Текст книги "Ледяная война (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

И вот, спустя две недели, дозорные на стенах затрубили в рога. Со стороны Айгуня по реке шла лодка под белым флагом.

– Едут, – удовлетворенно сказал Толбузин, откладывая подзорную трубу. – Не войско, послы едут.

Голицын, проверявший в это время установку новой батареи мортир, отряхнул перчатки от земли и улыбнулся.

– Ну что ж. Зовите писарей, готовьте парчу и лучшие кафтаны. Будем принимать гостей. И помните: мы здесь хозяева. Не просители, не беглецы. Хозяева.

Он окинул взглядом долину Амура, где уже зеленели новые, расширенные втрое пашни, и где дымили трубы трех крепостей.

– А если не поймут… – он похлопал по холодному боку мортиры. – … тогда заговорят пушки. Но что-то мне подсказывает, Афанасий, что сегодня мы будем пить чай, а не кровь.

При всей своей показной воинственности и демонстрации силы, Василий Васильевич всё же предпочитал, чтобы пушки молчали. Худой мир лучше доброй ссоры, особенно здесь, на краю света. Его истинной целью было не сожжение китайских городов, а решение вопроса раз и навсегда: Амур должен стать русской рекой. Полностью. От истоков до устья.

Пока лодка с послами под белым флагом медленно приближалась к причалу, князь прокручивал в голове условия, которые он выдвинет маньчжурам. Они будут жесткими. Китайцам придется не просто признать право России на эти земли, но и срыть все свои укрепления на сто верст к югу от реки. Буферная зона.

На что он рассчитывал? На страх? Да. Но еще и на расчет. Голицын знал то, чего не знали многие в Москве: Цинская империя, при всем своем величии, стояла на глиняных ногах. Маньчжуры – завоеватели, чужаки для коренного населения Китая. Их власть еще не абсолютна, многие помнят времена Мин и ненавидят «северных варваров». А на западе поднимает голову страшный враг – Джунгарское ханство. Свирепые ойраты, которые угрожают самому существованию династии Цин.

Именно этот козырь Голицын собирался выложить на стол.

Конечно. Завершаю эту сцену, соединяя дипломатические планы Голицына, его стратегическое видение Тихого океана и рефлексию об измененной истории.

* * *

…Лодка ткнулась носом в песок. Послы – двое маньчжуров в богатых шелках и один переводчик-даур – с опаской ступили на берег, где их уже ждал караул преображенцев.

Глядя на них с яра, Василий Васильевич размышлял. При всей своей показной воинственности, при всем грохоте пушек и дыме пожарищ, он предпочитал решить дело миром. Худой мир лучше доброй ссоры, особенно здесь, на краю ойкумены. Его целью было не сожжение китайских городов ради забавы, а установление твердой границы.

Амур должен стать полностью русским. От истоков до самого устья. И чтобы ни одной китайской крепости, ни одного острожка на сто верст к югу от реки. Буферная зона. Дикое поле, где только ветер гуляет.

На что он рассчитывал? На страх перед «новым оружием»? Безусловно. Но был у князя в рукаве и другой козырь, куда более весомый, чем картечь. Геополитика.

Голицын знал то, о чем в Пекине шептались лишь самые осведомленные сановники: власть династии Цин, при всем её внешнем блеске, стояла на глиняных ногах. Маньчжуры были завоевателями, чужаками для коренного ханьского населения. Многие еще помнили времена Мин и ненавидели «северных варваров». А на западе поднимало голову страшное Джунгарское ханство. Свирепые ойраты, чья конница могла поспорить с маньчжурской, угрожали самому существованию империи.

Именно это Голицын собирался выложить на стол переговоров.

– Мы можем стать вашими врагами, – мысленно репетировал он речь. – И тогда мы ударим с севера, пока джунгары жмут с запада. Или же… мы можем стать союзниками. Россия даст вам оружие. Мы дадим наемников – «охуих людей», как вы их зовете, лихих рубак, которым все равно кого бить, лишь бы платили. Мы поможем вам усмирить степь. Но цена этому – Амур. Весь Амур.

Если китайцы ухватятся за это предложение – а они ухватятся, ибо прагматичны до мозга костей, – то руки у Голицына будут развязаны.

Он повернулся к востоку, туда, где река скрывалась за сопками. Там, за горизонтом, лежала его настоящая мечта. Тихий океан.

Не зря в самом хвосте гигантского обоза, под усиленной охраной, ехали пятнадцать странных людей, говоривших на гортанном наречии. Голландцы. Корабелы, штурманы, плотники. Кого-то он сманил обещанием несметных богатств, кого-то пришлось вывезти обманом, напоив до беспамятства в архангельском кабаке. Но теперь они здесь. И они знают, как строить настоящие морские суда.

– Договоримся здесь, закрепимся, – пробормотал Голицын, сжимая эфес сабли, – и двинем часть войска дальше. К океану. Поставим город в устье. Верфь заложим. Хватит нам по чужим морям скитаться, пора свое иметь.

История, казалось, замерла на перепутье. В той, другой реальности, о которой Василий Васильевич, к счастью, не знал, но, возможно, интуитивно чувствовал её тень, судьба Албазина была трагична. Там, в другой истории, горстка смельчаков – всего восемьсот человек – противостояла пятитысячной армии Богдыхана. Они дрались как львы, положив половину китайского войска, но силы были слишком неравны. Без пороха, без еды, истекая кровью, они вынуждены были сдать крепость, когда в живых осталось лишь несколько десятков защитников.

Но здесь… Здесь всё было иначе. Не восемьсот обреченных, а семь тысяч сытых, обученных, вооруженных до зубов бойцов. Артиллерия, способная разнести любой город в щепки. И государственная воля, стоящая за их спинами.

Голицын усмехнулся, глядя, как послы поднимаются к нему по склону, низко кланяясь при каждом шаге.

«Справитесь ли вы теперь, господа маньчжуры? – подумал он. – Семь тысяч против ваших пяти… Да еще с пушками, что бьют на версты. Нет, сегодня история пойдет по другому руслу. По-нашему».

Он расправил плечи, поправил орден на груди и шагнул навстречу послам.

– Приветствую вас на русской земле! – громко произнес он, и толмач тут же затараторил, переводя эти простые, но такие важные слова.

От автора:

Бессмертный дух, который варит кофе, борется с демонами и хочет покорить людей в дореволюционном Петербурге? Новое фэнтези от Емельянова и Савинова /reader/560897/5312496

Глава 17

Албазин.

16 мая 1684 года

– Приветствую вас на русской земле! – громко произнес Василий Васильевич Голицын, и толмач тут же затараторил, переводя эти простые, но такие важные слова.

Посол амбаня, чиновника в Ангуне, высокий, сухой старик с лицом, напоминавшим печеное яблоко, чуть заметно вздрогнул. Его узкие глаза, скрытые в глубоких морщинах, на мгновение блеснули гневом. Он был облачен в тяжелый синий шелк, расшитый золотыми драконами, а на его шапочке тускло отсвечивал рубиновый шарик, выдававший сановника высшего ранга. За его спиной замерли еще трое маньчжуров свиты и десяток телохранителей с саблями дао.

Они ожидали увидеть испуганного казачьего атамана, запертого в деревянном остроге среди дикой тайги. Ожидали мольбы о пощаде или жалких попыток откупиться пушниной. Не верили, что русские настолько обнаглели, что произвели вылазку из Албазина. Дерзкую, но явно было для амбаня, что лишь неожиданность атаки не позволила разбить русских. Будто бы и не было его при том скоротечном бое.

И не казак в абы каком наряде стоял перед маньчжуром. Но блистательный московский боярин, князь Василий Васильевич Голицын, в европейском камзоле тонкого сукна, опирающийся на эфес дорогой шпаги. Нашел китаец с кем в щегольстве соревноваться!

Старик-посол откашлялся и, не ответив на приветствие, достал из рукава свиток желтого шелка. Толмач, сглотнув, перевел дыхание.

– Слушай волю Сына Неба, великого императора Канси, владыки Срединного Государства и всех земель до Северного моря! – гортанно начал маньчжур. Переводчик старательно, чуть дрожащим голосом, дублировал его слова по-русски. – Вы, варвары, незаконно пришли на реку Черного Дракона. Вы построили здесь свое гнездо и смущаете наших данников дауров. Божественный император милостив. Он дает вам шанс уйти живыми.

Посол выдержал паузу, ожидая, что Голицын ответит. Князь даже не шелохнулся, лишь чуть иронично приподнял бровь.

Нет, не настолько был наивен чиновник. Но он выражал здесь и сейчас волю Сына Неба. Не мог иначе говорить, не мог не требовать склониться и убраться. Но уже достаточно увидел увидел амбань, чтобы понимать… Сложные времена настали и та армия, что была отряжена сюда, словно отрезанный ломоть от мощного войска, не справиться. Нужно останавливать их, выискивать еще отряды. Не меньше пятнадцати тысяч воинов должны прийти сюда. И при чем скоро, иначе люди этого Белого Царя окопаются так… а еще и пушки дополнительные поставили.

– Условия таковы, – повысил голос маньчжур, явно раздраженный спокойствием русского, да и тем, что он обязан сказать то, что заведомо русскими принято не будет. – Вы должны своими руками срыть до основания эту крепость. Засыпать рвы. Сжечь дома. И убраться туда, откуда пришли, за каменный пояс гор. Если вы сделаете это сейчас, карающая длань армии богдыхана не опустится на ваши головы.

Голицын молчал. Он неторопливо достал из кармана камзола изящную серебряную табакерку, щелкнул крышкой, взял щепотку нюхательного табака и с чувством вдохнул. Чихнул, промокнул нос кружевным платком и только после этого посмотрел прямо в черные, злые глаза посла. Голицын был первым на Руси, кто такое внимание уделял и табакеркам и нюхательному табаку. Но не курил, закашливался всегда, когда пробовал.

– Переведи ему слово в слово, – негромко, но так, что услышали все вокруг, сказал князь толмачу. – Земля сия – суть вотчина великого государя Московского и всея Руси. Албазин поставлен нами, и стоять будет вечно. Срывать мы ничего не станем. А если император Канси желает проверить крепость наших стен – милости просим.

Толмач побледнел, но перевел. Лицо маньчжурского посла пошло красными пятнами. Он сделал шаг вперед, потрясая свитком.

– Безумец! – прошипел он. – Наша армия уже на реке! Пять тысяч лучших воинов Восьмизнаменного войска! Наши пушки разнесут ваши стены, а речные джонки перекроют пути к отступлению. Вы все сдохнете здесь от голода и ядер.

– Идите, – Голицын брезгливо махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. – Переговоры окончены. Даю вам час, чтобы ваши лодки скрылись за излучиной Амура. Через час я прикажу стрелять.

Маньчжуры резко развернулись. Свита спешно засеменила вниз по склону, к ожидавшей их у берега богато украшенной лодке.

Князь проводил их холодным взглядом, пока они не отчалили. Как только лодка маньчжуров отвалила от берега, дипломатическая маска слетела с лица Василия Васильевича. Он резко развернулся к стоящей поодаль группе офицеров. Среди них выделялся Афанасий Бейтон.

– Слышали, полковники? – голос Голицына чуть не дал петуха. Не так просто для него было оставаться невозмутимым. – Собаки лают, а обоз идет. Война. И работать втрое больше нужно. И пленных… А почему они не попросили их выкупить?

– Для того амбани не приходят. Скоро придут иные с шелками, да с девицами. Предлагать станут их замест воинов маньчжурских.

– Нет… пусть амбань сам еще раз приезжает. Никого отдавать не станем. Всех на работы. И кормить добро, чтобы сами захотели остаться у нас. Людишки нужны. Землицы много, строек впереди много…

* * *

Рига.

3 июня 1684 года.

Я – отец. Нет, это-то я знаю. Но я отец-герой! Ну если мать троих деток – героиня? Я – герой! Девочка. Сущая красавица, которая еще войдет в историю этого мира, как первая красотка, как умнейшая из женщин, как… Только бы не получилось так, что как выросшая при постоянных отлучках отца.

Но долг – это священное. Это то, чем попрать нельзя. Ни сейчас, ни вообще никогда.

– И у черта и у Бога на одном, видать, счету… Эх, российские дороги, семь ухабов на версту! Конь да путник, али вам не туго?

Кабы впрямь в пути не околеть.

Бездорожье одолеть – не штука,

А вот как дорогу одолеть?

И у черта и у Бога

На одном, видать, счету,

Ты, российская дорога —

Семь загибов на версту…

Я в который раз пел песенку, которую уже даже Лефорт подпевал со своим неистребимым акцентом.

– Смею сказать, ваше сиятельство, – подал голос Алексашка Меньшиков, высунувшись с козел. – Мы уже не в России, на шведских землях. До Риги пять верст осталось.

– Вот я и говорю, что русские дороги, – ровным тоном сказал я.

Слова брошены небрежно, но цепкий взгляд и, по всему видно, слух боярина Прозоровского выцепили нужное. Русская Рига – вот одна из целей, которая стоит перед Россией. Этот город нам нужен. Или, скорее, нам нужен Рижский залив и контроль за островами, что как бастионы стоят при входе в залив.

Когда там еще Петербург образуется? И ведь строить его хотелось без надрыва, без сотен тысяч смертей в чухонских болотах. А выход в море нужен сразу же, как только начнется большая война.

Великое, особливое, полномочное, с правом принятия решений государственной важности и с письмами от русского царя ко всем правителям – в нескольких вариантах в зависимости от обстоятельств… Посольство начинало свою работу.

– Алексашка, а ну напомни господину Венскому, чтобы начинал сбор данных об укреплениях Риги, – приказал я.

– Господин Венский? Это что ль Глебка? – шмыгнул носом Меньшиков.

– Бум! – увесистый подзатыльник обрушился на непокрытую голову Алексашки.

Он тут же, словно бы и не заметил удара, приоткрыл дверцу и ловко спрыгнул на ходу кареты, растворившись в дорожной пыли.

– Озорной он. Токмо, как погляжу, зело смышленый и ловкий. Такого в денщиках имать – добро, – степенно произнес Прозоровский, поглаживая бороду.

– Я же просил вас, Петр Иванович, говорить со мной на голландском, – вздохнул я.

Да, вот так в пути изучаю, ну или совершенствую знания в языках. Удивительно, но Прозоровский все пять иностранных языков, включая и французский, знал весьма сносно. Умнейший мужик, старой закалки, но умом гибок.

Рига встретила нас свинцовым балтийским небом и таким же свинцовым, тяжелым высокомерием. Наш поезд из сразу десяти карет, сорока семи больших фургонов и двух рот охранения из преображенских драгун местные встречали с опаской. Шапки, правда, снимали, мяли в руках. Крестьяне в предместьях так и почти ничем не отличаются от других русских, боязливые и спину гнуть умеют отменно. Да все они русские. Пока еще просто не догадываются об этом.

У городских ворот, ощетинившихся чугунными жерлами пушек, нас остановили. Шведский караул в синих мундирах выстроился жидкой, но суетливой цепью. Офицер, бледный юноша с надменным лицом, что-то долго лопотал по-своему, косясь на наших рослых преображенцев.

– Что говорит этот недокормыш? – спросил подъехавший ко мне Андрей Артамонович Матвеев, брезгливо морщась.

– Говорит, что шведский комендант не может пустить такую прорву вооруженных людей за крепостные стены, – перевел я, не вылезая из кареты. – Предлагают стать лагерем в форштадте. Либо сдавать фузеи и палаши.

– Собаки свейские! – вспыхнул Прозоровский. – Государево посольство в пригород гнать! Оружие сдавать! Да я ему сейчас грамоту царскую в глотку…

– Спокойно, Петр Иванович, – я положил руку на рукав боярина. – Нам сейчас шум ни к чему. Пусть думают, что мы стерпели. Нам же лучше. Спокойно поедем к воротам крепости, да и спросим. Ну не станут же они полить по нам.

Я выглянул в окно. У рва, заложив руки за спину, стоял мой братец Степан и, щурясь, разглядывал кладку рижских бастионов. Рядом с ним терся неприметный паренек – тот самый «господин Венский», он же Глебка. Хотя как можно называть «Глебкой» поручика-преображенца?

– Степа! – негромко окликнул я. Брат подошел, вопросительно подняв бровь. – Смотри внимательно. Как куртины сложены, где мертвые зоны у батарей, какой глубины ров.

– Понял, Егор, – Степан хищно усмехнулся в укороченную бороду. – Я им каждый камень срисую. Тут литье на пушках прескверное, судя по окалине. Медь экономят.

– Вот и славно.

У городских ворот, ощетинившихся чугунными жерлами пушек, нас остановили. Шведский караул в синих мундирах выстроился жидкой, но суетливой цепью.

Пока Прозоровский через толмача, нарочито не показывал своего знания шведского, ссорился с бледным юнцом-офицером, отказывавшимся пускать «вооруженную орду» за стены форштадта, мы со Степаном и Глебкой Венским решили немного размять ноги.

Рижская фортеция не особо впечатляла. Я, как человек военный, сразу оценил трассировку бастионов. Сильно строили свеи, когда-то, но пока что бастионы были деревянными, как и большинство укреплений. Степан, зараженный моей страстью ко всяким инженерным хитростям, подошел к самому краю гласиса, щурясь на каменную кладку эскарпа.

– Смотри, Егор, – брат ткнул пальцем в сторону глубокого рва, поросшего жухлой травой. – Они куртины рваным камнем одели, а углы бастионов – тесаным. С деревом не соединили. Сюда ударить, так и пролом может быть.

– Ты, Степка, давно ли таким ученым розмыслом военных дел стал? – спрашивал я. – Да не маши так руками, шведы волнуются.

– Училси, – обиженно отвечал Степан.

Любит он поумничать. Но нужно отдать должное, что часто бывает прав. Светлая голова.

Венский, юркий и незаметный, скользнул было вниз по склону, но тут с гребня стены грянул густой, раскатистый грохот.

– Бах! Бах!

Два белых облачка порохового дыма выросли над парапетом. Пули с противным свистом ударили в землю буквально в трех шагах от Степана, выбив фонтанчики мерзлой грязи. И от меня недалеко свинцовые подарки прилетели. Суки…

– Назад! – рявкнул я, мгновенно сдергивая пистолет с пояса.

Наши преображенские драгуны, услышав выстрелы, взревели, лязгнули палашами, вскинули фузеи. Шведский караул у ворот ощетинился пиками. Воздух вмиг стал плотным, запахло кровью и большой политической бедой.

На стену вывалила гурьба солдат в синих епанчах, а следом, бряцая шпорами, к воротам выехал на рослом жеребце сам комендант Риги. Сухопарый, рыжий настоящий шведский аристократ, смотрящий на нас, как на немытых варваров. Суки…

Он что-то резко бросил своим солдатам, те опустили мушкеты. Затем комендант тронул коня и подъехал к нам на дистанцию пистолетного выстрела.

– Кто позволил вашим людям выведывать устройство крепости его королевского величества Карла⁈ – ледяным тоном, на прекрасном немецком произнес он, не утруждая себя приветствием. – Еще шаг к гласису, и мои мушкетеры будут стрелять на поражение.

Прозоровский задохнулся от возмущения, его борода затряслась:

– Да как ты смеешь, собака свейская! Мы – Великое Посольство царя Московского! У нас грамоты верительные! А ты в послов государевых палить удумал⁈ Мы суть и есть нынче государь в клятом граде твоем.

Я положил руку на плечо кипящего боярина, мягко оттирая его назад. Вышел вперед, глядя прямо в блеклые глаза шведа.

– Господин комендант, – спокойно, без тени эмоций, заговорил я по-немецки. – Мои люди лишь осматривали окрестности, разминая ноги после долгого тракта. Мы везем мир и добрые вести от нашего государя. Но встречать послов свинцом – это противно всем правилам европейского политеса. Мы запомним этот горячий прием в холодной Риге.

Швед скривил тонкие губы в подобии улыбки:

– Правила политеса, сударь, не распространяются на шпионов, вынюхивающих глубину наших рвов. Рига закрыта для прохода. В городе свирепствует лихорадка. Вашему посольству надлежит встать лагерем на пустыре у реки, сдать порох и не приближаться к крепостным веркам ближе чем на мушкетный выстрел. Таков приказ генерал-губернатора.

Он резко развернул коня и, не оборачиваясь, поехал обратно под своды ворот. Створки тяжело лязгнули, отрезая нас от города.

– Запомни эту морду, Степа, – тихо сказал я брату, пряча пистолет. – Когда придем сюда с пушками, я хочу, чтобы этот хлыщ лично ключи от Риги нам на серебряном блюде вынес. Нет, сука, в зубах. Даже если мы и рассматривали бы крепость, тон должен быть иным. Он через нас с Петром Великим разговаривал.

– С Великим? – удивился Прозоровский.

– Да, царь будет Великим, уж поверь. И… – я заговорщицки шепотом сказал: – И ты, боярин, будешь знать, кто Петра Алексеевича первым Великим назвал.

Мы ушли. Чуть успокоились и ушли. Хотя я видел возможности, чтобы взять город и теми силами, что у меня были. Считай, что весь гарнизон вывалился на стены поглазеть. Ну или гарнизонная смена. И тут бы мои две сотни лучших стрелков, как и сотня обозников, среди которых нет случайных людей, мы бы и кошки закинули и залезли бы на стены. А штуцерники не дали ни одной морде вылезть из укрытия.

Рига мне не понравилась сразу и навсегда.

Этот город дышал сыростью, спесью и торгашеской жадностью. Нас вышвырнули на промозглый пустырь у Даугавы, продуваемый всеми ветрами. Шведские патрули ходили вокруг лагеря, зыркая на наши фургоны, словно мы привезли чуму. Но главная проблема была не в уязвленной гордости. Главная проблема заключалась в логистике.

Сорок семь огромных крытых фургонов. Десять тяжелых карет. И почти три сотни лошадей – коренников, пристяжных, верховых. Вся эта махина жрала овес тоннами, требовала ухода, и, что самое паскудное, на корабли это всё богатство было не впихнуть при всем желании.

– Лошадей придется продавать, – хмуро констатировал я, сидя в наскоро поставленном шатре, где мы с Матвеевым и Прозоровским держали совет. – И телеги тоже.

– Да как же так, Егор Иванович⁈ – всплеснул руками Прозоровский. – Кони-то какие! Свои, родимые, выкормленные! А фургоны московской работы, дубовые, кованые! За бесценок же отдадим, немчура проклятая удавится, а настоящей цены не даст!

– Но ты же знаешь, боярин, что не дали нам склады и амбары, на что расчет был. Да и не стал бы я после такого приема хоть что тут оставлять. Продадим и дело с концом. Хватает у нас и серебра и золота, чтобы после купить. Ну или пойдем иным путем, через Курляндию и Пруссию, – жестко отрезал я. – И Петр Иванович, выкинь из головы жалость. Мы едем за океан, а не на ярмарку. В Дании купим новых.

Но продавать коней и все, что задумали, начали только после того, как оговоренные два датских корабля пришли-таки в порт. А то и эти могли бы подвести и все… Не успев начаться, Великое посольство сдулось бы. Вот был бы позор!

Торг. О, это был не торг, это была война на истощение! И я не участвовал, ибо не сдержался бы. А вот Меньшиков… Он не уступал торгашам рижским. Так озорно препирался и ругался, что я порой приходил посмотреть только на это из-за недостатка развлечений. Напиваться же мы не будем, да и блудить. Так, по кружке недурного пива и все.

Рижские барышники, прознав, что «московитам» некуда деваться, слетелись к нашему лагерю, как жирные вороны на падаль. Они ходили между рядами наших лошадей, цокали языками, брезгливо щупали крупы, заглядывали в зубы и предлагали такие цены, за которые в Москве их бы просто сбросили с моста в Яузу.

Шведские купцы сбивали цену в наглую, понимая, что в крепость нас не пускают, а корабли ждать не будут.

Но они плохо знали Алексашку.

– Слушай сюда, пострел. Бери двух смышленых ребят из охраны, переоденьтесь попроще. Идите по кабакам в форштадте. Пустите слух, что мы не спешим. Что нам из Москвы везут еще сто пудов серебра, и мы готовы стоять тут хоть до зимы. А еще пустите шепоток, что фургонами нашими зело интересовались курляндские перекупщики, и завтра мы якобы гоним табун к ним. Ну или те, кто придет сюда, они и заберут и коней и фургоны, – наставлял я.

Курляндия была для Риги костью в горле. План сработал блестяще. Уже к вечеру следующего дня рижские гильдии, испугавшись, что жирный куш уйдет соседям, прислали старших приказчиков. И вновь торговались, как проклятые, выжимая из них каждый серебряный талер. Выручили вдвое меньше истинной цены, но втрое больше того, что они давали изначально. Фургоны ушли с молотка, коней увели, и наш лагерь сиротливо опустел, превратившись в горы сундуков и тюков с «рухлядью».

Жестко все же это. Не в русской традиции так торги вести. Православный купец уже бы счел позором столько препираться и ругаться за копейки. Хотя… может где-то эти чухонцы рижские и правы. И нам нужно научиться так же, да наглости набраться. Иначе, даже если и окно в Европу пробьем, нас и там облопошат. Потому учиться, учиться и еще раз учиться!

Наконец, в порт вошли зафрахтованные нами суда.

Это были два пузатых, кряжистых датских флейта. Датчане, в отличие от голландцев, строили корабли тяжелее, с более толстой обшивкой – специально под суровую балтийскую волну. Угрюмые, смоленые корпуса, высокие кормовые надстройки, скрипучие мачты.

Но… Я точно знал, что в Архангельске заложены корабли конструкций улучшенных, с моих точных чертежей, по типу линейных французских кораблей второй половины следующего века. Жаль мало кораблей пока. Очень мало. Даже с теми, на которых мы должны будем возвращаться с Великого посольства.

Погрузка напоминала переселение народов. Датские матросы, ругаясь на непонятном гортанном наречии, тянули талями тяжеленные кованые сундуки с посольской казной – отборными соболями, парчой, подарками для европейских дворов и чеканной монетой. Мои преображенцы, непривычные к воде, хмуро грузились в тесные, пропахшие кислой капустой, дегтем и застарелым потом трюмы, прижимая к себе ружья.

Я стоял на причале, ежась от пронизывающего влажного ветра, и смотрел, как Алексашка, кряхтя, тащит по трапу мой личный сундук, где лежали шифры, тайные предписания и списки тех технологий, которые нам предстояло вырвать из цепких лап Европы.

– Ну, с Богом, Егор Иванович, – перекрестился стоявший рядом Матвеев. – Прощай, твердая земля.

– До свидания, Рига, – процедил я сквозь зубы, глядя на далекие, холодные шпили шведской цитадели. – Мы еще вернемся. И в следующий раз стучаться не будем.

От автора:

1993-й. Детдом. День, когда в прошлой жизни я не успел спасти друга. У ворот нашего детдома уже стоит чёрная бэха братков. Тогда я опоздал. Теперь опоздают они.

/reader/561320