Текст книги "Ледяная война (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

– Нет, Егор Иванович, я понимаю, что Аляска будет ключом к тому, чтобы было наше господство на севере Тихого океана. Но зачем она нам нужна, коли там одни льдины и прокормить будет нельзя ни людей, ни скотину. Убыточно же! Ты сам меня учишь тому, что всегда нужно смотреть за прибылью, и даже если война, то она также должна быть с доходом, – сказал Пётр Алексеевич и пристально стал рассматривать меня.

– Золото… Земляное масло, которое нынче не особо нужно, но придёт то время, когда оно понадобится. Его там также много. Соболя, их там столь много, что под ногами путаются… – я усмехнулся. – А кто ещё там должен быть, о какой морской зверюшке я рассказывал тебе ещё раньше, мех у которой самый прочный, и теплый, который только есть на земле?

– Там много морских бобров, этих… каланов? – догадался Пётр Алексеевич.

Я кивнул, потом потратил ещё некоторое время, чтобы мы разобрали некоторые ошибки нашего затянувшегося задания, ещё раз увещевал государя, что распространяться по поводу тех тайн, которые я ему рассказываю, не стоит. А потом отправил царя на следующее занятие.

Когда я воевал, не то чтобы прекратилось воспитание и образование государя, но он стал чуть чаще пропускать занятия, чего при мне никогда не было. И не то, чтобы боится меня Пётр Алексеевич, как своего наставника, хотя бывают такие моменты, когда я не прочь был бы царя отхлестать розгой по его заду, потому как ну невыносимо уже…

Но я всегда стараюсь его заинтересовывать, чтобы урок не был каким-то сухим. Вот и этого нового учителя из Могилёва, Бруцкевича, обнаружил. Очень он любит биологию и в целом неплохо образован, закончил иезуитский Виленский коллегиум, а потом ещё и учился в Пражском университете. Но провославный. Новый патриарх имел особливую беседу с Бруцкевичем, признал того годным.

Да, есть опасность, что это один из засланцев иезуитов, должны же они кого-то прислать, чтобы контролировать меня и в целом быть рядом с государем. Но Алоиз проходит проверку, пока ничего за ним плохого не было обнаружено. А вот то, что он действительно умеет подать урок так интересно, что и я заслушиваюсь, – это талант, который нельзя зарывать в землю. И подобных учителей в России просто ещё нет, ну, разве что, я.

Так что государь отправился на очередной урок, а у меня была по плану тренировка. Тренировался с особой ротой стражи Тайной канцелярии его величества царя Петра Алексеевича. Вот так мощно и длинно называется то, что я бы назвал просто диверсантами или спецназом.

Однако получилось легализовать всех тех бойцов, которые обучаются у меня в усадьбе, а теперь ещё они используют для разнообразия полигоны и полосы препятствий военного городка в Преображенском и в Семёновском.

Между прочим, как и в иной реальности, и здесь уже не я повлиял, а это было решение Фёдора Юрьевича Ромодановского, формируемая гвардия русского государя разделилась на два полка, вернее, уже на две дивизии.

Сейчас так выходит, что синие – семёновцы – имеют штат в три с половиной тысячи солдат и офицеров; в свою очередь непосредственно преображенцев чуть более четырёх тысяч. Но это считается с теми, кто по умолчанию был разделён, но всё ещё находится на войне.

И сейчас одномоментно в Преображенском, Семёновском, и, если уже учитывать все, то и в моей усадьбе, тренируются и обучаются воинскому искусству более трёх тысяч человек. Это очень приличное количество. Учитывая и то, что продолжают проходить, так сказать, «переквалификацию» стрелецкие подразделения.

Здесь всё намного сложнее, но благодаря тому, что стрельцов сейчас никто силой не гонит, они переходят больше на ремесленную работу, сильного возмущения подобным преобразованием нет.

И так выходит, что стрелецкая корпорация, наше экономическое товарищество, имеет ведь ещё и миссию устойчивости государства. Мы, руководство этой корпорации, предоставляем многим стрельцам работу, стабильность, заработок. Если уж так случилось, что семьи стрелецкие голодают, то стрелецкое товарищество обязательно помогает зерном или мясом.

И разве кто-нибудь пойдёт бунтовать против царя, за Софью Алексеевну, да хоть бы за кого, если на это не будет согласия стрелецкой корпорации? Да нет, стрельцы теперь максимально тянутся к нашему экономическому товариществу.

Вот и выходит, что на предприятиях не такой уж и большой дефицит кадров, несмотря на то, что мануфактуры строятся и возникает буквально каждый месяц новая, и этот процесс вроде бы как даже ускорился.

Но идут работать либо те, кто плохо приспособлен к службе, а его родители были стрельцами, и так уж уготовано, что и дитю нужно быть таковым. Либо же идёт более зрелая поросль стрелецкая, которой уже невмоготу ходить новым строем, как говорят многие, «бегать походами», имея в виду новые требования быстрых переходов.

Вот и выходит, что стрелецкое войско, которое составляло основу русской военной мощи ещё три года назад, сейчас уже таковым не является. Сейчас стрелецких подразделений меньше, чем всех остальных войск вместе взятых.

Причём, если мы возьмём соотношение в Москве, то стрельцов-то и осталось всего чуть больше пяти тысяч. А все остальные либо уже приписаны к линейным пехотным полкам, либо вот такой вот новый род войск у нас появился. Еще бы реорганизовать городовых казаков в милицию.

Так что бунтовать некому. И, может, единственное, о чём можно в данном случае сожалеть, что великий художник не напишет великую картину «Утро после стрелецкой казни». Надеюсь, что в этой истории, у этой России, будет куда как больше поводов для героических полотен, чем трагических. Вот пусть бы кто-нибудь нарисовал картину о наших приключениях в Стамбуле.

Между прочим… А продвину я эту идею, чтобы немного приукрасил какими-нибудь эскизами, царевичу Ивану Алексеевичу. А то он только лишь иконы рисует, а было бы неплохо, чтобы прославился уже и полотнищами мирскими.

Я же вижу, что у него даже не талант, у него дар, который нужно воплощать во многое, не только в иконы, в России сейчас становится высокохудожественным.

Глава 10

Москва.

12 марта 1684 года.

Заключение перемирия с османами было встречено в Москве неоднозначно. Оказывается, что были в России те, кто считал, что, раз уж мы бьём и татар, и османов, так бить их нужно везде, где только увидишь. И не сказать, что ситуация не выглядела именно так. Просто многие, да абсолютное большинство, не считали деньги, не анализировали международную обстановку.

Удивительным и несколько лестным было для меня то, что во время прений на Боярской Думе не было тех бояр, которые не обращали бы на меня свой взор. Мол, что же я скажу по этому поводу.

Но я не говорил конкретно. Пока что отделывался общими фразами, что, мол, это временно и нам нужно иметь в виду, что, даже если бы мы заключили с Османской империей мирное соглашение, даже установили бы сроки хоть в пятьдесят лет, хоть сто, всё равно война достаточно в скором времени должна будет разразиться.

А как иначе, если проблемы между государствами никуда не ушли? И что турки, заключая с нами перемирие, берут лишь только передышку, чтобы иметь возможность отбиться от христианского мира. Но и мы должны поступать так. Только национальные интересы, и больше ничего.

Час, не меньше споров и никакого решения.

– Скажи свое слово! Ты воевал с татарвой рядом со мной. Многое говорил. Ты Вену освободил, – сказал Григорий Григорьевич Ромодановский.

Иные замолчали и уставились на меня.

– Спаси Христос, бояре, что слово дали мне, – говорил я, когда на очередном заседании Боярской думы мне, во многом молчавшему и старавшемуся не отсвечивать, официально дали слово.

Ждали, дабы я сказал своё экспертное мнение, которое так сильно захотели послушать бояре. Так что сработала моя тактика замалчивания: не дожидаясь от меня ставших не так давно обыденными выкриков и того, что я постоянно вмешиваюсь в обсуждение, предоставили отдельное слово. Может взять подобный прием себе на вооружение?

– Хотел бы обратить взоры ваши, достопочтенное боярство, на то, что турки сами сделали то, чтобы ослабиться. Они убили своего визиря. Кара Мустафа был ловок и смел. А нынче же… дал же Бог ему такое имя… Байбуртлу Кара Ибрагим-паша.

– Да уж… как его родичи-то выговаривают? – засмеялся боярин Шеин.

Я посмотрел на него с укоризной. Есть один вопрос к боярину. Похоже, что придется мне использовать свое влияние на государя, чтобы добиться своего.

Между тем я продолжал:

– И уверяю вас, что христиане одолеют турок. Тяжко будет, но одолеют, и даже без нашего более участия. Да, мы и без того помогли цесарскому императору так, на что он никогда бы не мог рассчитывать на большее, показали себя Европе, что не лыком шиты, – я оглядел всех присутствующих, чуть правее, где на троне ёрзал Пётр Алексеевич.

Нервничал, пребывал в нетерпении, но уже не так он вёл себя, как год назад. Почти что высиживал все боярские заседания чинно и не бегал по Грановитой палате, заставляя головы боярские кружиться, отслеживая своими взглядами непоседливого царя.

– Перемирие – добро. Время сие и нам нужно взять для того, дабы укрепиться. Три, а то и пять лет нам воевать с туркой нет никакого резона. Но Крым, коли уж мы оттуда решили не уходить, повинны сделать такой крепостью, чтобы турки уж точно его не отбили. А почему так – вот вам моё слово, написанное на бумаге, – сказал я.

Потом подошёл к сидящим в углу трём писарям, которые неизменно записывали каждое сказанное на Боярской Думе слово. Они же отвечали и за быстрое составление документов, если бы этого требовали прямо во время заседаний. Взял стопку бумаг, передал её одному из писарей, кивнул головой.

Тут же каждому из бояр в руки давалась бумага с проектом, я бы сказал, со скелетом рыбы, как нам укрепить Крым и подходы к нему.

Пусть всего лишь были исписаны с одной и другой стороны листа, не много, не многотомный труд. Но то, что я предлагал сделать, требовало огромных денег, усилий, инженерных кадров.

Я выждал время, пока хмурые бояре, разглаживая бороды, которые ещё не стрижёт государь и даже не помышляет об этом, вчитывались в тексты. Хорошо, что хоть все были грамотными.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся Матвеев. – Мы тут с вами, бояре, давеча решали, куда деньги подевать, что наполняют казну державную. А вот Егор Иванович уже давно всё придумал за нас. Придумал и молчит. Кабы сделать всё то, что написано здесь, то нужно не менее миллиона ефимков. Где же подобное найти?

Хотелось сказать, чтобы Матвеев не особо скромничал, да, может быть, и поведал уже всему народу, а не только лишь государю, что есть в России ещё одна кубышка, куда он собирает деньги, так, как было сказано, на «чёрный, неурожайный год». Именно туда стекались многие трофеи, которые были отданы не казакам, не пошли в мою личную казну или на развитие русской торгово-промышленной компании. Это те деньги, что были отданы государству.

Миллиона там может и не быть, хотя, если честно, скрупулёзно я не подсчитывал. Да это было и невозможно. Но полмиллиона быть обязано.

– А как без того, чтобы взять крепости и наладить их, чтобы выстроить их так, чтобы ни один десант с моря не был нам опасен? Перекоп нужно перестроить, ещё гляди и османы придут со всем своим воинством, и остановить их можно будет только на Перекопе. А обучение и содержание многих полков, которые должны будут быть постоянно в Крыму… – я вновь оглядел всех присутствующих, – Так что, бояре, взяли мы ляльку, Крым, то нужно нынче платить няньке, – вооружаться и строить крепости. И флот!

– В Крыму у нас уже есть двадцать две галеры, один фрегат и один линейный корабль, – словно бы похвалился Григорий Григорьевич Ромодановский.

– Мало! – сказал я.

– В Воронеже заложены ещё галеры, – сказал государь.

Вот ему говорить слово «мало» было бы не особо с руки. И вовсе не хотелось перечить государю. Но истина немного, но дороже.

– Супротив всего османского флота, пусть даже мы немного его и пожгли в Константинополе, не выдюжим. Казаков привлекать надо, ещё и запорожцев, кабы на галерах они были, да иноземцев, чтобы служили на парусных кораблях, которые иноземцам же и строить нужно там, прямо в Крыму, – сказал я.

– Так Григорий Григорьевич сказал, что леса в Крыму мало. Не построим тем лесом, – сказал боярин Трубецкой, при этом посматривая на фельдмаршала Ромодановского, явно ища в нём поддержки.

Трубецкие все никак не приклеятся к какой-нибудь партии, как маятник от одних к другим, без толку. Вот, видимо, очередная попытка вновь примкнуть к фракции Ромодановские-Матвеев?

– Лес сплавлять можно по Дону и по Днепру. В верховьях Дона, у Воронежа, дубы есть. Там же мы уже второй год лес сушим. Вот его и стоит брать на парусные корабли. А за последнее время, как я знаю, в Немецкой слободе и под Новгородом, в строящейся там немецкой конторе, есть корабелы, которые пока сидят без дела, и что их никак не отправляют в Архангельск на верфи. С чего у нас пропадают люди умелые? Пусть делом занимаются! – сказал я.

Сказал, но не акцентировал внимание на том, кто же в этом во всём виноват, что простаивают видные специалисты. А ведь Фёдор Юрьевич Ромодановский сейчас отвечал за иноземных работников. Он должен был их оперативно распределять их по рабочим местам и на службу.

Так вышло, что после той ревизии Немецкой слободы, которую устроили люди Игната, получилось выявить немало работников, которые занимаются уж точно не своим делом.

Как можно было допустить то, что прямо на моих мельницах работают, пусть не сказать, что за гроши, но явно не за те деньги, которых могут быть достойны, два корабела? Это курляндцы, которые, когда курляндская морская экспансия закончилась, получили от своих дедов профессию, но за неимением других рабочих мест, а в той же Голландии им не устроиться, прибыли в Россию. И здесь вынужденно работают там, где можно хоть как-то прокормиться. Флот же мы и не строим.

Более того, как я уже точно знал: можно из Курляндии немного, но набрать из стариков или людей ещё относительно не старых целые корабельные команды. Курляндцы, ещё не сказать, чтобы сильно давно бороздившие мировые океаны, имевшие свои колонии в Америке, свернули программу очень резко. Кто-то пошёл служить на датский флот, иные подались к шведам, ну а многие остались без дела.

– Флотоводцев у нас нету, – сказал Пётр, сокрушаясь.

У него ещё не было той тяги к флоту, которая присуща была русскому императору в иной реальности. Но мечты о морских путешествиях и о том, что русские корабли громят европейские эскадры, у Петра появились. И не без моей помощи. Немало я на своих уроках уделял внимания морскому делу, насколько я вообще его понимаю.

Немного, может, и понимаю. И уже сейчас на озере близ Кукуя – экспериментальная верфь, небольшая, и не для того, чтобы там появлялось множество кораблей. А такая, чтобы экспериментировать, чтобы понять, а насколько всё-таки имеет место разница между нынешним ремеслом кораблестроения и, допустим, второй половиной следующего века.

Хотел попробовать знания, которые были получены мной, будучи ещё подростком, когда я сконструировал, пусть всего лишь две модели линейных кораблей, но всё-таки для этого пришлось немало чего изучить и послушать увлечённого руководителя кружка корабельного моделирования.

– Не будет у нас стольких денег. Только казна немного наполнилась, чтобы её вновь выгребать? – сказал Матвеев, глядя на Петра Алексеевича.

Как на третейского судью и я смотрел на малолетнего государя. Но он молчал. Из чего у меня сложилось мнение, что Матвеев несколько опередил меня и, понимая, что именно я могу предлагать, влил нужную для него и для самого боярина Артамона Сергеевича Матвеева, идею, что казна должна быть постоянно наполненной.

А вот я считаю, что деньги, которые не работают на государство, – это мертвые деньги. А тот, кто допускает это – преступник. Нам не клады нужны, а развитие. По крайней мере тогда, когда ещё нет бумажных денег и не нужно их поддерживать каким-то золотовалютным запасом. Хотя те же самые бумажные деньги при грамотном их устройстве могут обеспечиваться и промышленностью, производимыми товарами, на которые можно будет потратить деньги.

Как это постоянно происходит на заседаниях Боярской Думы, серьёзные вопросы, если они поднимаются на одном заседании, никогда на нём же не решаются. Боярам нужно долгое время, чтобы обдумать решение, посоветоваться друг с другом, не один день попьянствовать, да в хмельном угаре высказать своё отношение по тому или иному вопросу. И только потом что-то может приниматься.

И вот поэтому, даже несмотря на то, что и сам являюсь боярином и как бы не должен любить самодержавие, но жду, когда всё же Пётр Алексеевич в полную силу встанет. Скорость принятия решения – это главное преимущество самодержавной формы правления, которое необходимо использовать по полной.

Предыдущее заседание Боярской думы было месяц назад. В апреле. А сейчас был май, и я, как белка в колесе, мотался от одного нужного дела к другому, прекрасно понимая, что невозможно всё успеть, чем давал какие-то советы.

Жаль, что пока что истинных кулибиных выявить не получилось. И у нас даже застопорилось станкостроение: не получается у меня придумать ни более производительные станки для нарезки стволов, ни ткацкого станка.

Вот, собирал команды, мотивировал деньгами, своего рода шарашкины конторы. Так что прохлаждаться нет причин. А еще и эта свадьба… Мероприятие вселенского масштаба.

Ну отказались бы и государь и Софья, Матвеев, многие другие приглашенные на празднование венчания соей сестры Марфы. Так нет, будут все.

* * *

Москва.

16 апреля 1684 года.

Четвёртый тайши калмыцкого народа Аюка и хан всех ногайцев, по совместительству еще и мой тесть, Ногай-хан, стояли перед троном русского государя, пусть и незначительно, не согнувшись в три погибели, но лишь склоняя головы перед правителем России, русским цезарем, возможным будущим русским императором. Но главное, что они склонились.

Присяга, для которой собрался весь честной народ, и даже в полном составе Боярская Дума, в том числе и я, прозвучала. Дело сделано. И очередной шаг к величию России был сделан.

– Отныне и на века калмыцкий народ и ногайский народ стали частью России, – вещал заученный текст государь Пётр Алексеевич. – Правители этих двух народов будут признаваться в державе моей как светлейшие князья, иные ханы и беи получат равнозначные их прежним чины и титулы. Создадутся советы для решения всех вопросов, что могут возникнуть между нами.

Торжественный и важный момент. Да, конечно же, были договорённости и раньше. Но вот так, официально, с подписью документов, нет, не было такого.

Теперь нужно еще и думать о том, как включить с систему вооруженных сил России этих воинов. Тайши калмыков обещал, что если Петр призовет, что приведет собой никак не меньше двадцати тысяч воинов. Тесть мой раздухарился, видимо, не хотел, чтобы его посчитали слабейшим за калмыков, так же двадцать тысяч пообещал. Где только возьмет? А за слова нужно будет отвечать.

Но это, несомненно, усиление. В одночасье получить пусть тридцать тысяч иррегулярной кавалерии – многого стоит. А ведь еще и башкиры есть, которых так же можно и нужно привлекать к боевым действиям. Этих, так и больше остальных, а то знаю я, как башкиры бунтовали в следующем веке. Итого выходит, что при необходимости и с нужной степени организации до пятидесяти тысяч конных усиливают нашу армию. Много, очень много.

Не скажу, что военное взаимодействие с теми же ногайцами прошло без сучка и задоринки, без пререканий и хоть каких-то конфликтов, но всё же оно состоялось. И я этому свидетель, так как использовал ногайцев в отчаянном рейде к Вене как полноценную боевую единицу.

Степь вздрогнула и заволновалась. Все взоры кочевников западных степей направлены на Россию, показавшую свою мощь. Всё же Крымское ханство, которое свою власть распространяло не только на сам полуостров Крым, но и на Причерноморье, частично Дикое поле, буджакские степи, Кубань и частью даже Северный Кавказ, прекратило своё существование.

По сути, это как отрезать у химеры, которую собой представляла степь, главную опорную конечность. Существо еще может жить, но полноценно двигаться, успешно атаковать – вряд ли. В какой-то другой период истории эта конечность отросла бы. Потому что свято место пусто не бывает, и в Крым хлынули бы потоки других степняков, чтобы занять более выгодные пастбища. Но не сейчас.

И дело не в том, что русские войска стали там прочно и никого не пустят. На самом деле, не так уж и много осталось в Крыму наших войск. Григорий Григорьевич Ромодановский привёл на ротацию большую даже часть всего воинства. Степь – это всегда клубок противоречий, взаимных обид, вечных войн. И вот – появился главный судья и хозяин, Россия.

Сложно там все, но работа продолжается. И уже есть немало крымско-татарских отрядов, которые поняли, что с русскими лучше дружить. Тем более, что, когда вернулись те крымцы, которые дали присягу мне под Веной, они превратились в настоящих чистильщиков полуострова.

Там происходили такие кровавые события, что стоило бы даже и повлиять, прекратить. Прямой геноцид крымского народа, который осуществляется при этом самими крымцами, лишь частично армянами, готами, греками, караимами.

Россия выступает словно бы арбитром, не давая возможности и вовсе уйти в хаос. Да, я бы эту политику назвал управляемым хаосом, что-то вроде того, что американцы делали в покинутом мной будущем.

Так что, когда эта опора западной части Великой степи рухнула, начали разваливаться многие союзы, личные договорённости с крымскими ханами.

И вот уже почти все ногайцы присягают русскому государю, а мой тесть, несмотря на то, что стоит сейчас со склонённой головой, властно потирает руки. Думал ли он ещё полтора года назад, что сможет объединить под своей рукой народ? Вряд ли. Но вряд ли и то, что он поймёт, что причиной его успеха стал я.

Нужные слова прозвучали, народ пошёл на царский пир. Некоторое участие в его подготовке принимал даже я. Как минимум, через внушение государю настоял на том, чтобы был отдельный стол для калмыков и отдельный стол для ногайцев. Нужно было никого не обидеть, особенно мусульман, например, наличием на столах свинины и алкоголя.

– А я думаю, что скорее, князь, что тесть твой прибыл повидать свою дочь и на свадьбу твоей сестры пришёл, чем ко мне. И присягу дал, – усмехнулся Пётр Алексеевич.

В отличие от прежних русских государей, Пётр ходил между столами, неизменно держал в руках наполненный клюквенным морсом золотой, с богатыми каменьями, кубок и пригублял полезный напиток с разными знатными людьми, приглашёнными на пир.

В этот раз Пётр Алексеевич даже настаивал на том, чтобы ему подали вина. А то как-то получается, что он не полноправный государь, но мальчишка, с которым якобы не будут разговаривать даже степняки, ибо чего говорить с мальцом.

Аргумент был не из последних. Если бы только мне не удалось привести свои доводы, основанные на том, что русское государство может уронить своё лицо, если с непривычки он начнёт употреблять горячительные напитки. И вот тогда будет куда как более стыдно и неправильно с дипломатической точки зрения.

– Доволен, князь, что я вновь клюкву пью? – недовольным голосом сказал Петр.

– Государь, Ваше Величество, вы вновь меня называете князем, хотя ещё недавно был лишь только графом. Так кто я? – усмехнувшись, спросил я.

При этом краем зрения заметил, что многие взгляды обращены к нам с Петром. Все заметили, что мы стоим чуть в стороне и вдвоём общаемся, причём непринуждённо, словно были и равные.

– Теперь, когда твой тесть стал моим подданным, но при этом светлейшим князем, ты тоже можешь быть князем, – развёл руками молодой государь, продолжавший расти и уже скоро должен был быть ростом с меня, к слову, далеко не низкого человека.

Я лишь пожал плечами и сказал о том, что, если будет так угодно моему монарху, то, конечно же, я подчинюсь. С одной стороны, титул князя был всё же выше, чем графа. Но то, что я был первым русским, которого наделил государь графским титулом, тоже предоставляло свои преимущества. Таким образом он меня определил в свою элиту, личную когорту сподвижников. Может, когда-то кто-то назовёт этих людей, нас, птенцами гнезда Петрова.

Царь покинул меня, пошёл разговаривать с другими. И на очереди был Матвеев. Стоял в стороне, негодовал, что не он постоянно рядом с государем, что государь практически во всеуслышание сказал, что в особой опеке особенно на пиру он не нуждается.

Уж не знаю, но складывается такое ощущение, что Матвеев может задумать в ближайшее время какую-нибудь каверзу, если и не крамолу. Постепенно, как это внешне выглядит, Артамон Сергеевич теряет свои позиции.

Вот вернулся Прозоровский с заключённым перемирием с османами. И сходу возглавил оппозиционную партию. Да, союз Ромодановских и Матвеева всё ещё силён, но теперь он, скорее, держится на признательности государя и части бояр за успешные военные кампании.

А я пока попытался взять какую-то срединную позицию, своего рода быть третьей силой, вокруг которой думал собрать всё боярское болото, кто не смог примкнуть ни к одной из сильных группировок, чтобы иметь решающий голос при спорах двух сильных кланов.

Политика, подковёрные игры – никто этого не отменял, и, если уж я сел за стол и разложил карты, то должен сыграть как положено, а не мнить себя тем, кто сможет остаться вне всех этих интриг.

Заметив, что русский главнокомандующий, фельдмаршал Ромодановский, направился ко мне, но его вдруг перехватили на полпути и увлекли каким-то разговором, я подошёл к женскому столу.

Да, впервые на подобное пиршество были приглашены женщины. Причём Пётр даже регламентировал наряды. И нет, глубокими декольте здесь никто не сверкал, напротив, женские платья были относительно строгими. Относительно европейских, конечно. Но не бесформенными мешками висели наряды на женщинах.

Здесь и моя супруга, которая, как мне показалось, даже задавала тон в моде. Её платье, выполненное вроде бы и в русском стиле, но я бы сказал, что оно, скорее, стилизовано под русские или византийские наряды, но приталено.

Долго Аннушка наряд себе шила. Причём европейских женских платьев у жены было уже немало, с десяток-то точно. Нужно что-то переходное.

Тут же, рядом с Анной, и по правую руку от государя, возглавляя женский стол, сидела Наталья Кирилловна. Была и Софья Алексеевна. И другие жёны далеко не всех бояр.

Пётр не настаивал на том, чтобы все его близкие люди привели своих жён на этот праздник. Своего рода это была проверка, посмотреть, кто вообще готов выводить своих супруг из терема и принять участие в эмансипации женщин.

Пир не длился долго. Запойной вечеринки не вышло. Да и, бояре разбредались по своим московским усадьбам, чтобы там продолжить возлияния, уже не стесняясь, употребляя многие напитки, в том числе и все те, что были изготовлены на моём винокуренном заводе.

– Такого в Кремле еще не было, – сказала Аннушка, когда мы возвращались с приема.

– Это точно… – задумчиво отвечал я.

– А ты разве же не знал, что Глеб влюблен и уже покрестил одну… Рыжую? С чего ты за него Параску отдавать… Или не думал? Может ты сам хотел…

И вот под такие причитания и фантазии жены я думал о том, как сделать Россию великой.