Текст книги "Ледяная война (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

Москва.

17 декабря 1683 года.

Чувствую себя каким-то партийным работником, который ездит по различным предприятиям и участвует во всех партсобраниях. Казалось бы, дело необходимое и нужное, но что-то меня всё это напрягает – эта бесконечная череда встреч, докладов, споров, уговоров.

Хотя сейчас, находясь на собрании Стрелецкого торгово-промышленного товарищества, я прекрасно осознаю всю важность того, что уже сделано, и понимаю, насколько необходим нам стратегический план развития. Так что как бы не было затянуто собрание, нужно говорить и много. Когда еще получится встретиться. Тут с одного моего поместья пол Калугой нужно добираться не один день, поездов нет, самолеты – сам удивляюсь – не летают.

Доклады прозвучали, я взял слово.

– Нынче предлагаю переименовать, наделить иным именем наше с вами собрание, – произнёс я, оглядывая присутствующих. – Мнение моё таково: не токмо стрельцы нынче участвуют в нашем товариществе, но и многие иные. Вот, господина Антуфьева, Никиту Демидовича, нынче приняли, – и я указал на левую сторону стола.

Промышленник Антуфьев приподнялся и отвесил поклон всему честному люду. Стрельцы – а скорее уже не стрельцы, а промышленники – закивали головами, оценив такой жест. Демидовича все считали заносчивым, гонорливым выскочкой, но при этом – человеком дела. Если он поклонился, то это тут же было оценено и приято приемлемым. Вот так и нужно, чтобы поклон человека ценился.

Долго мне пришлось общаться с этим промышленником, который в реальности получил фамилию Демидов и стал родоначальником великой династии промышленников. Запустив два завода буквально недавно и готовясь запустить ещё три – и все на Урале, – Антуфьев было дело возомнил себя небожителем.

Приехал с Урала весь в шелках да в соболях и давай сорить деньгами в Москве и в Немецкой слободе. Особенно в Немецкой слободе, где он и немцев зазывал, поил их и одновременно рекрутировал к себе на службу.

«Немчура, собирайся вся и подавайся ко мне на Урал! Будешь там как сыр в масле кататься, ничего не делать, только лишь смотреть, как выплавляется русское железо и чугун!» – так, по слухам, он говорил, размахивая кошельком.

Ну да, конечно… Главное ведь – завлечь немцев, чтобы они составили рабочее ядро на заводах. А уже то, что они оттуда могут и не вернуться – ни к себе на родину, ни даже в Москву, – об этом, конечно же, Антуфьев умалчивал.

Мало того, он ещё решил, что имеет право переманивать людей с наших железоделательных мануфактур в Москве. И узнал я об этом только тогда, как мой брат Степан пришёл жаловаться уже от всего стрелецкого сообщества: мол, Антуфьев обещает вдвое больше денег, жильё и сразу двух баб подарить тому доброму мастеру, который поедет с ним на Урал. Подарок в две бабы был оценен особенно. Православные, мля.

Так что одновременно Антуфьева и уважали – ведь немыслимое дело: уже два завода имеет и скоро будет иметь больше, возвысился неимоверно, да и сам государь ему шапку свою соболиную на голову надел. Но с другой стороны, любое сообщество не терпит подобных выскочек.

Так что я работаю над тем, чтобы, и Антуфьева немного придержать, сбить с него спесивость, наладить взаимодействие между другими промышленниками, чтобы не было разобщённости, а была бы общая цель.

– Так что, други мои, назовёмся мы Русской торгово-промышленной компанией? – спросил я, обводя взглядом зал.

Вопрос, безусловно, был важен. И теперь Стрелецкая корпорация перестала существовать как замкнутая гильдия – и это означало, что её ядро уже не будет исключительно стрелецким. Напротив, новое название открывало путь для других промышленников.

Мы согласились включать новых членов, устанавливая, во‑первых, имущественный ценз, а во‑вторых, оставляя этот вопрос на рассмотрение специальной Исполнительной Избы – органа, который будет функционировать постоянно и решать многие вопросы: от жилищно‑бытовых до промышленных, а также разбирать споры между самими ремесленниками.

А после был основной доклад Собакина. Нудный, с цифрами, с примерами, с бесконечными таблицами и выкладками. Такой нужный, но до крайности скучный. А люди-то уже на третьем часу заседания ждали, когда их пригласят к столам. Ведь накрыты были такие пиршества, что у некоторых не мозг работал, а лишь было обильное слюновыделение – невольное, неудержимое, почти животное предвкушение.

Для меня, человека, который уже был знаком со всеми цифрами, да и помогал составлять Собакину доклад, главное было то, сколько в итоге за последний год получилось заработать. Цифра в 335 000 рублей казалась астрономической, невозможной. Как только она прозвучала в зале заседания, проходившего в моей московской усадьбе – которую я отдал под нужды корпорации, – все ахнули.

Это как сказать, что фирма, открывшаяся два года назад вдруг заработала миллиард долларов. Да чего уж там… сильно больше. Немыслимо.

На секундочку: бюджет Российской империи – а такого понятия хоть пока ещё и не введено, но Матвеев потрудился и посчитал примерную прибыль всего государства – составляет 1 720 000 рублей. Тоже, между прочим, не такая уж и маленькая сумма по нынешним временам. Так что вклад в общее дело, в строительство новой России, Стрелецкая корпорация – ныне уже именуемая Русской – вносит существенный.

Если уж по цифрам, то получилось выяснить бюджет Федора Алексеевича, то есть два года назад который был. И он составлял миллион двести тысяч рублей. Вот… Приятный рост, очень. Хотя в конце правления Петра Великого, как я это знаю, бюджет Российской империи составлял более семи миллионов рублей.

Задача: нужно за пятилетку постараться приблизиться к показателю империи. Тем более, что у нас и податного население уже прибавилось и технологии есть и война, весьма прибыльная во всех смыслах, случилась. Так что вполне реально.

Ну а потом начался пир. На еду всего было потрачено шестьсот пятьдесят рублей, чтобы накормить, считай, три сотни человек. И это немало – я имею в виду потраченную сумму денег.

Были тут и балыки и свиньи на вертелах, варенная говядина, много ее, баранина с большим количеством специй, каши, осетра, икра красная, черная… с заморской, баклажанной не стали извращаться. Достойно, учитывая пиво из Немецкой слободы, свежесваренное, мед…

– Ну что, господа, не знаю, как примет Боярская Дума, но я, будучи уже боярином, внесу на рассмотрение вопрос о том, чтобы всех тех людей, чей годовой оборот составляет пятьдесят тысяч рублей и более, наделять отличительными знаками и подавать списком на рассмотрение государю – дабы он жаловал их дворянством, – обрадовал я узкий круг людей, главных промышленников нашей корпорации. – Пятьдесят тысяч – личное дворянство, сто тысяч – потомственное.

Рады, ибо каждый хотел стать дворянином – это сулило дополнительные возможности. И даже не задумывались пока о том, что купец или промышленник может получить устойчивый оборот в пятьдесят тысяч рублей в год ну только что если у него будет не мастерская ремесленника, а мануфактуры, фабрики, заводы, свои корабли для торговли. Ну и моря, где можно ходить на этих кораблях.

Но я решил добавить еще одну ложку дёгтя:

– Только мы все ведать обязаны: наказ государев к лету сладить 15 000 фузей и 7 000 винтовок с нас никто не отменял. И пушки… Пушкарский приказ приготовит прожект пушки, нам ее отливать, без украшательств, токмо пушка, много пушек

Лица помрачнели. Особенно расстроился мой брат, Степан Иванович. Ведь большинство винтовок приходилось на его производство, а он точно не мог столько изготовить в срок.

– Никита Демидович, – обратился я к Антуфьеву, – с тебя 3 000 винтовок, а ещё к ним – как бы было заводское – 100 000 пуль новых.

Тот как раз жевал кусок мяса – так и поперхнулся, начал кашлять.

– А нечего прохлаждаться на Урале! Раз два завода поставлены, железо льётся – это хорошо. Однако нужно ещё и оружие создавать. Воевать России придётся много. И от нашей с вами работы зависит то, сколь стрельцов и полков нового строя останутся в живых, – предельно серьёзно сказал я. – От заводчика жизни зависят!

Я взял бокал с вином и практически залпом его осушил. Настроение сегодня было какое‑то игривое. Наверное, это в некотором роде эйфория от того, что детище, которое ещё менее чем два года тому назад казалось невозможным, не только состоялось, но и играет виднейшую роль в России.

Правда, мне надо будет постепенно, но всё‑таки отходить от дел. Останусь, конечно, как соучредитель. Глупо было бы отказываться от этого. Я заработал в этом году на всех сделках, не принимая непосредственного участия – и не беря в расчёт высокую прибыльность оружейных мануфактур моего брата – 63 000 рублей.

Эта сумма такая, что я всерьёз задумываюсь над тем, как бы вложить как минимум половину из неё в строительство новых кораблей. Понимаю, что море и Россия пока – понятия весьма отдалённые. Конечно, Черноморский флот нужно строить, но там торговать не с кем, если проливы в руках турок. А я все больше мыслю в расчёте на Балтику.

По весне, когда голландцы и англичане хлынут в Архангельск, я обязательно встречусь с ними и переговорю о том, как можно построить либо на английских, либо на голландских верфях – или на всех сразу – три фрегата.

К сожалению, я уже знал, что построить с нуля линейные корабли ни англичане, ни голландцы не согласятся. Это и у них товар сильно штучный. А покупать откровенное старьё, которое и года не проплавает, – тоже выход из положения, но лишь в случае острой необходимости именно в году покупки, чтобы потом их утилизировать. Забивать гвозди микроскопом – не дело. Но если под рукой ни молотка, ни топора, то и дорогущий оптический прибор пригодится.

Выпил… Выпил… Разговор уже шел плавный, по делу, про бизнес, но как-то без напряга. И я решил так сказать «закинуть удочку». Рановато пока об этом думать в практической плоскости, а вот на перспективу…

– Друзья, подумайте над всем, что я говорил вам ранее. Нам нужна Америка. Найдете каких корабелов, людей смышлёных, отчаянных, как были у Семёна Дежнёва, – нужно нам в Аляску. Кто первый туда вступит, того и меха будут. Озолотимся, что и сами в мехах ходить будем из золота есть станем. И России прибыток на том, – сказал я.

– Говаривал ты уже об этом. Да сам же, боярин сказывал, что пока с Китаем не решится, не выстоит пока Албазин и договор не заключится, на Дальний Восток нет ходу, – сказал Антуфьев.

– Так и есть, токмо…

И тут в большом амбаре, где проходил пир, послышалась возня.

– Бах! – прозвучал выстрел.

Рядом со мной тут же оказались пятеро телохранителей. Словно бы из ниоткуда возникли, как и должно быть. Они мгновенно закрыли меня щитом из собственных тел, а один рукой ударил по плечу так, что я и сам непроизвольно присел, а он навис надо мной. Хорошо сработали, правильно. Пусть мне, охраняемому объекту не комфортно, но это я уже как-то переживу. Как и то, что могут сказать обо мне, что мол испугался. Ну так – вперед, еще одну дуэль устроим. Докторам на радость, они же с таких идиотов кормятся, залечивая ранения задорого.

Но что же произошло? Больше стрельбы не было. Да и возня прекратилась.

– Ваше превосходительство, не соизволите ли выйти? – обратился ко мне Глеб. – Более опасности нет.

Конечно же, я соизволил выйти, причем не только из-под «навеса» из телохранителей, но и амбар, где был пир, покинул. И прямо у входа, мордой в алый от крови снег, лежали двое.

Я подошёл к одному из них и, намотав волосы на кулак, поднял бандита. Нужно было понять, что произошло, посмотреть в глаза убийце. Скорее всего, очередное покушение на меня.

Лицо преступника было разбито в кровь, но я узнал его. Черты лица… Он был очень похож на своего отца.

– Ты? Ты хотел убить меня? – несколько растерялся я.

– Бесовские игры устраиваешь в доме отца моего. Кланяешься латинянскому всему, да протестантскому. Не я, так иные придут за душой твоей черной, – сказал Андрей Иванович Хованский.

Да, это был сын Ивана Хованского, усадьбу которого, если уж так по‑честному говорить, я захватил. Но это был мой приз за то, что бунт подавил.

– Ты оставил свой пост в Астрахани? – спросил я очевидные вещи. – Ты бесчестный… Тать!

Конечно, если он здесь, значит, пост Второго воеводы Астрахани нынче пустует. Но было интересно, кто же сообщник. Этого я не знал. Скорее всего, какой‑то из сподвижников Хованских.

– В Следственную комиссию их! – распорядился я.

А сам подумал, что было бы уже неплохо объединить Тайную канцелярию, так еще и не сформированную и Следственную комиссию. Так, как это и планировалось мною сделать. По сути, Следственная комиссия – это орган следствия, пока что одновременно и суда. Ну а Тайная канцелярия – это оперативная работа, разведка, контрразведка.

– Глеб, всем стражникам, кто заметил, обезвредил и прикрывал меня, – по пятьдесят рублей жалую, – распорядился я.

Охрана моего тела – прибыльное дело. Радовались телохранители. Ну и на меня напала необычайная веселость, когда я возвращался обратно на пиршество. А ведь сработали ребята. Значит, не зря все эти тренировки, методики подготовки телохранителей из будущего, моё собственное видение, как это должно выглядеть. Всё было не зря.

И такое покушение – когда знатный человек может пройти в любое место, особенно туда, где пируют незнатные, склоняющие головы перед ним, – могло бы закончиться моим убийством. Но охрана сразу же вычислила угрозу, и я жив. Еще бы добились того, чтобы выстрел не прозвучал, даже если и в потолок.

Я не остался в усадьбе, как ни настаивал Собакин, который уже считал, что раз он управляющий всем нашим товариществом, то и хозяин моего же дома в Москве.

«Раз отдал под нужды общества, то пусть так и будет. А у меня есть где переночевать», – твердил я.

Так что я отправился вместе со своим братом в отчий дом, где мы, присоединившийся к нам дядька Никонор, продолжили возлияние. Да перешли уже на «мужские» напитки, на виски, или откровенную самогонку. До такой степени гуляли, что к полуночи лыка не вязали.

Ну а что? Иногда, может быть, раз в год можно себе позволить. Не для того, чтобы стресс снять, ибо алкоголь тут только усугубляет, не для веселья. А для… А вот просто так.

Как очутился в своей постели, даже и не знал. Есть вероятность, что хрупкая на вид, а на деле рука тяжёлая, жёнушка меня затащила туда. Просто не хотелось думать, что кто‑то другой это сделал, учитывая, что проснулся я голышом. А может, что‑то и было? Или кто-то был? Но где Анна тогда? И… это конечно может показаться немного сумасшествием, но женой не пахло. Я же чувствую ее присутствие.

В комнату вошла Прасковья.

– А ты что тут делаешь? – сказал я, натягивая одеяло на своё оголённое тело.

– Так барыня же велела присмотреть, когда вы уже… ну это… отойдёте от хмельного, – сказала девушка. – Я и принесла вас, я раздела. Я…

Я тут же стал осматривать простынь. Не случилось ли чего такого, о чём я буду сожалеть, нет ли красных пятен, свидетельствующих, что эта красотка добилась‑таки своего.

– Было что? – твёрдо спросил я.

– Не посмела. Бесы крутили голову, но я не посмела, – сказала она, поставила завтрак на стол и убежала.

Нет, всё‑таки нужно Параску от меня подальше держать. С ума сходит девка. Конечно, как и любому мужчине, мне нравится, что у меня есть такая преданная фанатка – смазливая красотка, на которую засматриваются все и каждый. Но я люблю свою жену. А к служанке пусть и отношусь несколько не так, как это принято. Но скорее, как к дальней родственнице, чья судьба не безразлична, но не так уж сильно занимает.

Лишь через полчаса, превозмогая похмелье, я всё‑таки сделал несколько упражнений, разгоняя кровь, когда пришла Аннушка.

– Параска созналась мне, что раздевала тебя и любовалась тобой. Отхлестала её по щекам, стервь, – сообщила мне жена.

Для общего антуража ей в руках не хватало скалки или сковородки – предметов, которыми она могла бы меня огреть. Но я оправдываться не стал. В конце концов, я же ни в чём не виноват. Ну, разве что в том, что напился до беспамятства – впервые во второй своей жизни.

– Что скажешь? Отправить её куда-нибудь в деревню? – Анна ждала моего решения.

– Сосватаю её за Глеба. Он офицер, будущее имеет, и на Параску зыркает, как тот кот на кошку, – сказал я, и было видно, что мой ответ жене понравился.

И нет, я не собираюсь во всём угождать своей суженой. Но если есть возможность избежать скандала и сложностей в семье, то почему бы этого не сделать? В другой момент, если бы у меня действительно был какой-нибудь адюльтер с Прасковьей… А так – девочка мне не нравится как женщина, но она нравится мне как младшая сестричка, участие в судьбе которой я бы хотел принимать – но только лишь в качестве наблюдателя и советчика.

– Дам ей доброе приданое. С обозу многое чего есть – что нужно либо продавать, либо вот так, в приданое кому дать, – сказала жена.

Она уже который месяц принимала деятельное участие в подготовке свадьбы моей сестры Марфы. Там дело шло к завершению, видимо, Аннушка искала новый «проект» для реализации, под названием «устрой жизнь и свадьбу Прасковье».

Женщины, которых я, как глава семьи, практически вывел из терема, из заточения, позволив проявлять инициативу и наделив определённой свободой, старались увлечься любым делом – а такое событие, как свадьба, для них было первоочередным.

– А ты сама почему не ночевала со мной? – пошёл я в атаку.

– У Алексея живот разболелся, над ним хлопотали, уже того и думали, что… – она запнулась, не решаясь произнести страшное.

– Не смей об этом даже думать! Лекаря Бергера вызвали?

– Да, отправила Алексашку за ним, – отвечала жена.

– Всё будет хорошо, – сказал я, обнимая жену.

Я всё ещё был обнажённым – не удосужился даже портки надеть, – и вдруг мой организм возжелал того, что обычно бывает у мужчин, как это ни странно, с похмелья. В прошлой жизни я читал одну статью, в которой объяснялось, почему мужчины рьяно ищут близости с женщиной после обильного возлияния.

Писака утверждал это даже с относительно научной точки зрения: организм, получив большую дозу яда в виде алкоголя, будто бы решает, что приходит пора умирать. А раз нужно умирать, то срабатывает инстинкт самосохранения – точнее, размножения, – и организм требует срочно оставить потомство. Ведь именно для этого природа и создаёт нас – чтобы мы плодили жизнь дальше.

– Недосуг мне, уж прости. Волнуюсь я за Алексея, – выпорхнула из моих объятий жена.

Принуждать женщину к близости – это для меня неприемлемо. Так что придётся бороться со своими желаниями. Сделаю-ка лишних пятьдесят отжиманий, пресс покачаю – гляди, и уйдёт срамное желание. А там и похмелье. Хотя тут бы капустного рассола.

А вот то, что жена моя прикипела к нашему подкидышу, – это радует. Ведь я тоже, хотя и прекрасно понимаю, что это не мой сын, питаю к нему чувства столь же высокие, как к собственному. Алексей – мальчик смышлёный, с живым взглядом, и в нём есть та самая искра, которая когда-нибудь разгорится ярким пламенем. Может, он и не продолжит мой род по крови, но по духу – вполне может стать моим наследником.

Я вышел на галерею, вдохнул морозный воздух. В голове понемногу прояснялось. Впереди – много дел: и с кораблями, и с оружейными мануфактурами, и с Аляской, и с Русской торгово‑промышленной компанией. Много чего нужно сделать, пока не начнется Северная война.

И то, что она будет, сомнений нет никаких. Нам нужно «прорубать» это «окно в Европу».

Глава 8

Яссы

21 января 1684 года.

Великое русское посольство на переговорах с турками в городе Яссы было представлено весьма знатными особами. Пётр Иванович Прозоровский, назначенный главой русского представительства, считался восходящей звездой при дворе Петра Алексеевича. Умный, знающий пять языков, обходительный, манерный по-европейски.

Он действовал, как неплохой дипломат, прекрасно понимая, что выпал шанс, упускать который нельзя. Так что вел переговоры осмотрительно: как‑то незаметно обходил все подводные камни, искусно лавируя между множеством противоречивых интересов и России и османов и даже учитывал настроения и мнение цезарцев.

Многое решается для будущего самого Петра Ивановича. Не так уж легко оказалось пробиться к царю, хоть тот и юн еще. При этом Прозоровский, конечно же, опирался на свою семью, которую долгое время недооценивали. Однако оказалось, что князья Прозоровские отличались редкой прозорливостью и умением просчитывать последствия своих шагов на много ходов вперёд.

И вот уже Пётр Прозоровский в иерархии, что выстраивал государь в своем окружении занимал место практически наравне с Лефортом, а может, и выше, такое, как у Егора Ивановича Стрельчина.

Петр Иванович прочно вошёл в ближнюю свиту Петра Алексеевича, и это не осталось незамеченным. Некоторые придворные начали подумывать о том, что стоит внимательнее присмотреться к клану Прозоровских. Возможно, именно они могли составить реальную конкуренцию могущественной коалиции Ромодановских и Матвеева – двух столпов нынешней русской политики.

Но чтобы хоть как‑то подвинуть Матвеева, прибравшего к рукам всю казну и возможности распоряжаться деньгами; или Ромодановских, фактически контролировавших армию, требовалось предпринять что‑то действительно весомое. И назначение Петра Ивановича Прозоровского главой русского посольства на переговорах с турками стало именно таким деянием – тем самым шагом, который мог привлечь внимание государя не только к самому Петру Прозоровскому, но и ко всему его клану.

Однако рядом с Прозоровским находился и другой выдающийся дипломат – Фёдор Алексеевич Головин. Несмотря на свои тридцать три года, он обладал солидным опытом: участвовал в переговорах с поляками и цесарцами, ранее выполнял дипломатическую миссию в Швеции. Более того, ему доводилось общаться и с восточными народами – в частности, он успешно договорился с калмыками о прекращении набегов на Астрахань и их переходе этого кочевого народа под руку русского государя. Это делало Головина ценным специалистом, способным учитывать самые разные нюансы международной политики.

Был в составе посольства и ещё один человек, который несколько выбивался из общего ряда – Лев Кириллович Нарышкин. Разумеется, Нарышкины не могли оставить без внимания столь важный момент, как заключение договора с Османской империей. Их влияние при дворе было велико, и присутствие Льва Кирилловича в Яссах подчёркивало значимость переговоров для всей русской элиты. Но он был так, никак. И сам понимал, что не стоит лезть в то, в чем не понимаешь. И это уже была высокая мудрость, заслуживающая уважения.

И сейчас Прозоровский, который уже собирался направиться в дом, где проходили переговоры явно нервничал. Петр Иванович был вынужден уделить внимание австрийскому послу, который приклеился, как банный лист. Но лист можно водой смыть, а вот Бернарда Таннера вряд ли.

– Господин Таннер, я высоко ценю ваш вклад в общее дело победы над турками, но определённо не могу понять, почему ваш император так себя ведёт, – заметил Пётр Прозоровский в разговоре с австрийским послом.

В Яссах инкогнито, хотя, по сути, все об этом знали, даже турки, находился австрийский посол Бернард Таннер. Первоначально он направлялся в Москву, но, узнав о предстоящих переговорах между русскими и османами в Яссах, решил вмешаться. Его целью было не допустить заключения каких‑либо сепаратных соглашений, способных изменить баланс сил в регионе.

Таннер был крайне возмущён тем, что русские вообще согласились на переговоры. По его мнению, они должны были присоединиться к общей христианской армии и уже весной, буквально через месяц, нанести сокрушительный удар по турецким полчищам. Однако после обстоятельных объяснений богемец на службе императора начал задумываться: а не стоит ли ему самому перейти на службу к Петру Алексеевичу?

Бернард Таннер был редким дипломатом – едва ли найдётся ещё десяток таких, кто объездил всю Европу и знал подноготную каждого европейского двора. Его опыт был огромен, а связи – обширны. Но не сказать, что это сильно ценилось при дворе Карла Габсбурга. Там и вовсе считали, что богемец должен быть счастлив тому, что имеет, ибо… богемец и еще явно же протестант, пусть и говорил, что это не так.

Император Леопольд однажды прямо сказал ему:

– Вы сослужили неплохую службу, Таннер, но ваше стремление восхищаться московитами меня настораживает. Единственное, что позволит вам вновь приблизиться ко мне, – это добиться того, чтобы никаких сепаратных переговоров, а уж тем более соглашений между русскими и турками не случилось. Но при этом пусть они выметаются из моих земель и не приближаются больше.

Теперь Таннер отчётливо понимал, что если он не может предотвратить переговоры, то обязан сделать всё возможное для монарха, которому служил уже пятнадцать лет. Хотя бы не рассориться с русскими, сгладить те углы, очень острые к слову, которые создает австрийский император. Никакой благодарности русским, а уже готовится нота, претензия, что русские наравне с турками занимались грабежом земель Священной Римской империи и должны полтора миллиона талеров, не меньше, в качестве компенсации.

Как можно было сгладить такой «угол», Таннер не знал. Но никто же его не отзывал.

При этом семья Таннера уже находилась в Польше. Ещё когда турки взяли Вену, он на следующий же день приказал слугам вывозить родных из Праги, успев при этом выгодно продать дом и перевести все средства в золотые монеты.

Но Польша не радовала его. Здесь всё казалось унылым, словно началась череда бесконечных похорон. Даже в момент первой попытки избрания нового короля страна будто бы скорбела, получив удар, от которого уже не оправиться. Все знали, что вот-вот внутри Речи Посполитой вспыхнет невиданная магнатская война. Кто с кем? Никто точно ответить не мог. До сих пор шло формирование коалиций противоборствующих сторон. Так что из Польши начали многие уезжать, от греха подальше.

Россия же, напротив, словно повзрослела. Она наполнилась энергией и силой, готовая не просто побеждать, но и доказывать своё право считаться одной из ведущих держав Европы.

«А если все русские будут воевать так, как корпус Стрельчина, – размышлял Таннер, – и если они продолжат массово оснащать свои войска новым оружием… Кто из европейских армий сможет им противостоять? Глупцы. Не видят очевидного, не хотят и меня слушать».

Этот вопрос не давал ему покоя. В уме Таннер уже прикидывал, как изменится баланс сил на континенте, если Россия укрепит свои позиции. И чем дольше он наблюдал за русскими дипломатами, тем яснее понимал, что их нельзя недооценивать.

Может быть, лишь шведская армия, которая до сих пор ценится и считается самой дисциплинированной и обученной в Европе, может она бросит вызов России и сможет ее победить. Но это ещё предстоит проверить. И, как предполагал Таннер, смотреть придётся уже скоро.

– Господин Прозоровский, безусловно, это дело России, как поступать. Хотя, признаться, я, возможно, и воспользовался бы приглашением вашего государя Петра Алексеевича поступить к нему на службу. Так что, может статься, что в скором времени мы будем служить одному трону и одной стране. Но, конечно же, вы вправе мне не признаваться, – сказал Таннер с едва заметной усмешкой. – Хотя я почти уверен: вы ищете соглашения с Османской империей лишь потому, что намереваетесь в самое ближайшее время бросить вызов шведскому льву. Но понимаете же, что турки нападут и на вас, а выход из Священной Лиги принесет неуважение в Европе.

Прозоровский усмехнулся. Ему нелегко было скрыть своё недоумение и то, что он действительно не располагал сведениями о Северном направлении русской политики. Петра Прозоровского недавно назначили главой Посольского приказа, и руки до Швеции пока попросту не доходили. Да и когда бы? Вокруг разворачивались куда более важные события – прежде всего, отношения с Османской империей. Нужно было удержать Крым, заставить турок срыть укрепления Азова и, наконец, положить конец войне.

– А вы не считаете, господин посол, что вы, как и ваша держава, вы здесь, как… – начал было Прозоровский.

– Продолжайте, – перебил Таннер. – Хотите назвать меня вором, разбойником, который скрывается в тени невысоких и убогих зданий этого городишка? Да, я здесь инкогнито. Но ведь можно по‑разному назвать и то, что делает ваша страна.

– Мне кажется, хотя нет, я в этом уверен, что Россия сделала для Священной Римской империи куда больше, чем, скажем, Испания, Франция или даже Польша. Мы освободили для вас Вену. Почему же вы сдали её обратно османам? Мы помогали вам под Веной, разгромили турок, практически лишили противника подкреплений, громя их отряды на подступах к вашим городам. Мы полностью выключили крымских татар из этой войны, взяв Крым под свою руку, а ногайцев, которые тоже могли воевать против вас в рядах османских войск, сделали своими союзниками.

Прозоровский пристально посмотрел на Таннера:

– Вот только сейчас честно мне скажите, господин посол: будет ли Священная Римская империя способна сделать хотя бы половину того, что сделали мы для неё, если России понадобится помощь? Не стану скрывать – ложь была бы здесь слишком очевидна.

Таннеру не было что ответить на этот вопрос, ну кроме только что правды. Австрия и трети от того, что сделала Россия, не подумает сделать.

– Вот видите, как оно выходит… А если уж касаться того, что мы можем вступить в войну со Швецией, то чем поможет нам Священная Римская империя? – Пётр Иванович Прозоровский уже, без сомнения, наслаждался своей победой в этом словесном поединке с именитым послом.

– Конечно, империя вам ничем не поможет в войне со Швецией, – признал Таннер. – Мы ещё помним Тридцатилетнюю войну, когда никому неизвестная Швеция вступила в противостояние и уничтожила множество городов и поселений моей державы. Впрочем, вы, безусловно, правы. Хотя я бы просил вас не о мирном соглашении с турками, а о перемирии. И тогда всё станет на круги своя.

– Вы меня просите… Вы, а не кто‑то иной. А что сказал ваш государь? Господин генерал‑лейтенант Патрик Гордон находится в нашем посольстве, как и господин генерал‑майор Глебов. Они вели переговоры с визирем, а им отвечал император Священной Римской империи. Столько оскорблений…

Таннер вновь вынужденно умолк. Ему казалось, что русская дипломатия стала совершенно иной – более проницательной, расчётливой и осведомлённой, чем прежде. Словно бы Россия, подобно гусенице, вылезла из кокона и превратилась в бабочку. Но не в ту изящную и красивую, какую можно было бы сравнить с Испанией или некогда блистательным венским двором, а тем более – с французским.

Эта русская «бабочка» имела стальные крылья, каменное тельце, а вместо глаз у неё были две стенобойные пушки. Такова была химера, нарисованная больным воображением Таннера.