Текст книги "Ледяная война (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

А были и такие, которые уж точно не пристало говорить ни одному порядочному человеку, вне зависимости от вероисповедания.

Несмотря на то, что сам себе визирь признавался, что русские ведут себя ровным счётом так, как и он бы сам с удовольствием поступал, всё равно эти северные гяуры – подлые, ничтожные и всякое разное, потому что смогли использовать ситуацию себе во благо с максимальной эффективностью.

– Что вам здесь нужно? Если вы хотите поднять вопрос Крыма, почему об этом не скажете? Зачем сражаетесь за тех, кто был бы готов сам войной идти на вас? – хриплым голосом уставшего человека, где-то даже болезненным, ибо ведь визирь получил под Веной ранение в руку, говорил Мустафа Кара Паша.

В поле, в полуверсте от ближайших русских позиций начались переговоры между турецким визирем и командованием русской армии. Турки запросили такой формат. И, конечно же, Патрик Гордон не мог на это не согласиться.

Здесь же, рядом с генерал-лейтенантом Гордоном, находился генерал-майор Глебов. Визирь взял с собой куда как больше людей, но формат два на два всё-таки второй человек в Османской империи принял. Вынуждено.

А он бы сейчас всё принял, или почти всё. Присутствие русских, которых, по всей видимости, не так-то легко будет сковырнуть из этого леса, да ещё и которые имеют возможность поражать османов на расстоянии, когда ещё никто не думает об атаке, – это та неприятность, которая, по мнению визиря, конечно же, не лишит его победы, но сильно усложнит дальнейшие действия. Много поляжет османских воинов. А их и без того уже полегло от той численности турецких воинов, которые вторгались на территорию Венгрии и дальше Австрии больше трети.

– Мы здесь выполняем союзнический долг и, как христиане, всеми силами будем стараться не допустить мусульман на нашей земле, – сказал Патрик Гордон.

– Я знаю, где ваши земли находятся. И они не здесь. Или ты, немец, решаешь, за кого воевать? Русский царь ещё молод, чтобы принимать достойные решения? – говорил визирь.

Тут же Глебов, как только переводчик перевёл слова Кара Мустафы Паши, схватился за эфес своей кавалерийской сабли. Не понравилось русскому генерал-майору то, как говорил о царе турецкий визирь. Османский офицер, который пришёл с визирем, проделал тот же манёвр и даже стал извлекать из ножен ятаган.

Правда, визирь тут же положил свою ладонь на ятаган телохранителя. И посмотрел презрительным взглядом на Глебова.

– Раньше, когда русские выходили на переговоры, они вели себя всегда достойным образом, – сказал визирь.

– Никто не смеет неуважительно говорить о моём государе, – сказал Глебов, отпуская эфес сабли и даже подняв руки ладонями вперёд, демонстрируя, что ничего в руках нет.

– Уважаемый визирь, может, мы перейдём к делу, – явно растерявшись, как нужно обращаться к человеку, занимающему высокое положение в огромной империи, говорил Гордон.

– Я предлагаю вам рассмотреть вопрос о мирном соглашении между нашими странами, – неожиданно для представителей русской армии прозвучало заявление.

– Но я не уполномочен, – посмотрев на Глебова, скорее всего, ожидая от него поддержки, пожал плечами Гордон.

– Потому я и предлагаю вам переговоры в будущем, и они могут состояться не сегодня, если вы не принимаете решения. Думаю, что Яссы вполне подойдут для встречи тех, кто может принимать решения от имени вашего государя. Два месяца у вас будет, чтобы собрать необходимую делегацию. А пока переговоров не будет, конечно же, мы должны с вами прекратить любые столкновения, – сказал визирь.

Гордон явно растерялся. На самом деле, после того, как османы, пусть не считаясь с потерями, но смогли вновь забрать себе Вену, нахождение русского корпуса рядом с городом стало не только бессмысленным, но и отчаянно опасным.

И уже было принято решение, чтобы частично возвращаться на русский форпост, но отчасти даже уходить в Венгрию и дальше через Польшу в русские земли. И нет, подобные решения были приняты не столько главами русского командования или Гордоном. Они были продиктованы союзниками. Когда от твоих услуг всеми силами отказываются, сложно продолжать навязывать помощь.

– Я знаю, сколь ревностно отнёсся император Римский к тому, что вы были в его столице, что он напрямую не обвиняет, но говорит своим вельможам, что вы ограбили Вену не меньше, чем это сделал я. Знаю, что он отправляет вас обратно в свою варварскую страну, а вы почему-то не хотите уходить, и для него это большая проблема, – говорил визирь.

Не всё из сказанного Гордон посчитал за правду. Он полагал, что австрийцы и в целом христианский мир должны быть довольны и благодарны тем, как воюют за общие христианские интересы русские воины, ведомые, конечно же, шотландцем.

А вот Глебов был практически уверен, что визирь ещё сглаживает углы. Не было ни одного австрийского офицера, с которым пришлось взаимодействовать и который относился бы к русским хоть с какой-то толикой уважения. Ну только что Евгений Савойский и те офицеры, которые были связаны с этим австрийским генералом.

Да, они прямо это говорили. Сам Глебов, не до конца понимая необходимость дуэлей, чуть было не вызвал на поединок одного из австрийских офицеров. Мол, русские – такие же оккупанты, также забирают ремесленных людей, грабят города, но они чуть менее злые, чем османы. Поэтому присутствие русских вынужденное, но оно недружественное, и как только разберутся с османами, то… войны и с Россией. Так говорили.

– Видите, вы сами всё знаете. Так почему бы не заключить договор с нами? Мы отдадим вам Крым, а вот прибрежные крепости на Чёрном море придётся вам отдать нам обратно. Мы даже отдадим Азов. Разве это не щедрое предложение? Разве могли бы вы хотя бы ещё вчера надеяться на это? – сказал визирь.

И он был абсолютно уверен, что на такие призы, подарки русские обязательно купятся. Конечно, переговоры будут максимально затягиваться, и официально Крым русским признавать никто не будет.

Османская дипломатия сумеет подобрать такие формулировки, при которых вроде бы и Крым находится у русских фактически, но и при которых официально Крым русским не признаётся.

Главное – русские не будут помогать австрийцам прямо сейчас. И в феврале, когда османы хотели обрушить всю свою мощь на другой берег Дуная, где будет располагаться императорская армия, русской армии рядом быть не должно.

А потом? Если император и те христианские правители, которые заступаются за него, будут разгромлены, то о каком соглашении с русскими вообще может идти речь? Тогда вся мощь Османской империи, конечно же, обрушится на этих злых и хитрых московитов.

Гордон и Глебов переглянулись. Никита Данилович Глебов таким образом просил дать ему слово. Конечно, от лица русской армии говорил Патрик Гордон, но определённо не нравилось Глебову то, что тот говорил.

Шотландец кивнул.

– Пятьсот тысяч золотом за то, что мы три месяца не будем воевать, естественно, и вы этого делать не будете. За то, что мы выйдем на переговоры, но для этого нужно дождаться представителя с Москвы. Ну и за то, что вы выкупите своих офицеров еще договоримся по деньгам, – сказал Глебов.

В это время Гордон хлопал глазами и словно рыба, выброшенная на берег, открывал и закрывал рот, но ничего не произносил.

Визирь думал. Полмиллиона золотом – это огромные деньги, такие, за которые нужно будет обязательно держать ответ перед султаном. Но, с другой стороны, русский конный генерал как будто бы отлично знал, как обстоят дела с награбленным в Вене, в Праге и в других австрийских и богемских городах.

Больше миллиона золотом удалось взять османскому визирю. Это из того, о чём он говорил официально, и деньги, о которых было доложено султану. Но были, конечно же, и другие, о которых Великому падишаху не обязательно знать.

– Хорошо, но вы уйдёте не просто из крепости, которую построили в лесу, вы уйдёте из Римской империи, из Венгрии… Уходите обратно в Крым и давайте переговариваться где-нибудь в одной из наших крепостей. И ещё. Вы не будете передавать оружие сербам, – выдвинул предварительные условия визирь.

Кара Мустафа Паша признавался, но уже откровенно побаивался русских. Успешно сражаясь с другими участниками антитурецких коалиций, дерзкие рейды русских наносят такой урон Османской армии, о котором, как был уверен визирь, сами русские могут только догадываться.

Намечается откровенный голод. Уже замечены, но пока успешно локализованы очаги вспышек болезней. Вена пустая, там не осталось еды, как бы не на треть сократились все подвозы провианта.

А ещё визирю крайне важно было использовать передышку в войне, чтобы подвести подкрепление, обучить новых воинов, перевести формируемую армию под Константинополем в Вену.

Султан был настолько напуган тем рейдом русских в порту Стамбула, что теперь не жалеет ни сил, ни денег, чтобы только поднять империю на войну, обезопасить себя, сделать из Константинополя военный город.

Даже наметилось некоторое единение между представителями духовной власти и султаном. Ведь русскими были напуганы все. То, что казалось немыслимым, что на улицах Стамбула выстрелы, что порт будет подвергнут бомбардировке, – дало мощнейший патриотический всплеск, и теперь нужно этим воспользоваться. И, возможно, казалось, что война будет закончена победно, но только, если русские не будут мешать.

– Нет, – сказал Гордон.

– Мы согласны, – одновременно со своим командиром сказал Глебов.

Они вновь посмотрели друг на друга, но теперь уже словно бы враги. Гордон не хотел уступать. Он хотел прославиться ещё больше, хотя и понимал, что австрийцы выгоняют русских со своих земель, уже прямым текстом утверждая, что помощь московитов больше не потребуется. Австрийский император даже не удосужился сказать слова благодарности за то, какую помощь и поддержку оказала Россия в этой войне.

Но Патрик Гордон верил, что все еще можно переиграть и что русская армия займет достойное место в христианском священном воинстве, которое прогонит магометян из Европы.

– Они говорят, что мы ограбили империю не меньше, чем это сделали турки, – на русском языке обратился к своему командиру Глебов.

– Нужно посылать гонца в Москву, – сказал Гордон.

– Уже завтра вам будут передавать деньги. Пятьсот тысяч золотом, о чём мы и говорили, – сказал визирь.

Глебов посмотрел на Гордона.

– Хорошо, – нехотя сказал Патрик Гордон.

Глава 6

Москва.

15 декабря 1683 года.

Можно себе позволить минуту нарциссизма, самолюбования. В будущем психологи говорили, или говорят, что самооценка у человека должна быть чуточку, но завышенной. Вот… Но я сам для себя определяю «чуточку».

Так что я – военачальник, который или освободил, или способствовал освобождению Крыма. Именно так, ведь татары завоевали его, вытеснили… Впрочем, там если разбираться, так и не понять, кто может исторически претендовать. Но мы выжигали змеиное кубло, чтобы не было больше набегов на Россию.

Далее, я – защитник Вены, разгромщик порта в Стамбуле. Я – усмиритель бунтовщиков, я – создатель Стрелецкого торгово-промышленного товарищества. Я… Как сказал бы мой дед: головка от… стабилизатора. Почему именно от стабилизатора, ибо рифма сама собой напрашивается, я не успел спросить у своего деда – главного авторитета моей жизни. Был бы он рядом… Ох и наворотили бы мы дел, был бы деда рядом. Вот он бы смог…

Так уж получилось, что имя моё будет вписано в историю ещё и по другому поводу. Я – первый русский боярин, который официально был вызван на дуэль. Да, дуэль состоялась. И пусть до убийства дело не дошло, она заставила всех задуматься.

Да, теперь я боярин. И в Боярскую думу меня вызывали прежде всего затем, чтобы объявить об этом. Ну, разумеется, пришлось принести и некую клятву – оказывается, такая существует. Заодно я отчитывался перед остальными боярами. Встретили меня, конечно, неоднозначно.

– Ну что, боярин Стрельчин? – мои раздумья прервал Артамон Сергеевич Матвеев. – О чём задумался?

Да, действительно, что-то я замечтался. Как говорил мой дед: «Смотрю в книгу, вижу фигу». Я слегка утомился, подготавливаясь к завтрашней дуэли. Спал плохо, так что вечерние посиделки с Матвеевым могли бы стать приятным отдыхом – если бы на столе стояло хмельное вино, правда, в меру, ибо завтра нужна концентрация. Или хотя бы хорошая еда либо крепкий двухмяный чай. Но вместо этого – бумаги.

Заслушав мой доклад – а я акцентировал внимание прежде всего на сельском хозяйстве и даже немного приукрасил успехи, – государь, не совсем поверив мне (как и многие другие, кто посчитал, будто я лишь хвастаюсь, а на деле дела обстоят куда хуже), поручил Матвееву разобраться. Обидно даже, если уж честно. Чего мои слова подвергать сомнению, да еще и на первом заседании Боярской Думы с моим участием.

Мне на миг почудилось, будто это заговор против меня, будто государь, в сговоре с боярами, намерено решил похоронить мои начинания. Но я знал, в чём тут дело. Сам же такую хитрость Петру и объяснял. Но порой бывает так, что мы даем советы всем вокруг, а сами их, может даже и грамотные, но применить не можем.

Так вот, чтобы бояре поверили мне, нужны были дополнительные доказательства. По крайней мере, требовалось, чтобы кто‑нибудь из них проверил, так ли это на самом деле, и лишь после этого согласился с моими словами.

И только тогда, как проверка выявит правоту, пусть не все сразу, но кто‑то прислушается к тем правилам севооборота, или скотоводства, которые я внедряю. А кто‑то и закажет на наших предприятиях новые функциональные косы – чтобы можно было содержать больше крупного рогатого скота и было чем его кормить. Ну и, разумеется, внедрение новых продуктов, сельскохозяйственных культур, на которые я делал особый акцент.

– Всё, утомился я, – сказал Матвеев, прочитав очередной доклад одного из моих управляющих. – Поступим так: я доложу, что сам поездил по твоим землям и всё подтвердилось. А ты скажешь, что я не кого‑то прислал, а лично рассматривал все бумаги.

Я, разумеется, подтвердил, что так и скажу. Тем более что так оно, по сути, и было.

– Думаю, надо бы послать твоих людей в монастыри, – задумчиво произнёс боярин. – Они у тебя справные, воно какие доклады на бумаге пишут. Вот и пусчай разберутся. А уж правами и силою их наделим.

– Желаешь заставить церковников на своих землях вести доброе хозяйство? – догадался я, к чему клонит Матвеев.

– Столько земель обработанных, а монастырские угодья в запустении. Пускай монахи хоть бы занялись пчеловодством. Мёд и воск – то, чем Россия всегда славилась и что мы можем выгодно продавать англичанам, – выдал свою мысль Матвеев.

Разве же я мог не согласиться? И это я ещё молчу о том, что секуляризация, то есть отъём церковных земель, – процесс неотвратимый. Без этого серьёзную аграрную промышленность просто не построить. Либо же нужно заставлять монастырских людей работать так, чтобы их земли стали высокопродуктивными. Но церковники, при всем уважении, ретрограды непробиваемые.

Мне, например, абсолютно безразлично, у кого именно будет находиться земля и кто будет получать с неё прибыль. Главное, чтобы земля эта родила достаточно – и на продажу, и чтобы прокормить собственных крестьян. И чтобы эти крестьяне не ввергались в полную нищету.

Ну а что касается отмены крепостного права – конечно же, это весьма серьёзный вопрос. И на данный момент я бы не стал его поднимать. Нет, разумеется, я за всё хорошее и против плохого. И крепостное право считаю безусловно тормозом для развития России. Однако если подходить к вопросу рационально, то сейчас его рвать нельзя.

Сперва нужно создать такой объём промышленности, для которого начнёт не хватать рабочей силы. И вот тогда уже нужно будет постепенно, примерно как и было в реальности, но с куда меньшей разбежкой по времени, принимать ряд законов.

Так, сперва можно будет объявить о законе, который был бы сродни «закону о вольных хлебопашцах». Это когда помещикам предоставлялась бы не просто возможность, но едва ли не нравственный призыв к тому, чтобы они освободили крестьян.

Конечно, подобный закон вряд ли окажет масштабное влияние – может, если только тысяч сто крестьян и освободят, включая всех моих, которых я бы первым делом отпустил на волю и поставил бы их на договорную основу, с чётким расчётом и взаимными обязательствами.

После этого я бы принял реформу по принципу Киселёва или инвентарную – чтобы чётко определять и количество дней барщины, и размер выплат, и условия труда. А главное – я бы законодательно закрепил право крестьян заниматься бизнесом, вовлекаться в коммерческие дела, открывать лавки, брать подряды, торговать на ярмарках.

По крайней мере, в иной реальности подобный закон дал возможность многим крепостным крестьянам заняться коммерцией, производством, зарабатывать деньги и даже становиться состоятельными людьми.

Правда, был, конечно, и перегиб: случалось, что какой-нибудь предприимчивый крестьянин зарабатывал в десять раз больше денег, чем тот помещик, который им условно владел. И это порождало недовольство, споры, а порой и открытые конфликты.

В таком случае я бы ввёл имущественный ценз. К примеру, если крестьянин имеет возможность себя выкупить, заплатив пятикратный размер годового оброка своему помещику, то помещик не имел бы права ему отказать. Норма эта, конечно, может вызвать некоторое негодование среди дворянства, но не настолько серьёзное, чтобы произошли какие-то катаклизмы, бунты. Всё же закон – не произвол, а порядок.

Так что работы в этом направлении ещё много – и политической, и хозяйственной, и даже нравственной.

– Но всё, будем расставаться с тобой, боярин Стрельчин… На свадьбу сестры своей хоть позовёшь? Родня из дворянского роду Аксёновых добрая. Ты правильно выбрал, сменил жениха для сестра. Родня небогатая, а ты уже и при серебре. Так что в том поможешь им. Но она дворянская, и многочисленная. Укрепляешься ты, Егорий Иванович. Боевых людей у тебя будет скоро больше, чем у кого из бояр, – сказал Матвеев, поправляя перчатку.

– Артамон Сергеевич, не у меня будут эти люди, а у России. Что же мне ещё нужно сделать, чтобы доказать, что служу только лишь нашему Отечеству и государю нашему? – ответил я твёрдо, глядя ему прямо в глаза.

– Экий пострел! Признания возжедал. Ты много сделал, но не жди славы, а делай, – усмехнулся Матвеев, но в его взгляде мелькнуло что-то вроде уважения. – Сколь я уже служу государям и Отечеству нашему, а всё едино многие думают, что я лишь мошну свою набиваю. О тебе тако ж говорят. Иные видели большой обоз, что уже скоро придет в Москву. Сказывали, что нет ему конца и края. И что ты уже много золота прикопал. Вот так…

– Как же… прикопал. И я знаю, что если набиваешь, то не так, как это бы делал иной, – сказал я и тут же поймал на себе жёсткий, почти колючий взгляд Матвеева.

– А я ведаю, кому ты заплатил, кабы присматривал за мной, – произнёс он тихо, но отчётливо. – Хочешь, чтобы я его на кол посадил? Не играй супротив меня, Стрельчин.

– Я услышал тебя, боярин, – ответил я, выдерживая его взгляд без дрожи, без суеты.

Он кивнул, развернулся и ушёл, шурша черным плащом. Прям таинственный весь такой… Я же отправился домой и практически сразу лёг спать. Всё-таки вставать нужно будет рано – завтра состоится дуэль, в которой я непременно должен одолеть своего противника. А учитывая то, что вся Москва, Преображенское, даже Коломна и Серпухов – все знают, что будет дуэль…

Как бы это не превратилось в массовое зрелище. И уж точно нельзя лицом в грязь упасть. Нельзя допустить, чтобы моё имя стало предметом насмешек или пересудов.

Рассвет едва пробивался сквозь туман над Яузой. Место для дуэли выбрали у старого причала – ровная площадка, окружённая голыми деревьями, с видом на мутную воду. Тут же был холм, на котором могут располагаться зрители.

Пётр Алексеевич, облачённый в тёмно‑зелёный камзол с золотыми пуговицами, стоял в нескольких шагах от барьера, скрестив руки на груди. Чуть удалось его уговорить шубу соболиную накинуть. Ну не в какую не желал, мол, чего ему, такому смелому и выносливому холода боятся, словно бы и не русский человек. Но… одел. За что я поклонился Наталье Кирилловне. Она соизволит последние два дня находиться подле сына.

А все потому, что Бориса Петровича Шереметева отправили в Крым с пополнением, буквально на днях. Они имели связь! Так-то! И об этом никто посторонний, ну кроме меня и тех людей, которые мне об этом доложили, не знал. Так что я был прав, когда догадался о причинах резкого изменения поведения Натальи Кирилловны. Вот где на мгновение пожалеешь, что нет старого патриарха Иоакима. Он-то такие дела моральной и нравственной устойчивости охранял. А тут уже и мать царя в блуде отличилась.

Мать стояла недалеко от сына и всем своим видом говорила, что недовольна происходящим. А вот лицо у Петра было серьёзным, но в глазах читалось нетерпение. Как же! Такой спектакль.

А еще, несмотря на раннее утро… Впрочем, нынче самые короткие дни в году, оттого утро раннее – это уже такое по свету дня, к которому все дела нужно было поделать. А то будешь тут ждать утра… и скотина подохнет без корма от твоих ожиданий.

Так вот, несмотря на утро, людей было вокруг не много, а очень много. Такое событие, как дуэль двух приближенных к государю людей, всколыхнуло общество. Вновь пошли разговоры о том, что новые традиции России не нужны.

Ну что это за бесовство, где дворяне друг дружку шпагой тыкают! Ну глупо же! Хочешь помереть – иди на войну! Хватает на окраинах России мест, где можно с честью помереть, а не от того, что в сытой и мирной Москве подерешься. А так ни за грош помирают офицеры.

Но я знал и другое: болельщиков, которые только что не вышли с транспарантами с моим именем, было куда как больше, чем тех, что желал победы Лефорту. За нашего, мол, за православного. Неча этому немцу русского побеждать. И, если уж как на духу, я начинал нервничать. Такая ответственность! Не посрамить при честном народе Русь-Матушку.

Я снял плащ, передал его слуге. Уже был в защитной экипировке, как и мой противник. Стало как-то неловко, словно бы у меня кишка тонка выйти против немца без защиты.

Шпага, тонкая и длинная, блеснула. Я проверил гарду, провёл пальцем по лезвию – всё как положено. Взгляд его был спокоен, но внутри всё кипело. Вот же… Как актеришко, буду сейчас веселить публику. Ну ведь не престало мне, боярину русскому, графу, и вот так… Но отказ будет таким позором, что нет, лучше уж актеришкой.

Франц Лефорт, высокий, статный, сейчас сутулился. Он нервничал, явно же обстановка на немца действовала не в меньшей степени, чем на меня. А еще по Немецкой слободе, не без моей помощи, множатся версии, как я победил того француза, несомненного мастера клинка.

С видом знатока, который уже неоднократно так делал, Пётр Алексеевич поднял руку:

– Господа, по местам. Правила вам известны: до первой крови или до сдачи. Я буду судить по чести.

Мы встали в позиции. Лефорт сразу показал свою школу – лёгкая, танцующая стойка, шпага поднята высоко, кончик подрагивает, будто дразнит. Я держался твёрдо, ноги широко расставлены, клинок направлен прямо – русский стиль, грубоватый, но надёжный.

– Начинайте! – скомандовал царь.

Я развел руками, в одной из которой была шпага, крутанулся по сторонам, мол, идущий на смерть гладиатор приветствует толпу. Кто-то даже выкрикивал, хотя в целом публика вела себя сдержано и с пиететом. Иные смотрели скорее на государя, чем на нас, поединщиков.

И тут Лефорт атаковал – стремительный выпад, обманный финт, ещё один выпад. Он использовал пассата – ложное движение, имитирующее атаку в плечо, чтобы заставить противника раскрыть защиту. Затем последовал каре– резкий укол в корпус, выполненный с поворотом кисти. Но я парировал со внешним спокойствием, словно бы держал шнурок и играл с котенком. Котенок – Лефорт. Хотя я отметил для себя неплохую технику соперника.

– Вы осторожны, – бросил Лефорт, отступая. – Но осторожность – это страх.

– Страх – это когда знаешь, что проиграешь, – ответил я. – Потому я чувствую его у тебя.

Качнувшись в разные стороны я перешёл в наступление. Начал серию ударов – не быстрых, но мощных, с чёткими переходами. Первым был боковой рубящий удар по руке, который Лефорт едва успел парировать. Затем последовал полукруговой удар – мой клинок описал дугу, целясь в бедро. Лефорт отскочил, но не успел полностью уйти – остриё чиркнуло по краю его сапога.

Лефорт ответил контратакой: он сделал двойной финт – сначала имитировал укол в лицо, затем резко опустил клинок, целясь в колено. Блокировал. Что-то похожее показывал и француз.

Ну что? Достаточно потанцевали? Публика увидела, что мы оба неплохие фехтовальщики? Петр увидел? Так что начнем по-нашему, по грубому, но эффективному.

Перешёл на короткую дистанцию, сократив разрыв. Теперь удары стали короче, но точнее – я наносил тычки в уязвимые места: запястье, локоть, бок. Лефорт парировал, но отступал, его улыбка стала натянутой. Он привык к изящным фехтовальным играм, а здесь перед ним был я, который дрался так, будто рубил дрова: просто, прямо, без изысков.

Отвожу шпагу Лефорта, резко, без замаха бью прямо ему в нос левой, свободной, рукой. Соперник покачнулся, на миг потерял концентрацию. Тут же… Укол в незащищенное плечо, переношу шпагу на ноги, колю его в левую ногу.

– Хватит! Будет вам! – громко сказал Петр Алексеевич.

Я выдохнул. Ведь уже был готов ногой зарядить Лефорту по колену. Чуть остановился.

– Первая кровь! – объявил государь.

Лефорт замер, опустил шпагу, потрогал рану, одну, другую. Кровь была, но совсем немного – царапины. Он рассмеялся:

– Хорошо, хорошо! Вы сильны, господин Стрельчин. Но это ведь не конец, верно?

– По правилам – конец, – возразил я. – Вы ранены.

– А если я не сдаюсь? – Лефорт снова поднял шпагу. – Если хочу продолжить?

Царь нахмурился, но в его глазах вспыхнул азарт, замешанный на негодовании.

– Лефорт, супротив слова моего идешь? – грозно, явно не мальчишечьим голосом сказал Царь.

Лефорт не шел против слова царя. Он молчал, тяжело переносил поражение. И ведь еще не понимал, что в какой-то степени я его пожалел. На самом деле с самого начала поединка видел возможность для того, чтобы подсечь его опорную ногу. Ну и пока падал бы, проколол плечо ему или ногу. И схватка закончилась за несколько секунд. Но я хотел «потанцевать», немного фехтования по правилам, со всеми этими терциями, плие и квартами. Получилось, не проиграл и в этом.

Я подошел к Лефорту и протянул руку.

– Нет зла. Предлагаю дружбу. К чему ссориться, если есть цель – величие нашего государя и нашей России. Ведь Россия, Франц, тебе стала второй родиной? – сказал я.

– Так и есть, вторая родина, – сказал Лефорт, пожимая мою руку.

Ну а потом был пир, опять возлияния, которых я с успехом избежал. Не хотел алкоголя. Так что скучал. Но поел вдоволь.

Скоро, напомнив Петру Алексеевичу и даже позволив себе указать и Федору Юрьевичу Ромодановскому, ставшему что-то вроде няньки для царя, что завтра у государя занятия, откланялся.

И без того, чтобы завоевывать дешевый авторитет у царя через хмельные шуточки, после дуэли, я стал еще более близким человеком царю. Он меня слушает. Иначе пил бы уже не клюквенный и смородиновый морсы, а вино.

– Я победил! – сказал я Аннушке, как только вернулся домой.

– А то я не знаю. А то иначе могло быть, – сказала она, целуя.

– Детки спят?

– Уложила, добрые нынче мамки и няньки, справно помогают. Так что… – Анна игриво посмотрела на меня.

А потом, неожиданно, но желанно, с нее слетел шелковый халат и…

– Моя ты хорошая. Уже готова, – сказал я, жадно рассматривая обнаженное тело любимой и даже немного смущая ее.