчас мне многое позволяли, но стоило появиться в отряде настоящему офицеру – и мои возможности резко сократились бы. А этого уже совершенно не хотелось.
Капитан словно прочитал мои мысли, но ничего не сказал. Вместо этого повернулся к егерям, которые постепенно собрались поблизости.
– Ночью, братцы, мы уходим отсюда, – произнёс он громче. – Вам, может, и не положено знать всех распоряжений командования, но сегодня вы заслужили право понимать, почему приходится отступать, хотя могли бы ещё долго и славно бить француза.
Он говорил уже не привычным командирским криком, а каким-то особенным, надрывным голосом. Я даже подумал, что ему не хватает нашего помоста. Взобрался бы наверх – и получился бы настоящий оратор. Прямо Ленин на броневике, только с саблей и в мундире начала девятнадцатого века. Мысль была совершенно неуместной, но я невольно улыбнулся.
– С севера подходит другой корпус антихриста, – продолжал капитан. – Если сегодня не уйдём, завтра можем оказаться окружены. И тогда уже не будет ни ваших пушек, ни нашей победы, ни самой возможности соединиться с главными силами. Потому и нужно отходить, догонять Вторую армию. А там, даст Бог, соединимся и с Первой. Вот тогда мы этим поедателям лягушек покажем, что значит русский солдат!
Несмотря на усталость, егеря заулыбались. Кто-то даже негромко одобрительно загудел. На фоне того, что за всё время нашего знакомства капитан главным образом кричал и требовал, такое человеческое отношение дорогого стоило. Он не просто отдавал приказ. Он объяснял, почему мы должны снова уходить, и этим словно признавал за нами право не только повиноваться, но и понимать.
Я же невольно посмотрел на тела под берёзами. Стоило ли всё это жизни двадцати двух русских воинов? Нет. Если положить на одну чашу весов двадцать две человеческие жизни, а на другую пять пушек, никакая арифметика не даст правильного ответа.
Но ведь дело было не только в пушках. Мы уничтожили огромное количество неприятельских солдат, причём далеко не худших. Только французских вольтижёров на наших позициях в лесу насчитали сто шестьдесят четыре тела. А сколько ещё положила наша четвёрка новыми пулями? Сколько осталось на опушке? Артиллеристы, польские уланы, кирасиры… Возможно, наш отряд вывел из строя едва ли не полтысячи неприятеля. Тех, кто убивал бы русских, но теперь сам гнить станет.
Но почему-то легче от этих подсчётов не становилось. А ведь это только начало. Война еще не в своей кульминации. И я тут, чтобы приближать победу. И, судя по всему, у меня это получается.
Глава 15
Деревня Тишовка.
24 июля 1812 года.
Все суетились. Русские солдаты приходили в себя после боя, многие, пусть и не все, работали, словно бы и не устали. А ведь впереди ещё и ночной переход. Он будет – это уже точно. Спать некогда, ещё и после эмоционального урагана, изнурительного и физически, и морально боя. Богатыри – не мы!
– Немногие вернулись с поля. Не будь на то Господня воля, не отдали б Москвы, – бормотал я себе под нос.
– Что ты про Москву сказал? – Вот же чёрт ушастый…
Капитан подался вперёд, становясь на стремя и словно бы облокачиваясь на коня.
– Ты это брось! До Москвы никто Наполеона не подпустит. Или среди солдат иное мнение бытует? Что говорят? – тут же прицепился командир.
– Нет, ваше высокоблагородие, как же я или кто иной измыслить смеет, что до Москвы француза доведём. На Смоленске и разобьём антихристово воинство, – поспешил я сказать.
Он удовлетворённо хмыкнул и тут же переключился на другие темы.
– Хоронить мёртвых нужно быстро. Оплакивать нет времени, братцы. Собираться тоже…
И говорил же так… участливо. Вот можно было подумать, что гладко стелет, да жёстко спать придётся. Или я слишком разочарован в людях с большими погонами, пусть эполетами, что всех под одно мерило подвожу, и такое… с гнильцой.
А между тем капитан… Да как его зовут хоть? Нужно обязательно узнать. Он всё больше втирался в доверие. Да нет, казался искренним. Мог же проникнуться тем, как мы воевали? Скольких потеряли? Знамя…
– За знамя французского полка… Это подвиг, братцы. Великий… – говорил он.
Но то и дело посматривал в мою сторону. Были, видимо, и адресованные только мне вопросы. Хотя и на Потапыча смотрел. Выбрать не мог, кто же виновник основной всех этих успехов отряда на поле боя.
– Пушки оставляйте здесь, – продолжал капитан. – Я уже распорядился, за ними придут артиллеристы. Там свои орудия они оставляют разломанные, так что коней хватит увезти трофеи. Не вам же, в самом деле, всё это железо на себе до Смоленска тащить. Вы и без того сделали больше, чем от вас требовалось. Берегите себя, братцы. Нам ещё супостата из России изгонять.
Последние слова он произнёс уже тише. Мне даже показалось, что глаза его увлажнились. Капитан быстро отвернулся, словно проверяя, как грузят телеги, но я успел заметить, как он провёл пальцами по переносице.
Солдаты чувствуют, когда к ним обращаются по-человечески. Когда замечают их жертву, признают их подвиг, когда начальник не прячется за уставными словами, а говорит с ними как с людьми, которые только что прошли через ад. Для многих присутствующих такая речь значила едва ли не больше награды. Да, пожалуй, она сама и была наградой. Признанием наших трудов, подвига. И только я, меркантильная скотина, продолжал думать, что хотелось бы получить нечто большее. Например, офицерский чин.
– Ваше высокоблагородие, – обратился я к капитану, когда тот закончил. – Дозволено ли будет мне немного задержаться? Есть одна задумка, как напоследок устроить неприятелю тройку-другую сюрпризов.
– Где ты так изъясняться учился? Сюрпризов… А ведь знаешь, шельма, что сие значит… – удивился капитан, а я лишь пожал плечами.
Вроде ничего такого и не сказал. Но пусть думает, привыкает к мысли, что я не лапотный, знаю «барские» слова.
Вообще-то первоначально я не собирался спрашивать разрешения. Думал просто сделать задуманное и потом поставить начальство перед фактом. Но раз уж командование сегодня проявило к нам такую благосклонность, решил, что разумнее всё-таки предупредить.
Капитан посмотрел на меня с явным подозрением.
– Платон, ты сегодня ещё не навоевался? – спросил он, покачав головой. – Или тебе непременно нужно, чтобы француз лично к тебе пришёл и попросил больше его не трогать?
Послышались смешки. Такие… явно некоторые думали, что я начинаю терять связь с реальностью и слишком уж демонстрирую рвение, а может, и устроил игры со смертью.
– Не отказался бы, ваше высокоблагородие, чтобы Наполеон прислал мне своих маршалов на поклон, – ответил я. – Но у меня задумка попроще. И людей много не потребуется.
Тишина… Все взоры уставились на капитана.
– И не знаю, что делать с тобой, – говорил он, давя смех. – Вот представляю сию картину… Но то ж маршалы. Это так ты к чинам офицерским относишься? Вовсе без понятия?
– Никак нет, ваше высокоблагородие. Но подчиняюсь вам, всем иным русским офицерам. А французские – они враги.
– Всё так… и не так… Ладно, сопровождай меня, Белявин, – распорядился капитан после короткого раздумья. – По дороге расскажешь, что удумал. А там решим, насколько твоя затея разумна. Только сперва скажи: конь-то твой где? Тот самый жеребец, что генеральскую кобылу успел покрыть? Или думаешь, никто того не заметил?
Егеря засмеялись. Сначала несколько человек, потом остальные. Смех оказался настолько громким и совершенно неуставным, что подобного они, наверное, никогда прежде не позволяли себе в присутствии начальствующей особы. Смеялся и сам капитан, причём так искренне, что даже вытер выступившие слёзы.
– Вот ведь нашёлся кавалер! – продолжал он, всё ещё посмеиваясь. – Как перестанем бегать от французов и соединимся со Второй армией, пришлю конского коновала. Пускай твоего жеребца мерином делает. А то ведь потом не отберёшься от бед, если не уследишь и конь твой покроет не ту кобылу. Генералы, знаешь ли, к таким венчальным обстоятельствам относятся крайне ревниво.
– Ваше высокоблагородие, – попытался я возразить, чувствуя, что сам начинаю улыбаться, – конь ведь не виноват, что генеральская кобыла ему приглянулась.
– Вот именно! – Капитан расхохотался ещё сильнее. – А отвечать придётся тебе. У нас, Белявин, за любовные похождения подчинённых всегда начальство расплачивается! Ты – начальник коня своего любвеохотливого.
Кто-то из егерей прыснул так громко, что остальные снова разразились смехом. И на несколько мгновений поле сражения словно перестало быть полем сражения. Люди смеялись, толкали друг друга локтями, вытирали слёзы. Только потом я заметил, что некоторые плачут уже совсем не от смеха. Один молодой егерь стоял, улыбаясь во весь рот, а по щекам у него текли настоящие слёзы. Он смотрел в сторону берёз, где лежал его товарищ, и никак не мог остановиться.
– Возьми коня Захара, – негромко сказал Линар, когда капитан уже сел в седло и направился между деревьями к артиллерийским позициям. – Твой Буян далече нынче.
Захар…
Имя ударило больнее, чем я ожидал. Я уже знал, что он погиб. Знал ещё тогда, когда увидел, как он падает. Но ведь всегда остаётся какая-то глупая надежда на чудо. Что человек вдруг поднимется. Что рана окажется не смертельной. Что кто-нибудь ошибся. Теперь же Захар лежал под берёзами рядом с остальными, и никакого чуда не произошло.
Может, и не так сильно резало бы мою душу, если бы он погиб, не спасая мне жизнь.
Более того, к двадцати двум погибшим прибавились ещё трое наших раненых. Аглая и остальные санитары сделали всё, что могли. Я не сомневался, что сестра вкладывала в каждую перевязку всю душу, но и этого оказалось недостаточно. Трое умерли уже после боя, когда вокруг наконец перестали свистеть пули и, казалось, самое страшное осталось позади. Теперь их тоже готовили к погребению в одной братской могиле.
Я подошёл к Захарову коню. Животное стояло возле дерева, беспокойно переступая ногами и время от времени поворачивая голову, словно ожидало, что хозяин вот-вот появится. Когда я взялся за повод, конь вскинул морду и попытался отступить. Я погладил его по шее, осторожно провёл ладонью по тёплой шерсти и заговорил тихо, почти шёпотом.
– Ну что ты, хороший. Тихо. Захара больше нет. Понимаешь? Не придёт он. Теперь уж нам с тобой придётся друг к другу привыкать. Пока. После найдётся хозяин.
Конь фыркнул и мотнул головой. Я не знал, понимают ли лошади подобные вещи. Наверное, нет. Но мне почему-то очень хотелось, чтобы эта животина хотя бы немного почувствовала, что произошло. Что человек, который кормил её, чистил, ругался на неё и хлопал по шее после долгого перехода, больше никогда не вернётся.
Я вскочил в седло. Конь снова попытался взбрыкнуть, но после нескольких успокаивающих слов смирился. Отогнав тяжёлые мысли, я направился следом за капитаном и вскоре поравнялся с ним.
– Так что ты там удумал, Белявин? – спросил он, когда мы выехали из леса. – Только предупреждаю: если опять собрался брать французскую батарею, то на сегодня хватит. У меня телег больше нет и коней тягловых. Может, Наполеона взять решил? Знать мне нужно, не потерял ли ты разум свой.
Я начал излагать своё видение того, как можно ещё немного насолить неприятелю, не ввязываясь в новый большой бой. А ещё и задержать врага, выиграть немного времени. Капитан слушал внимательно, временами задавал вопросы, уточнял, сколько потребуется людей и как мы собираемся отходить. Но вскоре разговор неожиданно свернул в другую сторону.
– А вот про выстрелы свои ты мне отдельно расскажешь, – произнёс он, покосившись на меня. – Сам генерал Вистицкий заметил, что кто-то из егерей стрелял на совершенно невероятное расстояние. И попадал, заметь, попадал! Генерал даже сказал, что это сродни чуду. Словно ангелы, посланные Пресвятой Богородицей защищать землю Русскую, сами направляли те пули.
Я промолчал.
Капитан посмотрел на меня внимательнее.
– Что, Белявин, язык проглотил? Или и впрямь ангелы помогали?
– Не без Божьей помощи, ваше высокоблагородие, – осторожно ответил я. – Но и от пули многое зависит.
– Вот об этом и поговорим, – кивнул капитан. – Обстоятельно. Знаю я уже, что в дивизионной кузнице тобой были выкуплены инструменты. За золотой! Не переплатил ли?
Чего? За золотой? В армейской кузнице? Емельян, мать-перемать!
Я обернулся, уже чуть ли не намереваясь пуститься в погоню за нашим отрядным добытчиком. Это же надо так! Пять золотых с меня содрал! Да ещё выдумал поход в Мстиславль за инструментом.
Это не псориаз, не укус комара, что у меня так зачесались кулаки. Это аллергия на ложь того, кого я братом называл. Вот скотина!
Капитан заметил мои терзания, но не уточнял.
– Так что там? Пуля какая или пороха навешивали больше меры? Но это глупость сущая, – довернул вновь тему в нужном ему направлении.
Только лишь ему? Нет, всем. Но сколь много у меня было сомнений.
Стоит ли рассказывать всё? Объяснять устройство пули, особенности её изготовления, результаты испытаний? С одной стороны, именно ради этого я и затевал всю историю. С другой – слишком уж быстро всё происходило. Ещё вчера мы радовались первой удачной отливке, а сегодня уже генерал-квартирмейстер заинтересовался нашей стрельбой, потому как мы успешно применили новый боеприпас в бою.
А французы так не смогут? Ещё как смогут. То-то и оно. Любое прогрессорство – это нужно думать. Я руководствовался тем, чтобы спасти близких. Спас. Если бы не наши выстрелы четвёркой, то в лесу вольтижёры смяли бы отряд и в живых никого не оставили бы.
– Что же до твоей задумки, – продолжил капитан после небольшой паузы, – думаю, если возьмёшь несколько человек и обеспечишь прикрытие, можно будет разрешить. Только без безрассудства. Заводные кони у вас есть? Я ведь знаю, какие вы запасливые. Как те куркули, всё в хозяйство тащите. Если понадобится уходить быстро, должны иметь такую возможность.
– Найдём, ваше высокоблагородие, – ответил я.
– Вот и хорошо. Только скажи мне, Белявин, откуда у тебя столько сил? – Капитан повернулся в седле и внимательно посмотрел на меня. – Я на тебя гляжу и понять не могу. Другой после такого боя уже лежал бы пластом, а ты всё новые затеи придумываешь. И откуда в тебе столько злобы на французов? Что ты воюешь так, словно каждый из них лично тебе кровный враг?
Я ничего не ответил.
Перед глазами снова возникли берёзы, длинный ряд неподвижных тел, Захар с прикрытым лицом, плачущий Потапыч, Аглая с окровавленными руками. Потом почему-то вспомнилась молодая женщина, которую я никогда не видел, и человек, которого когда-то называл отцом тот, чью жизнь теперь проживал я. Они не из-за французов ведь ушли в мир иной. Но сколько же таких матерей? Сколько людей страдают от французских фуражиров, насилия, чинённого ими?
А Москва… Ну как можно допустить, чтобы она сгорела? Вся эта война – это не шаг, это бег России назад, начало её упадка через триумф. Вот взяли бы контрибуции со всех стран, сапоги чьих солдат топчут русскую землю, вот тогда был бы толк.
А когда русский генералитет закрывает даже карточные долги русских солдат в Париже, выплачивают парижанам деньги за простой русской армии… Ну никак это не может быть хорошо.
А пока слишком много смертей. Слишком много чужой боли, которая постепенно становилась моей собственной.
Мы прошли ещё немного, и тут я увидел Ефима. Он стоял с четырьмя бойцами, которых ранее определили в санитары, и выглядел не просто усталым, а так, словно его самого впору было класть на носилки.
Взгляд парня был пустым, направленным куда-то поверх голов людей, движения – рваными, неуверенными. Один из егерей что-то ему говорил, но Ефим, кажется, даже не слышал. Только машинально поправлял сползавший с плеча ремень сумки, на которой темнели пятна засохшей крови.
И ведь это был тот самый Ефим, которого я ещё совсем недавно считал слишком навязчивым и активным. Сегодня он со своими санитарами вытащил шестнадцать человек, причём некоторых буквально из-под французских пуль.
Нет, всё же нужно придумать хоть какую-нибудь валерьянку. Хотя её корень должны уже много веков употреблять для успокоения. Или попросить главного лекаря лазарета составить из трав успокоительный напиток.
Это же невозможно, когда после таких адреналиновых встрясок люди словно на время сходят с ума. Ефим ведь не просто таскал раненых. Он видел, как умирают товарищи, слышал их крики, держал на руках людей, которым уже ничем не мог помочь. И теперь стоял, будто из него всю душу вынули.
– Великодушно прошу простить меня, ваше высокоблагородие, – обратился я к капитану, придерживая коня. – Позвольте обратиться к вольноопределяющемуся. Человек сегодня такое пережил, что, боюсь, без помощи его самого скоро придётся в лазарет отправлять.
– Это к этому? – Капитан посмотрел на Ефима, прищурился и некоторое время молча его разглядывал. – Он хоть не беглый крепостной? А то у тебя, Белявин, люди какие-то удивительные собираются. Один пушки захватывает, бьёт с них да попадает, другой раненых из-под огня таскает. Скоро выяснится, что у тебя половина отряда – переодетые профессора, а другая – разбойники с большой дороги.




























