Текст книги "Ледяная война (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

Москва.

15 апреля 1684 года

Ах, эта свадьба пела и гуляла! Весело было, наверное… кому-то. Но не мне. Это же работа. Напряженная причем. Тут правильно улыбнуться, там проследить, чтобы принесли больше картофельные пирожки с рубленным мясом. Тут… А тут и вовсе котлеты, причем и пожарские и по-киевски. И многие блюда расхватывают, нужно пополнять.

Не то, чтобы я этим заведовал и примерял на себя роль распорядителя ресторана. Нет, как-то само. Когда волнуешься за качество, непроизвольно проверяешь столько пристально, что и не всегда понять, кто работает, а кто проверяет работу.

Но не только это напрягало в свадьбе. Ведь были приглашены такие гости, которых я лично должен был… может не обслуживать, но уделять пристальное внимание обязан. Да на таких мероприятиях могут быть заключаться чуть ли не миллионные сделки. Пусть до миллионов нам, мне, да и России по большому счету, еще далеко.

А ещё столько обрядов соединили в одну кучу, что даже нашлось место и для чего-то языческого, как минимум поход в баню был осуществлён, где молодых парил дядька Никанор.

Извращение, да и только. Правда, конечно, не голышом там были молодые, по крайней мере пока дядька не вышел из бани, в ночных рубахах. Но ведь когда эти ночные рубахи мокрые да прилипают к телу…

Я чуть было не сорвался и не пошёл это всё мракобесие заканчивать. Ощущал себя отцом, который выдавал свою дочку замуж, да ещё и молодую, нервничал потому, что не исполнилось Марфе восемнадцать лет. Она для меня ребенок. Но для всех – в самом соку. А еще год, якобы, так и переростком будет, неприлично даже, что не замужем. О времена! О нравы!

Да, Марфа была совершеннолетней. Нынче в шестнадцать уже чуть ли не девку считают старородящей. Но как я себя ни убеждал, что сестрица уже совершеннолетняя, вполне оформившаяся женщина, не мог успокоиться.

Несколько, помогало мне то, что мою руку практически не отпускала Анна, чувствуя и замечая моё раздражение и нервозность, а так, может быть, и сорвался бы в какой-то момент. Это когда было венчание, а потом все вот это вот… языческое, традиционное.

Свадебное пиршество происходило в московской усадьбе. Приглашённых было больше двухсот человек. И ведь многим пришлось даже отказывать. Включая и некоторых представителей дворянских родов, с которыми мы роднились. Уже не говоря о том, что представители купеческого богатого рода, родственники жены моего брата Степана, были приглашены только в составе пяти человек.

И вся Москва знала, что Стрельчины собираются гулять большую и богатую, щедрую, свадьбу. Так что рядом с усадьбой, у стен Китай-города, созданы сразу три площадки, где жарили быков, крутили на огромных вертелах над открытым огнём свиные туши, порционно раздавали людям копчёных уток и куриц. Мёда наливали, но не больше одной меры в одну голову. Пусть народ порадуется. В этом времени такие подарки люди ценят.

Правда, я был уверен, что, помочив жало в хмельном, обязательно найдётся немало тех, кто решит продолжить, и ещё меня могут обвинить, что спаиваю всю Москву. Но это те негативные моменты, которые обязательно бы случились.

– Поговорим? – в какой-то момент, когда веселье было в полном разгаре, а молодых уже и след простыл, ко мне подошёл глава клана Алезиных, Иван Евстратович.

– Но могу ли я оставить таких дорогих гостей? – сказал я, вставая со своего стула за столом, окидывая взглядом особо знатных гостей.

Ещё не хватало, чтобы меня обвинили, что я им уделяю мало внимания. Нет, нельзя. Вот и делаю почти что все то, что и государь. Ну а когда случается чуть отвлечься, то распоряжаюсь слугами. Не уследил… Он, Пётр Алексеевич, который всё-таки умудрился выпить венгерского вина, веселился сейчас вовсю и заглядывался на Параску, которая была одной из подавальщиц.

– Анна, уведи Прасковью, от греха подальше, – проходя мимо жены, шепнул я ей на ухо.

Прошёл после мимо отца и сына Матвеевых, которые о чём-то возбуждённо общались с Петром Борисовичем Прозоровским. Рядом, могучие, как один, трое Ромодановских восседали. По всей видимости, этим товарищам уж больно понравились яства, которые подавались на свадебный стол, – кидали в себя, как в топку, неимоверное количество еды, не отвлекаясь на досужие разговоры.

А вот Долгоруковы, пускай локти кусают, что не поняли существующего положения дел и не приняли приглашение на свадьбу якобы выскочек, мещан.

И когда уже некоторые ретрограды поймут, что больше, чем два года назад сожжённые местнические книги закончили одну эпоху Русского царства и открыли путь в совершенно новый мир? Все, революция по сути произошла. Теперь еще некоторое время будет ломка менталитета и нравов, но они изменятся, это точно.

Ну и без некоторых представителей древних родов, наши гости на свадьбе Марфы были более чем знатные. Уже то, что здесь сам царь, наделяло мероприятие особым статусом.

– Говори, Иван Евстратович, – сказал я, когда мы оказались в отдельной комнате.

– А что тут скажешь, коли ты сам ведаешь, о чём спытать тебя желаю, – сказал новоиспечённый родственник.

Конечно, понимал. Но несколько нагло прямо на свадьбе договариваться о том, какую протекцию я буду оказывать дворянскому клану.

– Скажу тебе так, что по умениям и способностям. А ещё вы сами решите, кого направите на обучение в мою усадьбу. Но знай, Иван Евстратович, что спуска никому не будет. В полковники буду продвигать всех людей, что науку хорошо постигать будут и служить верой и правдой государю и отечеству, – сказал я.

– Никто и никогда не скажет, что родичи мои дурно служили. Ты только возьми рядом с собой кого, может, и сына моего, зятя твоего. А я бы и в бояре не прочь был податься, – настаивал тот.

– Ты хочешь, чтобы прямо на свадьбе я объявил о нашей ссоре? Первый и последний раз, когда ты думаешь, что на меня можно надавить и я всё сделаю. Я сам буду решать, кого продвигать. Повторюсь, людей, родичей моих, у себя на службе держать буду. Стану смотреть, как они принимают ту воинскую науку, что я даю. А ещё посоветовал бы вам всем подумать о том, чтобы во флот податься. Наука там тяжёлая, но и жалование будет вдвое больше, чем у иных офицеров, да и государь привечать будет, – сказал я.

Сказал и понял, что, в принципе, больше не о чем говорить. Потому встал, нацепил на лицо радостную улыбку, пошёл к гостям. Нужно было воспользоваться моментом, когда Матвеев изрядно подпил, и попробовать с ним поговорить о создании некоторых государственных мануфактур. А еще у нас сложные переговоры по сельскому хозяйству. Не государственного масштабы, но землицы больше чем у меня.

Что касается госмануфактур, то их я запланировал поставить не менее полторы сотни только за один, этот год. Может, это неправильно так поступать, но для Русской Торгово-Промышленной Компании нужен конкурент. И пусть это будет государство. Иначе и наше товарищество будет пробуксовывать, не имея стимулов для развития, кроме как думать о прибыли, которая будет стабильной, ибо нет альтернатив нам. Само собой разумеется, что это не лучшим образом скажется на компании.

Пора готовиться к войне. И, судя по тому, какие сведения приходят от наших северных соседей, они также сильно обеспокоены возвышением России и тем, что русская армия громила турок. Шведы готовятся, и, судя по всему, Северная война случится в этой истории куда как раньше.

Они не дураки подраться, а ещё понимают, что их империя, а Швеция сейчас представляет собой не что иное, как региональную империю, так или иначе, но столкнётся с развивающейся Россией.

Это было очевидно для нас, это понимал и противник. А вот я думал о том, что, если ближайшие два месяца не начнутся активные боевые действия с турками и они не попрут на нас, то будет шанс провести великое посольство, может быть, без Петра Алексеевича. Уж больно он мал для этого, и не так чтобы его власть абсолютна.

Нужно людей посмотреть, себя показать европейцам, прокатиться по северу Европы, кроме только Швеции. Там можно будет проехать на условных танках, на боевых конях и тачанках.

Предполагал, что именно мне и стоит заняться таким делом, как поискать союзников в Европе против шведов. Да, как показывала иная реальность, толку от них не так чтобы и много, а Речь Посполитую Пётр Великий в другой истории даже тянул, передавал огромные суммы денег, скорее не на войну, а на развратный двор Августа Второго Сильного. Но мы же сейчас строим совершенно другую реальность.

Я сел за стол, взял свой серебряный кубок, чтобы провозгласить очередную здравицу молодожёнам, которые, красные, смущающиеся, бросающие в пол глаза, но при этом по всему видно, что счастливые, вернулись от первого своего брачного акта.

Тяжко… Тяжко понимать, что твоя дочь только что стала женщиной. Да, Марфа мне как дочь.

Был реальный риск сегодня напиться. Тем более, что на столах предлагался большой ассортимент напитков.

А какой ассортимент взглядов, намеков? И прямо сейчас шла игра. Политика, подковёрные игры – никто это не отменял, и если уж я сел за стол и разложил карты, то должен сыграть как положено, а не мнить себя тем, кто сможет остаться вне всех этих интриг.

Заметил, что русский главнокомандующий, фельдмаршал Ромодановский, направился ко мне, но его вдруг перехватили на полпути и увлекли каким-то разговором. Усмехнулся. Переговоры с Ромодановскими у меня на послезавтра. Они, своим дружным семейством пригласили меня с женой на обед. Вот и поговорим спокойно и на все волнующие темы.

А я подошёл к женскому столу. Да, впервые на подобное пиршество были приглашены женщины. Причём Пётр даже регламентировал им наряды. И нет, глубокими декольте здесь никто не сверкал, напротив, женские платья были относительно строгими. Относительно европейских, конечно. Но не бесформенными мешками висели наряды на женщинах.

Тут Анна, как мне показалось, даже задавала тон в моде. Её платье, выполненное вроде бы и в русском стиле, но я бы сказал, что оно скорее стилизовано под русские или византийские наряды. На самом деле даже приталено. Рукава не висят, чуть укороченные, немного ниже локтей. Тоже выполнены по форме рук с какими-то завитушками на плечах.

Долго Аннушка наряд себе шила. Причём европейских женских платьев у жены было уже немало, с десяток-то точно. А тут творчество проявила. Чем, между прочим весьма меня озадачила. Может и моду от России задать европейцам? Перехватить у них что-то, что будет модным лет так через пятьдесят, да в у нас внедрить.

Тут же, рядом с Анной, и по правую руку от государя, возглавляя женский стол, сидела Наталья Кирилловна. Величественная такая, почти что и не прикасалась к еде, все с вытянутым подбородком.

Была здесь и Софья Алексеевна. Эта так же манерничала, но сильно уступала в этом царице. А еще, отправив год назад Василия Голицына на Дальний Восток, к моему возмущению, но пока тихому, царевна Софья закрутила роман.

И другие жёны были, правда далеко не всех бояр, или даже приглашенных на свадьбу родичей.

– А нашто тут дура моя? – вот так отвечал мне Иван Евстратович Алезин.

И нет, это же не грубость. Это констатация домостроя. Сидит жена дома… читать даже нельзя, да и не обучена грамоте. Такая разговор не поддержит. Да она и так засмущается, что как бы сердце от волнения не остановилось.

Пётр не настаивал на том, чтобы все его близкие люди привели своих жён на этот праздник. Своего рода это была проверка, посмотреть, кто вообще готов выводить своих супруг из терема и принять участие в эмансипации женщин.

Запойной вечеринки не вышло. Все же сдерживались гости. Может потому и стали расходиться ровно тогда, как это стало приличным, что расслабиться люди не могли, но ведь уже выпили. Бояре разбредались по своим московским усадьбам, чтобы там продолжить возлияние, уже не стесняясь, употребляя многие напитки, в том числе и все те, что были изготовлены на моём винокуренном заводе.

Я сильно ограничивал поставки на внутренний, именно что на русский рынок, какой-либо алкогольной продукции, всё больше завоёвывая лидерство в поставках виски и водки в Немецкие слободы, но кто ищет, тот всегда найдёт. И бояре через своих приказчиков нередко покупали в лавке голландца Виллима продукцию моего винокуренного завода.

Да и пусть, прибыль от этого мне шла постоянная и весьма существенная. Но русских людей в своём большинстве я не спаивал. Впрочем, определённая вольница появилась, и теперь, как тот запретный плод, который всегда сладок, нередко в трактирах напивались.

Между прочим, в Москве появились три новые харчевни, где из-под полы, наверное, похожим образом, как это делалось в Америке во время сухого закона, наливали страждущим всевозможные напитки, при этом наживаясь на слабостях людей.

Скоро мероприятие закончилось, и я, забрав своего тестя и некоторых его приближённых нукеров, включая Ибрахим-бея, знакомого мне по войне с турками, направился в восточное крыло московской усадьбы.

Здесь к приезду ногайцев и для моего время пребывания всё было готово. Впервые я столь долго жил в этой усадьбе, которая исполняла прежде всего роль штаб-квартиры Русского Торгово-Промышленного товарищества.

– Ты должен приехать ко мне, – говорил мне Ногай-хан. – Я устрою тебе приём и внука своего хочу перед людьми провозгласить одним из наследников.

Хорошо ему вот такие серьезные вопросы подымать. Трезвый. А мне приходилось пить. Впрочем, не хотел бы я, так и не пил.

– Не думаю, что это хорошая мысль, – отвечал я, собравшись с мыслями. – Не нужно передавать наследство тому, кто о степи будет знать только с рассказов. Твой внук – мой сын и мне решать.

На самом деле, я не видел будущее своего сына Петра в роли предводителя ногайцев. Тем более, что сейчас «на хозяйстве» был последний сын тестя, сводный брат моей жены. Пусть бы он меньше нервничал и проявлял лояльность к России, не думал о том, как сберечь своё будущее в роли предводителя всех ногайцев. А то узнает о другом наследнике, точно учудит что-то, отвернется от русского царя.

Удивительно, что несмотря на противоречия, разницу веры, пусть и через переводчика, но мы общались вполне мирно, практически как семья. Может, только немного больше уделяли внимания экономическим вопросам. Но ведь и в семье, когда там есть общая коммерция, тоже немало разговоров может идти о деньгах.

– Я куплю у тебя шерсти столько, сколько ты мне её продашь, – говорил я.

– Да, а я был на твоей фабрике. Так это называется? Почему бы такую не сделать у меня? – удивил меня Ногай-хан.

– Если будет на то воля твоя, то конечно. И даже больше того, я смогу добиться, чтобы ты получил заказ от государя на многие ткани, – говорил я.

Даже после того, как калмыки и ногайцы присягнули русскому государю, я не считал союз особо прочным, учитывая то, что пока серьёзных экономических предпосылок к нему нет. А вот если начинать создавать совместные проекты, от которых впоследствии будет зависеть благосостояние тех же ногайцев или калмыков, то союз станет более устойчивым.

Ведь ничто так не сближает народ, как взаимное обогащение и экономическая интеграция.

Моя жена переоделась. Сидела в традиционных одеждах ногайского народа. Пошла на уступки, вняла моим просьбам. И даже за такой вот шаг тесть уже готов соглашаться на все, чтобы я не предложил ему.

И при этом вызывала такой интерес с моей стороны, что я не мог дождаться, когда мы останемся с ней наедине. Всё-таки есть немалая привлекательность и шарм во всём восточном.

А ещё она была словно бы та новогодняя ёлка, украшена многими игрушками, в основном из золота. Мой тесть не поскупился, привёз невероятное количество золотых украшений. Причём у меня создавалось такое впечатление, что он где-то раскопал весьма богатые скифские курганы. Некоторые украшения были выполнены весьма искусно, с изображением коней. Я словно бы в музее находился.

Бедная Аннушка… А ведь на ней сейчас столько тяжести, что и ходить, наверное, тяжко. Думаю, что килограмма три золота сейчас висело на одежде, руках, шее, вплетено было в причёску. Ну да ладно, всё в казну семейную, всё пригодится.

Удивительно было то, что и моя матушка получила подарки от Ногай-хана. И сестра свадебный подарок получила от него. Даже жена Степана и та ходила с золотым браслетом, не снимала его, никак не могла налюбоваться. Нормально приехал, по-родственному. Ну и я в какой-то момент стал думать, чем ему помочь могу, чтобы не оставаться должным. Фабрика – это другое, она, находясь в ногайских степях, и мне нужна.

– Скажи, тесть мой, какие просьбы у тебя есть ко мне? – спросил я уже тогда, когда стоило бы и расходиться по комнатам.

Такое поведение ногайского правителя в какой-то степени было не свойственно ему, хотя, может, я плохо знал отца своей жены. Но во всех этих подарках, в этом заигрывании, улыбках, панибратстве, когда тесть принимал меня как за равного, отодвигая в сторону своего сподвижника и уже прославленного командира ногайских отрядов, Ибрагим-бея.

– Мне нужно твоё оружие и чтобы ты обучил ему три сотни моих воинов, – наконец прозвучала та самая просьба.

Вернее нет, учитывая то, сколько подарков мой тесть раздарил, он как будто бы уже купил и оружие, и стоимость обучения его бойцов.

– И я почему-то был уверен, что ты меня об этом попросишь, – усмехнулся я.

Власть моего тестя не была прочной. Среди ногайских орд, которые практически все дали клятву верности ногай-хану, было немало непримиримых, которые днём улыбались, а ночью случалось, что и нападали на патрули, которые мой тесть вынужден рассылать по округе, чтобы не жгли стойбища действительно покорных и подвластных ему родов.

И, конечно, Россия, пусть я об этом Петру и пока не говорил, она должна быть заинтересована, чтобы среди ногайцев было как можно больше лояльных существующей ситуации людей, чтобы не получилось так, что в скором времени могут убить моего тестя и власть перейдёт в руки противника Москвы.

Ногай-хан явно обрадовался тому, сколь быстро мы смогли договориться. Отчего-то он посчитал, что оружие, которое производится на наших мануфактурах, является секретным, тайным, возможным к распространению только лишь среди русских.

Что там наплёл Ибрагим-бей про чудесные русские ружья, которые могут стрелять далеко и уничтожать любых врагов, когда те ещё не могут ничего противопоставить? Наверное, всё то, о чём сейчас я подумал.

А ночью выдалась… Да никакой она не выдалась.

– Ну же? – И к чему такое поведение? – спрашивал я Анну.

– Не могу я, батюшка здесь, и вот не могу, – винилась она.

Отец, который её предал, который отдал её в аманаты, в заложницы, обрекая на бесчестие и на крайне сложную жизнь, странным образом оставался для Анны авторитетом. По крайней мере, когда он приехал, это стало очевидным.

Так что мне пришлось повернуться на правый бок, даже, может, продемонстрировать какую-то обиду и быстро уснуть.

А утро началось неожиданно. Нет, я привычно планировал у себя в голове день, предполагал, как везде успеть, когда в комнату зашел денщик.

– Твоё превосходительство… – вывел меня из раздумий Александр Данилович Меньшиков. – Письмо тебе от человека нашего в Речи Посполитой.

И тут же он, стараясь так, чтобы никто не заметил, даже слуги, что стояли у дверей и ждал распоряжений, положил на стол это самое письмо.

Я развернул… И…

– Твою же мать… Этого мне ещё не хватало, – в сердцах сказал я.

Глава 12

5 мая 1684 года.

Урок закончился. Я поблагодарил Базилевича за весьма содержательное занятие. Ошибки и недочеты с ним мы разбираем после, и уж точно не в присутствии государя.

Сегодня Базилевич преподавал царю физику. По моему учебнику, но со своим колоритом. Упоминание Господа даже при изучении Закона всемирного тяготения – это что-то странное. Но оно работало. Петр Алексеевич с привычными, вбитыми под корку головного мозга, околорелигиозными формулировоками воспринимал материал куда как быстрее.

Так что я был доволен Базилевичем и не жалел своего времени на то, чтобы немало чего ему объяснить, наставить на путь научного познания. Пусть бы стал великим ученым. Он же православный, почти что русский. И будет точно не один такой.

Но меня терзали смутные догадки…

– Ты иезуит? – как-то я прямо в лоб спросил Алоиза Базилевича.

– Я не вхожу в Орден, – отвечал он мне.

Можно было после этого еще с десяток вопросов накинуть. Ведь не было однозначного ответа, что «нет». Но я решил проследить за Базилевичем, понять, что за человек рядом со мной, с государем.

Нет, к Петру допускаются люди лишь после тщательной проверки, причем не только на откровенное оружие, но и манжеты проверяются, перстни, все, – можно же и яд принести. Потому я не боялся покушения.

Но складывалось впечатление, ну или это лишь ощущения, что со мной хотят говорить, наладить контакт, но уже на абсолютной иной основе. Не через силу, а договариваясь.

Так ведь я же не и не против. Тем более, что мне нужно бы знать, что делать со всем этим, как оградить своего сына Алексея от любых посягательств. И без того чтобы я понимал замыслы иезуитов, никак.

А так, ведь можно, под пристальным присмотром Русской Православной Церкви открыть за счет иезуитов даже пару школ. Ну и мы им что-нибудь… Например, что отменю охоту на иезуитов. Уже четверо в Речи Посполитой убито, один в Киеве. Говорят, что в Италии кого-то зарезали. Но связано ли это с объявленной мной награды, не понять. А так, да – я платил.

– Егор Иванович, ты хотел со мной еще о чем поговорить? – спросил Петр, когда за вышедшим Базилевичем стражник закрыл дверь.

– Вот, ваше величество, новые сводки о том, что происходит в Австрии, – сказал я, переходя сразу к делу и предоставляя Петру Алексеевичу несколько исписанных листов бумаги. – Это на немецком языке, но у меня есть перевод, если будет угодно. Но…

– Ты, как я погляжу, никогда не забываешь о том, что ещё и являешься моим наставником, – усмехнулся Пётр Алексеевич. – Что? На немецком читать? Упражняться в языке?

– Если так будет угодно Вашему Величеству, – сказал я.

– Угодно… Не идет у меня немецкий. Голландский – добрый, хфранцузский и то неплох. Не пойму отчего немецкий не так…

– А ты государь в иной раз девку бери не голландку, дочку мастера ювелира Пауля Ван ден Брука, а немку. Быстрее выучишься, – сказал я.

– Кто доложил? Говорил жа, кабы не прознали! – вдруг разъярился царь.

– Вот и наука, Ваше Величество. Доверяй, но проверяй. А еще не оставляй следов. Видели тебя и девицу Хариссу, в щели сарая, где ты ее мял в позах разных и видели…

– Но я…

– Государь! Тебе Господь Россию дал! Ты – Россия. Так и вести себя нужно, – сказал я.

Может и жестко, даже вероятно, что с последствиями. Царь еще и обижаться станет. Но если я ему такое говорить не буду, то кто? Честно признаться, если такими темпами пойдет, то ни одной девицы в Немецкой слободе не останется без того, чтобы похвастаться близостью с русским царем. И все это Лефорт.

– Лефорта не тронь! Не смей! Я остепенюсь! – сказал мальчишка.

Екарный же Бабай, ему всего-то чуть больше двенадцати лет. Да я в иной жизни, в его возрасте еще и не помышлял о женщинах. И вправду взрослеют в этой реальности на года три быстрее, чем в иной.

– Коли все так, то заимей себе одну полюбовницу, но не прикипай к ней, пусть мало кто знает о ней, – сказал я.

Если что-то победить нельзя, то его стоит возглавить. Нужно будет заняться поиском красавицы для Петра. Да чего там, есть у меня! Глеб Венский, мой адъютант, определился, наконец. Подурил голову рыжей, но выбрал Прасковью.

Конечно, рыжая-бестыжая может стать проблемой. Она ушлая деваха и окрутить царя-подростка способна. Но главное же вовремя пресечь. А так у меня будет еще один рычаг давления на Петра, ну и шпион. Хотелось бы знать, что поет в уши государю Лефорт и иже с ним. Но… двенадцать лет! И я уже не могу ничего сделать, кроме как стать во главе этого безобразия. Иначе найдутся те, кто Петру откроет не «окно в Европу», а врата разврата. А так, если умеренно, то и ничего же страшного. И до него юноши царские развратничали и после него будут, уж точно.

Государь стал читать, запинаясь, делая ошибки, но, между тем, его немецкий становится уже куда как лучше, чем, к примеру, год назад. Изъясняется очень даже недурственно, с ошибками, но государя все понимают, а он практически понимает в ответ, ну вот грамматика, конечно же, там всё печально.

Впрочем, мы ещё не смогли избавиться от всех ошибок, которые государь совершает, когда пишет на русском языке, чего уж тут думать о грамматике голландского, французского или немецкого.

Да, именно эти три языка и изучает Пётр Алексеевич, причём, по его собственному желанию, наиболее углублённо решил познать именно голландский. Всё равно есть у него определённая тяга к этой стране, влечёт она к себе.

– Сие означает, что цесарский император одержал победу под Веной? – спросил царь.

– Да, ваше величество, и известие об этом скоро придёт в Москву. Через неделю, али две. Но можно будет сыграть эту карту, – сказал я. – Мы же знать того не должны, что случился перелом в войне.

– Но как сыграть? – спросил Пётр Алексеевич, вставая со своего кресла и направляясь к окну.

Стояла знойная жара. И я бы, если уж быть откровенным, с превеликим удовольствием облачился бы в шорты и одел бы такую футболку, а не парился, пусть и в новёхоньком, но всё-таки пошитом из шерсти мундире генерал-лейтенанта.

И у окна-то оно полегче будет, чем внутри душной комнаты.

– Ты, по всему видать, хочешь, чтобы я сам сказал, как нам можно сыграть эту карту? – спросил царь.

– Если так будет угодно Вашему Величеству, – сказал я.

Он задумался. Так уж выходило, что даже когда мы не были на уроках, всё равно, так или иначе, во мне пробуждался дух наставника, и я вот порой ставил такие проблемные задания перед государем, предоставляя возможность выбрать тот вариант решения, который был бы полезен для России.

– У нас нынче заключено соглашение с турками. Ни мы, ни они его не нарушали, но чтобы считаться державой, которая победила османов… И не разорвем это перемирие, так и не станем державой-победительницей в очах Европы.

– Позвольте, Ваше Величество, похвалить вас, как ученика. И одновременно восхититься вами, как моим монархом. Нет большего счастья, чем служить вам, – сказал я.

– Ты это чего, Стрельчин? С чего расплылся в европейских поклонах и в словоблудии? Обычно говоришь иначе, – сказал царь и прищурил левый глаз.

Знаю такое выражение лица, словно бы пытается просканировать меня и в чём-то уличить.

– Ваше величество, если вы хотите помочь мне, Отечеству, верному вам Богом… Видит Бог, что я ни на кого и никогда клевету не возвожу, не осуждаю, со всеми разговариваю и прислушиваюсь ко всем. Но нынче я уже не в силах. Или мне вызывать на дуэль боярина Шеина, или же я стану переманивать последних мастеров из Пушкарского приказа и делать такой Приказ у себя, в Русском торгово-промышленном обществе, – сказал я.

Было неприятно. Не люблю я кляузничать, обращаться к вышестоящему руководству, чтобы оно помогало решить проблему, которая, казалось, моя, и не нужно дёргать начальника по пустякам.

Но прошло полгода с того разговора с Шеиным, главой Пушкарского приказа, когда мы с ним вроде бы как договорились о том, что будет создана пушка с конусной камерой. Но нет, никакой пушки до сих пор нет, идёт какая-то возня…

Причём никто не может объяснить, чем вообще занимается нынешний Пушкарский приказ. Где эта самая пушка, есть ли прототипы у неё, были ли попытки её создать? Молчат. Закрываются.

Он со мной не ругается, не оскорбляет, что ещё усложняет больше дело. Было бы иначе, да хотя бы поговорили бы на повышенных тонах, да этот спор дошёл бы до государя. Он любит решать всякие проблемы личностного характера между боярами, видимо, считая себя достаточно взрослым и мудрым человеком, чтобы влезать в межличностные конфликты умудрённых мужей.

Но нет. Меня просто игнорировали. И, признаться в этом царю, это стоило для меня определённого мужества.

– Нынче же вызову Шеина, и поговорим, что да как. И ты останешься и дождёшься, – сказал государь.

– Ваше величество, подобная ссора с этим господином приведёт к тому, что дело остановится. Он, конечно, послушает тебя, но придумает множество отговорок для того, чтобы ещё дольше не делать ту самую пушку, которую я жду, чтобы подать вам, ваше величество, предложение по изменениям в русской артиллерии, таким, которых нет ещё в Европе, но которые поставят наше артиллерийское дело на недосягаемую в нынешнем времени высоту.

– Как я разумею, ты не хочешь, чтобы он подумал, что это ты жаловался? – спросил государь.

– Ваше величество, ты уж прости, но как-то складывается так, что иные бояре – как те дети: то им не скажи, это им не сделай. Обидятся и все наперекор делают. Да и Бог бы с ними, но ведь дело превыше всего. И уж лучше так, хитростью обойти, но чтобы дело спорилось и сладилось, чем напролом и с грубостью, – сказал я.

– Да помню я наши уроки, объяснял ты мне это. Что к каждому нужен свой подход, рубить с плеча всегда успеется, – задумчиво говорил Пётр Алексеевич. – Ну пусть будет так, переговорю с ним. Ты же мне о той пушке уже не единожды рассказывал, поведай. Вот и спрошу, как дела обстоят, дам сроку не более месяца, чтобы было готово. Или там сложности превеликие есть?

Не хотелось мне говорить Петру Алексеевичу ещё, но на самом деле прототип единорогов у меня уже есть, и не один, а сразу пять пушек сделали. Может, показать Пушкарскому приказу? До этого не возникало такого желания.

Во-первых, если к одному и тому же проекту прикладываются две силы, которые обладают сравнимым изобретательским и инженерным потенциалом, то на выходе мы можем получить два проекта, одинаково жизнеспособных, что тоже хорошо, и наши войска двумя полевыми орудиями можно оснастить, трёх– и шестифунтовыми; или сделать из двух проектов один, но за короткое время наладить масштабное производство.

– Ну так что, ваше величество, скажете насчёт того, какие сведения я предоставил об Австрии? – возвращал я Петра Алексеевича к первоначальной теме моего доклада ему.

– Повелю Прозоровскому, дабы он вместе с фельдмаршалом Ромодановским быстро придумали, к чему это нам придраться, чтобы нарушить перемирие с турками и объявить им войну, – всё прекрасно уловил государь.

Не то что я никак не могу нарадоваться на Петра Алексеевича, да и не знал я его тем, каким он был в иной реальности, но что уж точно – сейчас передо мной умный и изворотливый правитель. Не смотри, что юнец – умеет найти нужное решение, достойное высокой дипломатии.

Ведь по всему выходит, что мы, вроде бы как, ещё и не узнали о том, что турки разгромлены, ну или получили достаточно серьёзное поражение, хотя до полного разгрома, как мне кажется, там ещё далеко, но объявляем войну османам. То есть мы в данном случае придерживаемся союзнических отношений в рамках Священной лиги. И как стало возможным, вновь включаемся в войну по своей воле, а не потому, что хотим примкнуть к победителю.