Текст книги "Ледяная война (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

В Енисейске, а может даже и в Табольске, хлеба сейчас меньше, чем в Албазине. А Голицын еще и думал, что неплохо пограничных китайцев «пощипать».

– Тогда готовьтесь, люди русские, – Голицын оторвал взгляд от пепелища и повернулся к командирам. Глаза его холодно блеснули. – Навестим Айгунь. Долг платежом красен. Ну и покажем, но только часть, наших войск.

– Сожжем осиное гнездо? – азартно, с хищным прищуром спросил Афанасий Иванович.

– Нет же… Пока говорить хочу, – остудил его пыл Василий Васильевич. – Но покажем им, что сжечь можем в любой момент. Пусть поймут: время, когда они безнаказанно щипали нас за пятки, прошло. Теперь нас отсюда не сковырнуть. Нам самим время нужно. Нынче и стены иные возводить станем и бастионы ставить, рвы копать… Много работы, чтобы крепость стала неприступной. Обозы, опять же… Но соглашение нужно, чтобы они наших крестьян не трогали, хлеб соберем, сытнее станет и выживем.

Люди смотрели на Голицына и молили Богу, а кто и взывал к духам, чтобы слова московского хлыща оказались правдой.

Три дня ушло на то, чтобы дать отдых прибывшим полкам и начать масштабное строительство новых укреплений вокруг Албазина. Стук топоров не смолкал ни днем, ни ночью. А на рассвете четвертого дня ворота распахнулись.

Четыре сотни отборных конных рейтар и казаков вышли в поле, поднимая пыль. Одновременно от берега отчалили струги – речные суда, на носах которых хищно чернели жерла пушек. Еще три сотни бойцов, вооруженных новыми «винтовальными» пищалями, разместились на бортах.

Флотилия шла ходко, подгоняемая течением Амура. Когда впереди показались стены Айгуня – деревянные, потемневшие от времени башни, – на стругах засуетились пушкари. Пришли в движение и стрелки, вот только без суеты, словно бы с ленцой делали очень быстро все необходимые манипуляции. Движения штуцерников были отточены до автоматизма.

– Бах! Бах! Бах! – раскатисто ударили орудия, окутав реку белесыми облаками дыма.

Тяжелые чугунные ядра с гулом пронеслись над водой и с треском врезались в крепостную стену. Бревна застонали, полетела щепа, но сруб устоял. Однако Толбузин, наблюдавший за стрельбой с головного струга, расплылся в счастливой улыбке. Он видел то, чего не видели пока китайцы: стена не рухнула, но пошла трещинами, бревна выбило из пазов.

– Добрая работа! – крикнул он сквозь грохот. – Еще десяток таких гостинцев в одну точку – и будет пролом, хоть тройкой заезжай! Старые бревна. Им бы обновиться… Поджечь бы, так вся крепость и сгорела в раз.

Стоящий рядом Бейтон лишь молча кивнул, кусая губы. В отличие от восторженного товарища, он чувствовал странную растерянность. Вся его военная наука здесь, на границе, строилась на выживании: ударил – убежал, отбился – затаился.

Он привык быть дичью, которая иногда показывает зубы. А сейчас… Сейчас он впервые чувствовал себя хищником. И это требовало совсем иного мышления, иных навыков, управления отрядами. Как воевать, когда ты сильнее? Как не потерять голову от ощущения всемогущества?

Размышления албазинского воеводы прервал сухой, хлесткий треск – словно кто-то рвал плотную ткань. Это вступили в дело преображенцы.

– Куда палят? – недоуменно нахмурился Толбузин. – До стены триста шагов, не меньше! Порох только зря переводят и…

Но он осекся, когда посмотрел в подзорную трубу. На стене Айгуня, возле китайской пушки, которую расчет как раз пытался развернуть в сторону реки, творилось неладное. Один канонир вдруг взмахнул руками и кулем свалился вниз. Второй схватился за плечо, оседая на настил. Пули, выпущенные из нарезных штуцеров, били почти без промаха, выкашивая прислугу орудий задолго до того, как те могли открыть ответный огонь.

– Так бить можно! – выкрикнул Талбузин.

– Так мы накличем все войско циньцев. И вот тогда… – не закончил свою мысль Бейтон.

Глава 16

Преображенское.

16 мая 1684 года.

– Ещё заряжай! Живее! – азартно, до хрипоты в голосе кричал Пётр Алексеевич, с лихорадочным блеском в глазах наблюдая за суетой пушкарей.

Присутствующие при этом оглушительном действе знатные бояре только жались друг к другу и благоразумно помалкивали, пряча лица в воротниках богатых ферязей. Чего перечить государю, когда он так завёлся?

Да и невооруженным глазом было видно: если бы я вовремя не предоставил для нынешних испытаний свои новые орудия – «Петровские единороги», как я польстиво решил назвать эти легкие пушки с конусной каморой, – то царский гнев неминуемо обрушился бы на головы всех приближённых.

А злиться, по правде говоря, было от чего. И не только Петру, но и всем нам, кто понимал суть происходящего в большой политике. Европоцентричная дипломатия в очередной раз показала свой звериный оскал. Россию, словно шелудивую собачонку, путающуюся под ногами господ, бесцеремонно вышвырнули из Священной Лиги. Дескать, слишком много мы на себя берем, слишком ограбили бедную Австрию, а своими требованиями, так и унизили. Да и вообще – только мешаем «истинно просвещенным христианам» бить османов.

Две победы одержали австрийцы и присоединившиеся к ним многие другие, испанцы армию свою послали. И все, они на коне. И победу делить будь с кем не желают. И то, что наши войска подошли к Дунаю и попутно осадили Хаджибей и Аккерман – это ничего. Это так…

– Не мешайте нам побеждать! – примерно в такой форме, вопиющей, к слову, звучали послания австрийского императора.

Таннер, прибывший в Москву со своей семьей испытывал, наверное, то, что в будущем назовут «испанский стыд». Ну ничего, пусть испытывает. Я уже ходатайствую перед государем, чтобы хорошо пристроил этого дипломата. Нам такие нужны. Тем более, что вот-вот, а я отправлюсь в великое посольство.

Должен был уже. Вот только откладываю по причине недомогания Анны.

А в целом, от такой вопиющей наглости и черной неблагодарности у меня самого порой закрадывались крамольные мысли: а не помочь ли теперь туркам? В пику надменным австриякам. Не новым оружием, разумеется, это было бы слишком опасно, но хотя бы внаглую продать Блистательной Порте обратно все турецкие трофеи, что до сих пор пылятся, ржавеют и гниют без дела на наших складах. Пусть режут европейцев нашим же старым железом.

– Пали! – скомандовал царь.

Молодой государь лично, с юношеской лихостью поднёс тлеющий пальник к затравочному отверстию пушки.

– Бах!

Пушечное жерло рявкнуло, изрыгнув сноп огня и густое облако сизого, едкого дыма. Земля под ногами вздрогнула. Тяжелая картечь с жутким воем пронеслась над полем и в щепки разнесла сразу несколько толстых дощатых щитов, установленных на солидном удалении – в двух третях версты, почитай, почти в километре от позиций.

– Да есть же! – восторженно воскликнул Пётр Алексеевич, вглядываясь в даль сквозь рассеивающийся дым. – Попал! В самое крошево разнесло, зело изрядно!

Мальчишка – а по сути, он им еще и был, несмотря на рост и корону – поистине искренне радовался своим артиллерийским успехам. И действительно, глаз у царя был намётан: он нутром чувствовал, как правильно пушку направить.

Впрочем, теперь дело было не только в чутье. К нашей новой артиллерии моими стараниями были придуманы и приложены строгие расчетные таблицы, а также специальные приборы – эдакие отвесы в виде треугольников с насечками, чтобы точно определять угол возвышения ствола. Так что времена, когда русские пушкари палили «на глазок» и чисто по наитию в ту сторону, где стоит неприятель, безвозвратно уходили в прошлое. В пору открывать отдельное училище, так мы усложняем свою артиллерию.

– Государь, – улучив момент, негромко обратился я к Петру, – отчего бы тебе теперь не попробовать ударить дробовым паникадилом?

Царь тут же загорелся новой идеей. Отбросив пальник, он решительно зашагал по вытоптанной траве к другому орудию, где мои обученные люди уже изготовили к зарядке шрапнель.

Само придуманное мной название «паникадило» нещадно резало мне слух. Мне, человеку из другого времени, отчаянно хотелось назвать этот снаряд «люстрой» или, что логичнее, «шрапнелью». Но пока этих слов на Руси попросту не знали. А я совершенно не хотел быть тем самым раздражающим умником, который без нужды потащит кучу галльских и аглицких словечек в исконно русский язык. Придет время – сами нахватаются. И всё же, иногда приходилось выкручиваться, подбирая понятные местным термины для смертоносных новинок.

А новинка была страшной. Создать этот боеприпас, который в моей иной реальности был изобретен британцем Генри Шрапнелем, с технической точки зрения не представляло никакой сложности. Это было одно из тех изобретений, что относятся к категории «всё гениальное – просто».

Достаточно было отлить чугунную бомбу с тонкими стенками и оставить в ней отверстие. Внутрь засыпалась самая что ни на есть обычная свинцовая или стальная картечь, которую русские пушкари только-только научились грамотно применять. Затем в отверстие вставлялась полая деревянная трубка-взрыватель, плотно начинённая медленногорящим пороховым составом. Вот, собственно, и всё. Мы просто брали старую идею и переводили армию на принципиально иной, продвинутый уровень ведения огня.

Вся дьявольская хитрость заключалась в том, что порох в дистанционной трубке сгорает не сразу при выстреле. Если всё правильно рассчитать по моим таблицам и обрезать трубку на нужную длину, то разрыв чугунной бомбы произойдет не на земле, а прямо в воздухе, над головами наступающего строя противника.

Это увеличивало зону поражения смертоносным дождем из шариков не в три раза, а на целые порядки! Более того, поражающим фактором становилась не только начинка, но и рваные куски чугунных стенок самой разлетающейся бомбы. В прошлом-будущем, в девятнадцатом веке, эта штука наделала немало кровавых бед на полях сражений, и во многом именно благодаря грамотному применению шрапнели Веллингтон вырвал победу у Наполеона при Ватерлоо.

– Бах!

Второе орудие гулко плюнуло огнем. Тяжелое «паникадило» со свистом устремилось вдаль. Секунда, другая, третья… И вдруг далеко-далеко впереди, высоко над землей, вспухло аккуратное облачко белого дыма, а до нас долетел сухой хлопок разрыва. Землю внизу словно невидимым цепом обмолотило, взметнув десятки фонтанчиков пыли.

И да, это был триумф. Если простая картечь бьет в лучшем случае на триста шагов, а специальная, так называемая «дальняя» – шагов на семьсот, то мое «паникадило» уверенно накрывало площадь сплошным смертоносным ковром на расстоянии в целую версту!

– Это же что получается, Егор Иванович? – потрясенно, с легкой хрипотцой в голосе спросил подошедший ко мне первый русский фельдмаршал Григорий Григорьевич Ромодановский. Старый рубака во все глаза смотрел на растерзанные мишени. – Это по всему видно, что враг, стань он лагерем вдалеке, еще до подхода к нашим редутам может быть нами в кровь бит? Мы же их с землей сровняем прежде, чем они в штыки пойдут!

– Так и получается, Григорий Григорьевич, – тихо ответил я, а потом устало усмехнулся. – И не забывай, что штыки – сие також наша новинка. И как ими биться токмо мы и учим правильно.

Я отвечал ему смертельно усталым голосом. Только сейчас, на волне отходящего адреналина, я почувствовал, как же сильно меня вымотало последнее время. Это «простое» изобретение обошлось мне в полторы недели абсолютно бессонных ночей. Мы с мастеровыми бесконечно экспериментировали на мануфактуре: подбирали идеальную толщину чугунных стенок бомбы, возились с составом пороха для трубок, рассчитывали диаметр картечи, чтобы максимально большое количество стальных шариков уложить внутрь заряда, не нарушив центровку.

Да и не только пушками я жил эти дни. Практически в ручном режиме, не смыкая глаз, мне приходилось руководить еще и посевной в своих вотчинах, организовав крестьянскую работу так жестко, словно мы уже находились на осадном положении. Война войной, а хлеб понадобится всегда.

Впрочем, мои хозяйственные хлопоты того стоили. В нашей новой, реформированной армии и сейчас кормятся весьма неплохо: вчерашние тщедушные деревенские парни за год регулярной службы, сытных щей да каши наедают такую могучую мускульную массу, что куда там простому тягловому крестьянину.

В строй встают настоящие русские богатыри, без каких-либо условностей. Но, по-моему, останавливаться на достигнутом глупо: интендантство всегда должно стремиться к тому, чтобы солдатское питание стало еще более калорийным и автономным, превосходя то, что имеется, хотя бы наполовину.

– Славно, ох и зело славно ты сие придумал! – разгоряченный, раскрасневшийся, в пробивающемся сквозь сукно поту, но довольный донельзя, ко мне широким шагом подошел государь.

Пётр сгреб меня в охапку, крепко обнял и троекратно, по-русски, расцеловал. Причем от этой медвежьей хватки у меня ребра жалобно скрипнули: возникло стойкое ощущение, что это не долговязый мальчишка меня сейчас тискает, а уже вполне сформировавшийся, здоровенный бугай.

Будущий император-реформатор рос буквально как на дрожжах. А учитывая то, что ему теперь было полноценно дозволено – во многом благодаря мне – не только бегать с потешными полками, но и до седьмого пота заниматься тяжелой физической работой с железом и топором на верфях, он на глазах становился поистине богатырем из богатырей. Русский витязь, не иначе.

Принимая во внимание его природную, дурную силищу, я уже всерьез сомневался, что смог бы побороть государя на руках. Из чисто мужской забавы мы периодически развлекались подобным образом, и пока что, за счет техники и опыта, я Петра побеждал. Но с каждым разом удерживать его напор становилось всё сложнее. Пару раз я даже проиграл – было дело. И, что самое обидное, я ведь ему не поддавался! Он просто продавил меня своей невероятной, звериной мощью.

Отстранившись, Пётр одним слитным, ловким движением взлетел в седло своего аргамака. Выкрикнул зычным басом приказ свите следовать за ним и спешно, пустив коня в галоп, направился в сторону Преображенского.

Я отметил: в этот раз он даже не искал благовидного повода, чтобы ускользнуть от свиты и встретиться со своей ненаглядной Эльзой – очередной мимолетной пассией малолетнего русского царя из Немецкой слободы.

Насколько я знал через своих соглядатаев, там у них всё было несерьезно – так, юношеская кровь играет. В голову государя я с самого начала старательно, по капле, вложил одну фундаментальную, циничную мысль: его личная привязанность к России не может и не должна измеряться ни истовой молитвой, ни долгими физическими упражнениями. Как помазанник Божий на троне великого государства, он обязан думать в первую очередь о Троне, а не о девках. Пусть тешит свое юношеское либидо на стороне, сколько влезет, это дело молодое. Но вот будущую законную жену выбирать ему мы будем с особым, государственным тщанием и холодным расчетом.

Правда, жениться ему пока было рано. Но это я так считал, с высоты своего послезнания. А вот другие влиятельные фигуры при дворе уже вовсю присматривались к брачному рынку. И, как назло, в точности повторяя известную мне историю, царица-мать Наталья Кирилловна Нарышкина всё чаще и благосклоннее посматривала в сторону старомосковского боярства. Уж больно ей нравилось, как скромно растет девица Евдокия Лопухина: вся в показном смирении, в покорности, в молитвах, только и рада безропотно угождать будущей свекрови.

Хуже того: видя явный интерес матери государя к этому, в общем-то, захудалому роду, к Лопухиным уже начали прислушиваться. Вокруг них, как мухи на мед, стали слетаться некоторые консервативно настроенные дворянские роды. Только этого мне не хватало для полного счастья! Допустить, чтобы при молодом царе сформировалась мощная, сплоченная партия отчаянных любителей «старины глубокой», я не мог.

Я совершенно не против того, чтобы исконные русские традиции сохранялись в нашем обществе, но только те, которые позволяют стране развиваться семимильными шагами. А не те, что будут тянуть нас в болото Домостроя, тормозить прогресс, заставляя бояр цепляться за свои длинные бороды и широкие рукава.

На крайний случай, если уж совсем припечет с династическим браком, пусть лучше будет какая-нибудь захудалая, но просвещенная немка! Только не глупые, фанатичные ретрограды рядом с Петром. Пусть бы царь был по-человечески счастлив в своем браке, имел надежный тыл – тогда он куда больше внимания и сил уделил бы государству, а не бегству от постылой жены в объятия фавориток.

Ближних приближенных, допущенных сегодня к секретным стрельбам, было не так уж много. Мы ехали плотной группой, втроем, выдерживая почтительную дистанцию сразу за скачущим впереди Петром Алексеевичем. В этот малый круг входил я, старый мудрый фельдмаршал Григорий Григорьевич Ромодановский и, как ни странно, Франц Лефорт. Были и другие, но те все в каретах своих сиживали. Не поняли, что Петр ценит многих за лихость и то, что может вот так, под небольшим накрапывающим майским дождем ехать верхом не чинясь.

Удивительное дело: после той давней, едва не закончившейся кровью дуэли, наши отношения с Лефортом в целом странным образом заладились. Оказалось, что хитрый швейцарец, конечно, спит и видит, как бы усилить свое влияние на государя и монополизировать его мнение. Но, столкнувшись с моей жесткой позицией, он оказался прагматиком. Франц в целом был готов смириться с моей неизбежной персоной при дворе. Или, по крайней мере, виртуозно показывал такую готовность.

Нужно отдать ему должное: именно Лефорт сейчас играл немалую, критически важную роль в том, чтобы на верфях во Франции и Голландии, несмотря на политические козни, скрытно строились заказанные нами русские фрегаты. А тем временем у нас, в Архангельске, спешно достраивались два собственных, первых крупных русских корабля.

Мои недавние, рискованные эксперименты на Плещеевом озере блестяще доказали жизнеспособность всех тех судостроительных новшеств, которые я нагло предлагал мастерам. Новая схема обшивки корпусов – строительство из досок внахлест, да еще и двумя перекрестными рядами – на практике не сильно утяжеляла ход корабля, зато феноменально, чуть ли не вдвое, увеличивала его прочность и живучесть в бою. Ядра просто вязли в этом деревянном слоеном пироге.

Но самое главное наше флотское новшество, наш абсолютный козырь – мы массово, в строжайшей тайне устанавливали на наши новые корабли карронады. Это чудовищное короткоствольное изобретение сейчас явно опережало свое время на добрую сотню лет.

И я холодно рассчитывал, что как только неминуемо начнется Северная война, наш обновленный русский флот покажет надменным шведам такую сокрушительную огневую мощь на ближних дистанциях, с которой мы не только на суше разобьем их хваленую пехоту, но и на море сможем дать врагу предельно жестокий, кровавый отпор. Балтика будет нашей.

– Письма давеча пришли. От отроков наших, коих мы отрядили морскому делу обучаться в Голландию и Францию, – негромко заговорил Франц Лефорт, поравняв своего коня с моим. Говорил он по-немецки, чтобы не кричать на ветру.

– И как пишут? Обустроились? Приступили к занятиям? – тут же с живым интересом спросил я.

И, не делая паузы, сразу же слово в слово перевел сказанное на русский язык едущему с другой стороны старому Ромодановскому. Негоже это – шептаться с иноземцем Лефортом на непонятном языке так, чтобы первый русский фельдмаршал чувствовал себя лишним. Политика при дворе строится на уважении и мелочах. Григорий Григорьевич в ответ лишь благодарно и сурово кивнул.

– Да, навигацию уже вовсю осваивают. Писали с восторгом, что наставники впервые вывели их в открытое море на целых два дня, – с легким акцентом, перейдя на русский, ответил Франц.

Оно и зело хорошо. Мой план начинал работать. Предполагалось, что как минимум половина экипажей, которые вскоре встанут на палубы строящихся для нас фрегатов, будет состоять исключительно из русских моряков, а не из наемного европейского сброда, готового продать нанимателя за лишний талер.

– Навигацкую школу нам нужно свою открывать. И как можно скорее, – задумчиво произнес я, глядя поверх лошадиных ушей. – И учить морских отроков нужно не в этих ваших северных болотах, а на юге. В Севастополе.

– Чего удумал! Города-то там еще почитай что и нет, одни скалы да дикий берег, а ты уже отроков туда учить отправляешь! – тут же ревниво пробурчал Ромодановский, кутаясь в ферязь.

Я лишь усмехнулся в усы, но перечить старику не стал. Григорий Григорьевич был по-своему прав. Действительно, мы только-только, в строжайшей тайне, отправили первые передовые строительные артели и инженерные команды на далекий юг.

Им предстояло начать с нуля обустраивать глубоководную Севастопольскую бухту и скрытую меж скал Балаклаву. Причем строить сразу с огромным стратегическим прицелом: и под закладку будущих тяжелых кораблей, и под создание серьезнейшей, непреступной укрепленной базы русского Черноморского флота. Работы там непочатый край, но закладывать фундамент нужно уже сейчас.

Вскоре мы въехали в Преображенское. Благо, что сегодня никаких серьезных военных экзерциций и муштры не планировалось. Выплескивая кипучую энергию, государь с ходу решил устроить среди своих потешных игру, которую мы с ним окрестили «кулачный мяч».

Ошибся я, что только к Эльзе он ехал. Хотя девица тут… постель греет, сучка. Знаю я, что есть умники, желающие пробраться к русскому трону через женские прелести этой развитой малолетки.

Игру же я ввел. По сути своей, это было классическое регби из моего времени. И я намеренно внедрил это жестокое новшество в полки. Как по мне, подобная командная рубка за кожаный снаряд в значительной степени позволяла развить не только свирепый командный дух, когда один за всех, но еще и личную ловкость, координацию и множество полезнейших умений, которые критически пригодятся солдату в ближнем штыковом бою.

Да, без кровавых соплей, ушибов и ломаных костей на поле не обходилось. Но при этом игру в полках подхватили с диким, истинно русским азартом. Впору уже было устраивать полноценный внутренний чемпионат! Даже в самой Москве, среди слободских, перед тем как по старинке сойтись стенка на стенку в традиционных кулачных боях, теперь обязательно устраивался разогревочный матч между двумя командами.

Поэтому сейчас в Преображенском на каждом шагу можно было встретить гвардейцев с живописно побитыми лицами и свернутыми носами. Нередко приходилось пускать в ход и изобретенный мной медицинский гипс – полковые лекари как раз отлично тренировались накладывать жесткие повязки на свежие переломы ключиц и предплечий. Но боевой дух, ярость и те навыки маневрирования, что давала эта игра, стоили стократно больше, чем любой негатив от травм. Это была кузница настоящих бойцов.

– Жаль, но я не смогу составить компанию и посмотреть на игру, Ваше Величество, – виновато склонил я голову перед спешивающимся Петром.

Царь понятливо кивнул. Он знал мою беду.

Чем ближе подходил срок родов, тем больше тяжелых проблем со здоровьем возникало у моей Аннушки. Теперь моя жена лежала в опочивальне, практически не вставая. Ее на постоянной основе, сменяя друг друга, обхаживали лучшие выписанные мной лекари и самые опытные повитухи.

Беременность протекала мучительно тяжело. И я знал абсолютно точно: если бы не мои знания из будущего, если бы не мой параноидальный, жесточайший контроль за гигиеной и предписаниями медиков, то случился бы выкидыш. А в этом жестоком, дремучем времени подобное осложнение почти со стопроцентной вероятностью становилось причиной мучительного летального исхода для женщины от потери крови или сепсиса.

Нет. Мне моя жена нужна здоровой. Да хоть какой, лишь бы живой!

Попрощавшись с государем и свитой, я поравнялся со своей личной охраной, скучающей у ворот, и тотчас рванул с места в карьер, направляясь в свою усадьбу. Дело клонилось к вечеру. Нужно было обязательно побыть с семьей, подержать жену за бледную руку, успокоить, а потом немного понянчиться и побаловаться с подрастающими сыновьями.

Ведь завтра у меня будет новое, не менее важное испытание. Вернее, испытание это будет для первого, промежуточного выпуска основанной мной школы, но нервничал я не меньше учеников. Завтра я, как строгий председатель экзаменационной комиссии, буду лично принимать у них итоговые экзамены по точным наукам.

А впереди у нас, по моему плану, открытие средней ступени школы, которая будет включать еще три года углубленного обучения для самых толковых. А потом, как я смело рассчитывал, на базе этой школы мы заложим первый настоящий Университет, где в России наконец-то появится свое, отечественное светское высшее образование.

Да, новая, сильная Россия не сразу строится. Приходится ломать дрова, хитрить, проливать пот и кровь. Но главное, чтобы этот запущенный мной маховик прогресса уже никогда не останавливался.

* * *

Албазин.

16 мая 1684 года.

Пушки со струг стреляли неустанно. Облака дыма уже стали напоминать предрассветную дымку, не желая покидать водную гладь. Продолжали стрелять и штуцерники. Уже не один десяток китайцев отправились в Преисподнюю. Будут знать, как на русских нападать. Теперь и здесь Россия в силу вошла.

Тем временем конная лава под командованием Матвея Горнова подошла к крепости с суши. Горнов, бывший стрелецкий полковник, помилованный бунтовщик, жаждал крови и славы, чтобы смыть с себя старые грехи.

У стен Айгуня царила паника. Китайские крестьяне, работавшие в поле, и часть гарнизона, не успевшая укрыться, метались перед закрывающимися воротами. Комендант крепости, спасая город, приказал запереть створки, бросив своих людей на произвол судьбы.

– Отсекай их! – заревел Горнов, выхватывая саблю. – К воротам не пускать! Всех, кто не в крепости – в полон!

Рейтары, гикая, развернулись веером, отрезая беглецов от спасительных стен. Китайцы, видя, что путь отрезан, бросали мотыги и копья, падая на колени.

Со стен Айгуня наконец ответили. Взметнулись облака сернистого дыма, грохнул нестройный залп фитильных ружей и луков. Но пули и стрелы, потеряв силу, бессильно шлепались в пыль, не долетая до русских всадников добрую сотню шагов.

– Не достанут! – захохотал Горнов, гарцуя на коне. – Коротки руки у Богдыхана! Вяжи пленных, ребята, да поторапливайся!

Это был не бой – это была демонстрация. Показательная порка, после которой расклад сил на Амуре изменился навсегда.

Рейд закончился так же стремительно, как и начался. Русские не стали штурмовать стены, хотя, казалось, еще немного нажать – и ворота Айгуня падут. Но приказ был иным. Сотни Горнова, связав пленных арканами, организованно отходили к берегу, прикрываемые с реки пушками стругов.

Китайцы со стен больше не стреляли. Они замерли, парализованные не столько страхом, сколько непониманием. Их лучники, славившиеся меткостью, и пушкари, гордившиеся своим ремеслом, оказались бесполезны. Враг стоял там, где его нельзя было достать, и убивал их с пугающей методичностью. Это было не похоже на «варваров-лоча», с которыми они воевали раньше. Это была война машин и математики.

Когда струги причалили к албазинскому берегу, Василий Васильевич Голицын уже ждал их, сидя в легком походном кресле, которое слуги вынесли на высокий яр. Рядом стоял мрачный, но довольный Бейтон.

Горнов, спрыгнув с коня, подошел к князю. Его кафтан был забрызган грязью, но глаза горели лихорадочным блеском.

– Исполнено, боярин! – гаркнул он, срывая шапку. – Пятьдесят два языка взяли! Из них трое – явно не крестьяне, в шелках, при оружии были, да не успели выхватить. Офицеры, знать. А уж сколько их там на стенах полегло…

– Потерь нет? – сухо спросил Голицын, перебирая четки.

– Двое коней подбиты шальными стрелами, да у сотника ухо оцарапало. И всё. Они ж, Василий Васильевич, как слепые котята тыкались. Мы их бьем, а они только руками машут.

Голицын кивнул и поднялся. Он подошел к группе пленных, сбившихся в кучу под охраной преображенцев. Те смотрели на богатого русского вельможу с ужасом, ожидая немедленной казни.

– Кто здесь старший? – спросил князь через толмача.

Вперед вытолкнули невысокого, коренастого маньчжура. Его халат был порван, коса растрепана, но держался он с достоинством.

– Я, – ответил он, глядя Голицыну в глаза. – Я сотник знаменных войск. Ты можешь убить меня, лоча, но император отомстит. Его армия бесчисленна, как песок в Хуанхэ.

Голицын усмехнулся. Ему понравилась дерзость этого человека.

– Песок – это хорошо. Песком мы стены крепим, – спокойно ответил князь. – Убивать я тебя не стану. Напротив, я дам тебе коня, дам еды и отпущу обратно в Айгунь.

Маньчжур удивленно моргнул. Толмач перевел, и по толпе пленных пронесся шепоток.

– Ты пойдешь к своему воеводе Лантаню, – продолжил Голицын, повысив голос, чтобы слышали все. – И передашь ему мои слова. Скажи так: «Русский великий визирь Василий пришел. Он не хочет крови. Он хочет торговать и жить в мире. Но если Цинская империя хочет войны…» – Голицын сделал паузу и кивнул на своих стрелков с винтовками. – … то пусть Лантань знает, что у русского царя руки стали очень длинными. Мы достанем вас везде. Даже в Пекине.

Он махнул рукой, и преображенцы расступились.

– Ступай. И передай, что остальных пленных мы вернем. За выкуп. Пусть присылают послов. Мы будем говорить, как равные с равными, а не как разбойники с судьями.

Когда отпущенный маньчжур, не веря своему счастью, поскакал к переправе, Бейтон подошел к Голицыну.

– Не слишком ли мягко, князь? – спросил он тихо. – Может, стоило показать им силу до конца? Спалить этот Айгунь?

– Силу мы показали, Афанасий, – ответил Голицын, глядя вслед всаднику. – Мы показали, что можем их убивать безнаказанно. А милосердие… Милосердие пугает врага больше, чем жестокость. Жестокости они ждут, она им понятна. А вот великодушие победителя заставляет их думать, что мы настолько сильны, что можем позволить себе не убивать. Это сеет сомнение. А сомнение – лучший яд для армии.

– К тому же, – добавил князь уже деловым тоном, поворачиваясь к стройке, – нам сейчас не до походов. Стены сами себя не поднимут.

Работа закипела с новой силой. Пленных китайцев и дауров не стали морить голодом в ямах. Их, накормив кашей (от которой они поначалу отказывались, боясь отравы), приставили к земляным работам. Это тоже было частью плана Голицына: пусть видят, как растет русская твердыня. Пусть видят, сколько железа, камня и леса идет в дело. Когда их выкупят, они расскажут своим командирам не о кучке оборванных казаков, а о неприступном бастионе, который строят тысячи сытых и вооруженных до зубов людей.

Дни сливались в недели. Вокруг Албазина, по хитроумному плану инженеров, привезенных Голицыным, вырастали два форта-спутника. Они располагались на господствующих высотах, образуя с основной крепостью треугольник, внутри которого простреливался каждый метр земли. Это была «звездная» схема, подсмотренная князем в европейских трактатах, но адаптированная под сибирские реалии – дерево и земля вместо камня.