Текст книги "Искатель, 2008 № 10"

Автор книги: Денис Чекалов

Соавторы: Александр Юдин,Сергей Саканский,Петр Любестовский,Журнал «Искатель»,Ярослав Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Антон Егорович вернулся только часа через два. Увидев Костромирова, он усмехнулся.

– Чего, мил человек, не спишь? – полюбопытствовал старик. – Волнуешься, поди?

– Куда ходили, Антон Егорович? – вопросом на вопрос ответил Костромиров.

– Ходил куда? – прищурился охотник. – Место подыскивал нам для засады.

– Ну и как, подыскали?

– Вроде того... – пробурчал Егорыч. – Чем рассуждать, лег бы да подремал. Через пару часов подниму...

Костромиров так и сделал и, забравшись на сеновал, устроился рядом с Вадимом. Но тот, как оказалось, сам еще не думал спать.

– Комары, сволочи, зажрали совсем! – пожаловался он. – Какой тут, к лешему, сон.

– Так у меня ж есть какой-то лосьон от комаров, в рюкзаке лежит! – вспомнил Горислав. – Подожди, сейчас принесу.

Он тихонько, чтобы не будить спящих спелеологов и Уховского, спустился по приставной лестнице во двор и вошел в избу. Хозяева еще не ложились: Антонина копошилась у плиты, а Антон Егорович склонился над чем-то в углу. Заслышав скрип двери, он резко отпрянул в сторону. В том углу как раз лежали рюкзаки Хватко и Костромирова. Что это, удивился Горислав, неужто дед их добром решил поживиться? Нет, не может быть!

– Да что ж ты, поганский царь, не уляжешься никак? – нахмурившись, резко спросил охотник. Вид у старика при этом был, кажется, слегка смущенный. А может, Гориславу это просто показалось.

– Вот, из вещей кой-чего понадобилось, – пояснил Костромиров, забирая с собою на всякий случай целиком весь рюкзак.

Вернувшись на сеновал, он отыскал и передал Вадиму вожделенный флакончик.

– Слышь, профессор, – спросил тот, обильно поливая себя лосьоном, – видел там на стене бубен с черепушками? И колпак?

– Ну?

– Правильно ли я умозаключаю, что жена нашего Егорыча Антонина – шаманка?

– Так Борис нам про это еще в вертолете говорил, – пожал плечами Горислав. – Последняя в роду.

– Ага! – обрадовался следователь. – Я к тому веду, что раз она шаманка, так, может, мой радикулит вылечит, а? Они, шаманы-то, наверняка знают разные... знахарства. Ну, травы, заговоры всякие? Нет? Как полагаешь? А то, ядрен-матрен, как в лесу, у жмурика твоего, прихватило, до сих пор не отпускает – ноет и ноет... А ведь если по-настоящему, всерьез скрутит, я ж даже разогнуться не смогу! И придется тебе пристрелить меня, как загнанную лошадь...

– Не тревожься, друг мой, – усмехнулся Костромиров, – с этим я легко справлюсь... Между прочим, ПМ табельный у тебя в рюкзаке или с собой?

– Со мной, понятное дело, со мной! – похлопал себя по боку Хватко. – А что такое?

– Да так... ничего. Касательно же радикулита, с этим делом Антонина навряд ли тебе сможет помочь...

– Это почему?

– Да потому, что она не белый шаман, она – кара-кам.

– И что сие означает, расшифруй?

– Кара-камы, – терпеливо пояснил профессор, – черные шаманы. Их главным предназначением и, если можно так сказать, профессиональной обязанностью является установление и поддержание контакта с местными духами зла и демонами ада. В этом же состоит их отличие от шаманов белых. Последние как раз используются в основном в качестве знахарей, для помощи страждущим и болезным, вроде вот тебя.

– Ядрен-матрен! – пораженно прошептал следователь. – Так Антонина чего... того, ведьма, типа, что ли?

– Можно сказать и так... – задумчиво ответил Костромиров. – Ладно, спи уже.

– Уже сплю... А как тебе показался этот слепой тетерев, отец Нектарий? По-моему, очень подозрительный сектант.

– Во-первых, Нектарий не слепой, – возразил Горислав, – тебе ж Марья объяснила, что это он на себя возложил такое добровольное послушание, обет то бишь. И, скорее всего, он очень даже неплохо видит; во всяком случае, ориентировался он, как я заметил, не только на слух. А во-вторых, он не сектант.

– Шалишь! Как же не сектант, когда он сам дал на этот счет признательные показания: дескать, не православный, а этот... как его? Некторианин!

– Несторианин, – поправил Костромиров. – Только дело в том, что Сиро-халдейская Церковь Востока древностью не уступает нашим традиционным конфессиям – православию и католицизму. Последователей Церкви Востока называют несторианами по имени некоего Нестория, который в четыреста тридцать первом, кажется, году... ну, в общем, в начале пятого века, был осужден Третьим Вселенским Собором в Эфесе как еретик. А Сиро-халдейская Церковь этого осуждения не признала и оказалась, что называется, вне канонического общения. Ну, считай, фактически выделилась в самостоятельную конфессию. Так вот, миссионеры несториан пришли на земли современного Приморья еще в VIII веке, во времена Бохайского царства – и за десять веков до появления здесь русских, то есть когда православием в Приморье и не пахло. Более того, в то время древнерусское государство вообще оставалось еще языческим! Поэтому несториане с полным правом могут считать за сектантов наше православное духовенство, во всяком случае, на этих землях.

– Вот теперь все понятно... – вздохнул Хватко. – Выходит, наш Нектарий – уважаемый человек, солидный религиозный деятель... а ты его возьми и обидь!

– Чем? – не понял Горислав.

– Да начал вдруг втюхивать про «опиум для народа» и прочее... Тоже, Луначарский сыскался! Я, дескать, атеист, антихрист! Прям расходился, как «Культпросветсоюз»! Чего ты ему своим атеизмом в морду тыкал? Религиозные чувства, к твоему сведению, следует уважать...

– Ну-у... – замялся Костромиров, – это я – да... согласен... зря! Но ты, Вадим, знаешь, что этот вопрос для меня болезненный, оттого и заносит порою...

– Ладно, давай правда спать... Слушай, профессор, а чего ты меня все ж таки про пистолет спросил, а?

– Мне кажется, – нехотя ответил Горислав, – что Антон Егорович чересчур интересуется нашим багажом...

– Эге! В вещичках, что ли, рылся? А мне этот старый пират, между прочим, сразу с первого взгляда показался подозрительным! Как он труп того бедолаги-спелеолога (забыл, как его звали) на тебя хотел «повесить», помнишь? Небось, сам его и разделал, как бог черепаху... А ты наладился с ним на охоту! Ядрен-матрен! Вот шмальнет он тебе в спину из своей берданки!

– Ничего... Я тоже иду не с пустыми руками.

– Не с пустыми он руками... – с сомнением проворчал следователь. – Вечно тебя тянет искать приключений на собственную... Говоришь тебе, говоришь – нет, все без толку! Сам-то ты понимаешь, что всякий раз суешься в воду, не зная броду... И-эх! Тоже ведь – профессор. Умный вроде мужик – и такая беспечность!.. Ты хотя бы там в лесу не выпускай старика из виду. И вообще, спиной к нему лучше не поворачивайся.

– Не волнуйся, буду начеку, – заверил друга Костромиров.

– Ага... а я тут, за время вашего отсутствия, тоже кое-какие оперативно-следственные мероприятия организую...

– Организуй, организуй... – пробормотал Горислав Игоревич и провалился в сон, точно грузило в прорубь.

Глава V

Тигр-людоед

«Страшно жить на этом свете,

В нем отсутствует уют, –

Ветер воет на рассвете,

Волки зайчика грызут...» Н. М. Олейников

Кажется, и одной секунды не прошло, а Егорыч уже тормошил Костромирова за плечо.

– Вставай, турист! Амбу проспишь.

Спустившись с чердака, Горислав с удивлением обнаружил, что стоит еще глубокая ночь: над лесом висела полная луна, на небе вовсю сияли звезды.

Антон Егорович был уже в полной боевой готовности – с берестяной котомкой на спине и двустволкой за плечами. Выждав, когда Костромиров справит нужду, умоется из прибитого к столбу рукомойника и снарядится, старик молча повернулся и зашагал в сторону леса.

– Решили не дожидаться утра? – догнав охотника, спросил Горислав. – Почему?

– Кто рано встает, тому Бог подает, – не поворачивая головы, пробурчал дед.

– Так не видно же ни черта! Хоть глаз выколи...

– Луна, вона, светит, чего тебе не видать? Все видать... Ноги свои видишь? Землю? Меня видишь? Чего тебе еще нужно? А пока до места дойдем, как раз уже разъяснится...

– Дойдем ли? – усомнился Костромиров. – Не заплутаем в этакой темноте? Опять же, у кошачьих-то ночное зрение, как известно, поострее нашего будет...

– Слышь, как тебя? – останавливаясь и резко поворотившись к Гориславу, прошипел Егорыч.

– Горислав Игоревич. Можно просто – Горислав.

– Слышь-ка, Горислав! Может, ты там у себя в Москве как есть большой ученый, а здесь, поганский царь, я и хозяин и профессор... Доходчиво говорю?

– Вполне внятно, но не совсем понятно.

– Ты на охоту со мной хочешь идти или как?!

– Хочу...

– Ну, тогда, значит, иди и не бухти, понял? – отрезал дед и решительно шагнул в лес.

– А Белку чего не взяли? – никак не унимался Костромиров.

– Тьфу ты, поганский царь! Нешто ты и на льва с псами охотился? Мы амбу чего, подстрелить хотим или так – вспугнуть просто?.. Иди и помалкивай!

Не найдясь чего возразить, Горислав замолчал, пристраиваясь Егорычу в спину.

Они уже скрылись в лесу, когда с чердака охотничьего дома соскользнула чья-то неразличимая в темноте фигура, юркнула в дверь, через некоторое время появилась снова и последовала за ними по пятам.

В лесу было тихо, как в склепе, а поскольку луну и звезды скрывали кроны деревьев, то почти так же темно. Но старый охотник, не останавливаясь и не оборачиваясь, шел вперед, уверенно обходя то и дело преграждавшие им путь упавшие стволы. По прошествии нескольких минут Костромиров тоже наконец стал различать у себя под ногами едва заметную извилистую тропку, серпантином петлявшую между завалами и оврагами.

Так они шли час или два, а может, и все три – чувства времени и расстояния совершенно покинули Горислава; ночная тишина нарушалась лишь однообразным жужжанием комаров да редким уханьем филина; несколько раз буквально в нескольких метрах от них раздавались шум и треск сучьев, быстро удалявшиеся прочь и тонувшие где-то в лесной тьме, словно в вате, – видимо, они поднимали с лежки каких-то крупных зверей: изюбра, кабана, а может, и медведя.

Вдруг чаща начала редеть, и тропа уперлась в небольшую, поросшую папоротником полянку. За поляной смутно угадывались очертания высоких гор. Антон Егорович остановился.

– Тут заляжем, – распорядился он шепотом.

– Почему именно здесь? – решился спросить Костромиров.

– Я тут с вечера заприметил тушу кабарги, вон там, слева, в кустах лежит, у болота. По всем видимостям, амба задрал. Да не доел. И ветками, бестия, забросал сверху! Значит, непременно скоро вернется... А мы его как раз встретим туточки. Понял теперь? Ну все, лежи тихо!.. На-ка вот, надень, чтобы гнус не зажрал.

Старик достал из котомки и протянул Гориславу шляпу с сеткой-накомарником, после чего удобно устроился между двух корней разлапистой даурской березы; ружье он прислонил тут же, к стволу. Костромиров, держа свой карабин на коленях, привалился к пню и стал ждать, чутко прислушиваясь к каждому ночному звуку. Но все было спокойно; слышалось лишь мерное дыхание Егорыча, стрекот кузнечиков в траве да негромкое лягушачье кваканье доносилось с края поляны... С гудением пронесся мимо какой-то крупный жук...

Костромиров с огромным трудом заставлял себя сидеть без движения – искусанные комарами шея, лицо и руки страшно зудели, а слишком поздно выданный вредным стариком накомарник помогал слабо – если крупным насекомым он еще как-то препятствовал, то проклятый мокрец – мельчайшая, еле видимая глазом мошка, легко проникая сквозь сетку, забивалась в волосы, лезла в глаза, нос и уши; через какое-то время у Гори-слава уже все тело горело огнем, а на лицо словно бы легла колючая паутина... Эх, сейчас бы трубочку раскурить, подумал он. Но об этом, конечно, не могло быть и речи...

Постепенно стало светать, и вокруг обозначились контуры пока еще одноцветных, но уже вполне различимых предметов – деревьев, кустов, скал. Медленно, одна за другой угасали звезды, но небо оставалось сумрачно-серым, а потом еще и дождь зарядил – мелкий, Нудный. Впрочем, Костромиров воспринял его с облегчением, поскольку гнуса сразу сделалось меньше.

Слушая однозвучное стрекотание кузнечиков и отдаленное лягушачье кваканье, Горислав даже начал задремывать... как вдруг откуда-то со стороны болота донесся резкий всхлип выпи... Внезапно умерли все звуки: неугомонные до того квакши смолкли, будто подавились; стих стрекот кузнечиков... Едкая, зевотная тишь сгустилась над лесом...

Костромиров заметил, как Егорыч медленно-медленно протянул руку и взял ружье. Он тоже изготовился.

Сколько они просидели так, в зловещей тишине и в полной неподвижности, Горислав не знал – время для него будто бы остановилось. И тут послышался легкий – на грани слышимости – шорох... Но шорох шел не с болота, где лежала кабарга, – его источник находился где-то за их спинами! Странная истома сковала тело Костромирова, он буквально заставил себя повернуть голову и...

Гигантская, четырехметровая кошка недвижно стояла позади них, на расстоянии всего пяти-шести шагов, и пристально их рассматривала... Животное было царственно красиво: белоснежная манишка, горделивая осанка, глаза как жидкое золото...

Целую минуту зверь, замерев, смотрел на охотников, они тоже будто окаменели. А потом тигр, сердито топорща усы, ощерил клыки и издал ворчание – столь глубокое и проникновенное, что кровь так и застыла в жилах!

Боковым зрением Горислав заметил, как Егорыч поднимает свое ружье, но одновременно со всей ясностью осознал: ему не успеть – слишком поздно, потому что тигр уже прыгнул – и прыгнул прямо на них!

В следующее мгновение массивная, трехсоткилограммовая туша зверя легко пронеслась над головами охотников, в два прыжка преодолела поляну и исчезла в зарослях высокой осоки.

Со стороны болота до них еще раз донеслось похожее на отдаленный гром рычание, а потом все разом смолкло и успокоилось.

– Играет он с нами, что ли? – выдохнул Костромиров, когда сердце вновь начало биться.

–...Может, и играет... На то же он и кот... – после продолжительной паузы ответил Антон Егорович. —...Обхитрил нас амба, факт. А хотел бы задрать – это ты прав, – доедал бы уже... Ладно, уходим! – решительно заявил он, с тяжелым кряхтением поднимаясь на ноги. – Сегодня нам его, поганский царь, не достать.

Тигр оставил на влажной земле четкие следы лап, и, судя по их глубине, он пробыл здесь, прямо за их спинами, достаточно долго. А по пути обратно охотников ожидало еще одно малоприятное открытие: следы кошачьих лап остались и на тропке, по которой они пришли. Это значило, что тигр чуть ли не с самого начала следил за ними и крался по пятам! Но почему тогда не напал?

Шагавший впереди Егорыч вид имел озадаченный и отчасти даже потерянный; Горислав также пребывал в глубокой задумчивости.

– Не пойму я чего-то... – бормотал себе под нос старик. – Зверь, по всему видать, не больной, здоровый... шерсть вона какая гладкая да блескучая. И не раненый, кажись... С чего бы ему людоедствовать? Нас опять же не тронул... Не пойму...

– О чем вы, Антон Егорович? – спросил его Костромиров.

– Я говорю, никак не возьму в толк, зачем он людоедствует...

– Что значит – зачем? – не понял Горислав.

– А то и значит... по природе-то своей тигры – не людоеды. И человека отродясь не трогают. Вот если амба был ранен... да выжил, вот тогда да – обид они не забывают. Еще такое случается, когда зверь совсем старый... или больной – в общем, на лесную дичь охотиться уже не в силах; человека-то задрать куда проще, чем, скажем, кабаргу или кабана того же... Но наш-то, наш – ты сам видал: молодой, здоровый. Чего ему не хватает?

– Знаете что, Антон Егорович, – неожиданно заявил ученый, – я почти уверен, что наш амба – не людоед. И не причастен к убийствам спелеологов.

– Эва! – Охотник даже остановился, с удивлением воззрившись на Горислава. – Не амба? А кто же?

– Имею сильное предчувствие, что скоро мы узнаем подлинного виновника.

Старик нахмурился, опустил голову и медленно, в сумрачном молчании побрел дальше.

Тем временем утро полностью вступило в свои права, и, судя по всему, день обещал быть ясным. В верхушках деревьев весело распевали птицы. При свете солнца мох, пестрые лишайники, изумрудно-зеленая листва и блестящая хвоя приняли вид нарядно-декоративный. А перевитые лианами лимонника, актинидии и амурского винограда стволы северных елей и пихт и вовсе смотрелись как-то... сюрреалистично.

– Да-а... – нарушил затянувшееся молчание Костромиров, обрывая с плети лимонника и отправляя в рот плотную кисть круглых оранжево-красных ягод, – все ж таки заметно, что мы находимся на широте Сочи.

– Широта-то, может, и крымская, – ворчливо отозвался Егорыч, – да долгота колымская.

– Ого! – воскликнул Горислав, сходя с тропы и указывая на что-то. – Не может быть! Хотя... я ошибаюсь или это... в самом деле...

– Женьшень и есть, – подтвердил охотник и с усмешкой добавил: – А между прочим, ваш этот... кри-пто-зоолог, ну, Уховский, так вот он его давеча сразу, в момент определил... Андреич вообще в растениях разбирается шибко! Пожалуй, по-боле моего даже. Хоть я, почитай, всю жизнь тут обретаюсь... Как пошел сыпать мудреными названиями: это, говорит, бересклет, это граб, а то – ильм... чисто биолог!

После этих слов Костромиров остановился как вкопанный, с удивлением глядя на Антона Егоровича.

– Ну, конечно же! – хлопнул он себя по лбу. – Разумеется биолог! Так вот откуда я...

Договорить ему не дали – оглушительно грянул выстрел, и от ствола старой лиственницы, рядом с которой стоял профессор, брызнули куски коры. За первым выстрелом, почти без перерыва, последовал второй, и Горислав кожей ощутил, как буквально в двух пальцах от его лица просвистела пуля.

– Ложись! – крикнул охотник, падая наземь и увлекая за собой Горислава.

Костромиров среагировал автоматически и прямо с земли, из положения лежа, сделал в направлении невидимого стрелка один за другим три выстрела.

– Будя, – остановил его Егорыч, опуская на ствол руку.

После последнего выстрела в лесу кто-то вскрикнул, раздался удаляющийся треск веток. Полежав еще с минуту, они осторожно, держа оружие наизготовку, поднялись и внимательно осмотрелись вокруг – никого...

– Поганский царь, твою мать! – с чувством выругался Егорыч. – Амба не тронул, так не хватало, чтоб теперь человек подстрелил, ровно куропаток...

Место, с которого велась стрельба, они отыскали быстро: судя по примятой траве, неизвестный снайпер лежал за трухлявой колодиной всего шагах в тридцати от тропы. Но самого его и след простыл. Правда, в метре от лежки Антон Егорович обнаружил на листьях папоротника несколько капель крови – значит, последний выстрел Горислава таки достал стрелка. Вопрос, насколько серьезно тот был ранен? Впрочем, принимая во внимание скорость, с которой он скрылся, ранение явно не носило смертельного характера. Еще Костромиров заметил, как старик подобрал с земли две стреляные гильзы и поспешно сунул их себе в карман.

Когда до зимовья оставалось не более полукилометра, они услышали, что им навстречу кто-то бежит. Наученные горьким опытом, Костромиров с Егорычем поняли друг друга без слов и одновременно затаились за еловыми стволами по обе стороны от тропы. Впрочем, вскоре по шумному паровозному пыхтению Горислав опознал в бегущем Вадима. Через секунду в поле их зрения и впрямь показался Хватко. Увидев охотников, он остановился и обессилено плюхнулся на ближайший пень.

– Вадим, что у вас стряслось?! – обеспокоенно подскочил к другу Костромиров.

– Сейчас, сейчас... – отозвался тот, задыхаясь и держась рукой за сердце.

Антон Егорович подошел к ним и, встав рядом, застыл в мрачном ожидании. Наконец Хватко перевел дух.

– Стряслось, ядрен-матрен, очень даже стряслось!

– Ну не томи, говори! – подстегнул товарища Горислав.

– Уф!.. Короче, решил я сегодня на всякий случай осмотреть наших жмуриков. Вот... во-от... уф! Спустился, значит, в ледник...

– Да что ты, поганский царь, – в свою очередь не выдержал Егорыч, – изгаляешься, что ли?! Рассказывай, чего с теми трупами не так!

– Ладно, излагаю факты: по внимательном рассмотрении в спинах обеих жертв мною обнаружены по три отверстия, характерные для колющего оружия. Такие раны можно нанести, например, вилами. Полагаю, что именно они явились причиной смерти и того и другого, а все остальные увечья носили уже посмертный характер; также считаю, что тигр подобных ранений нанести никак не мог. Но это еще не все. Вот еще какая наблюдается странность: что у первого, что у второго трупа отсутствует некий – один и тот же – жизненно важный орган...

– Какой?! – воскликнул Костромиров. Но, кажется, ответ ему уже был известен. Старый охотник, по-видимому, тоже все понял, потому что медленно, с потерянным видом сел на землю рядом с Вадимом.

– Вот именно, – кивнул следователь. – У них нет сердец – ни у одного, ни у другого нет сердца...

Глава 4

Безумный ученый

«Вместе с бурей из ракит

Тень Безумного летит.

Вся в крови его глава.

На груди его трава.

Лапы вывернуты вбок.

Из очей идет дымок». Н. А. Заболоцкий

– Что ж, – заявил Горислав Игоревич, решительно потирая руки, – по-моему, настало время посетить пасюковский пещерный храм.

Следователь недоуменно воззрился на Костромирова.

– Уж не думаешь ли ты, профессор, в самом деле...

– Слышь, следователь, – перебил его Егорыч, – а ты Антонине моей про то сказывал?

– Про что? – не понял сразу Хватко.

– Ну, про то, что у этих туристов сердца пропали.

– Нет... да и как бы я сказал? Она же глухонемая! Я сразу вас искать побежал, чтобы вы понапрасну по тайге за тигром не гонялись. И не до того мне было – там сейчас и так полный раздрай... Уховский, ядрен-матрен, пропал куда-то! А спелеолог этот, Сергей, ну, который последний из группы Пасюка еще жив – тот, понимаешь, чуть ли не в истерике. Тоже все бежать куда-то порывается...

Показалось Костромирову или старый охотник действительно вздохнул с облегчением? Интересно, какая ему разница, знает его супруга об отсутствии сердец у трупов или нет?

– Уховский пропал? – уточнил Горислав. – А карабина он с собой не прихватил случайно?

– Откуда ты знаешь про карабин? – удивился Вадим.

– Ну, вот и выяснили, кто таков наш ворошиловский стрелок, – поворачиваясь к Антону Егорычу, заявил ученый.

– Да на какого лешего ему это надо?! – поразился старик. – С ума он, поганский царь, спятил, что ли?

– В общем и целом, так оно и есть, – согласился Костромиров. – Но сначала я должен вам кое-что объяснить.

– Это точно, – согласился следователь. – Только дайте, ради бога, попить – в горле совсем пересохло...

– Ну, вот что, – распорядился охотник, – сделаем привал. Нам с профессором тоже жевнуть бы чего не помешает...

Он споро надрал бересты, развел костерок, потом достал из своей котомки чайник, куда-то с ним сбегал, а вернулся уже с полным. Не прошло и четверти часа, как все трое, удобно расположившись на ближайшей колодине, попивали из алюминиевых кружек ароматный травяной чай и с аппетитом закусывали сухарями – все это нашлось в берестяной котомке Антона Егоровича.

– Мне сразу фамилия «Уховский» показалась знакомой, – начал Горислав Игоревич, раскуривая трубку, – а когда сейчас Антон Егорович упомянул, что Уховский очень хорошо разбирается в местной флоре, меня наконец осенило: вспомнил я, где и при каких обстоятельствах с ним встречался и почему фамилия его мне знакома. В общем, никакой он, конечно, не историк, а на самом деле – биолог, кандидат биологических наук, но фамилию свою он при знакомстве с нами несколько исказил, настоящая его фамилия – Ушинский. Видимо, узнав меня, он не захотел, чтобы я, в свою очередь, вспомнил его, вот и назвался другой фамилией. А в спешке она вышла довольно сходной с прежней – подлинной: Ушинский – Уховский.

– А зачем ему все это было надо? – спросил Хватко.

– Вот, слушай. В действительности Ушинский Андрей Андреевич (имя-отчество он менять не стал) был единомышленником, ближайшим соратником и соавтором некоего Хоменко – лжеисторика, «труды» которого – прежде всего, так называемую «Новейшую историографию» – я подверг критике на специально созванной конференции в МГУ (помнишь, Вадим, в поезде о ней шла речь?), и критике довольно-таки... гм... резкой. Ты знаешь, Вадим, порой я бываю довольно эмоционален... Согласен, согласен – чересчур эмоционален. Ладно, поехали дальше. Так вот, ни Хоменко, ни Ушинский ровно никакого отношения к исторической науке не имеют; Хоменко, по-моему, профессор физики, а наш Ушинский – вообще биолог. Как я уже говорил – кандидат наук. Тем не менее бредовые хоменковско-ушинские идеи получили довольно значительное распространение в обществе, а их псевдонаучными трудами по сию пору книжные магазины завалены. Ну вот... По прошествии какого-то времени после той приснопамятной конференции мне сообщили, что у этого самого Ушинского произошел нервный срыв – вроде он набросился на своего коллегу и едва не перегрыз тому горло. Какой-то совершенно кошмарный, дикий случай! В результате оказался под следствием, потом его положили в психиатрический институт имени Сербского и признали невменяемым, диагноз: «сверхценная идея и мания преследования на фоне неврозоподобной шизофрении». Некоторые ученые мужи обвиняли потом меня, что, дескать, в случившемся есть и моя доля ответственности. Но сам-то я убежден: Ушинский изначально был больным человеком, оттого и увлекся теорийками г-на Хоменко. Впрочем, они – два сапога пара, в психопатическом смысле... Ну а что произошло дальше, я, как и вы, могу лишь предполагать. Естественно, по выходе из клиники Ушинский оказался в незавидном положении; вполне возможно, потерял работу. И, похоже, во всех своих бедах винил исключительно меня. На историческом поприще он потерпел фиаско, в биологию, по-видимому, возвращаться уже не хотел, но тут им овладела новая «сверхценная идея» – из области криптозоологии: он увлекся поисками реликтового гоминида – «снежного человека». А дальше – известно: волей всесильного случая он встречается в поезде со мной и вдруг, к своему ужасу, узнает во мне своего «гонителя», ненавистного разоблачителя!.. Впрочем, там, в поезде, он еще держался (скорее всего, успокоительные декокты, которыми его накачали в Сербского, на тот момент не выветрились), но когда мы, по злой иронии судьбы, встретились снова, тут уж произошел решительный рецидив болезни. Наверняка он не поверил в случайность новой встречи – напротив, она явилась для него окончательным доказательством, что я продолжаю его преследовать, может, снова хочу подвергнуть публичному осмеянию, и... и результат налицо. Если принять во внимание диагноз – а шизофрения, как известно, неизлечима, – вполне объяснимо, почему он решил свести со мной счеты, когда тому представился случай.

– Так вот что я вам, господа, скажу! – вскакивая, возбужденно воскликнул Вадим Вадимович. – Ушинский и есть наш убийца! Это он обоих спелеологов замочил!

– Приехал он почти за сутки до нас... – задумчиво прикинул Горислав, – что ж... время и возможность у него имелись... Но мотив? Впрочем, о чем я говорю? Зачем шизофренику мотив?

– А сердца-то вырезать ему на кой? – засомневался охотник.

– Тоже объяснимо, – пожал плечами Костромиров. – Он, как и мы, мог уже раньше слышать легенду об «Уносящих сердца»... Потом это все наложилось на его душевную болезнь... фантазмы подобных личностей носят порой весьма изощренный и прихотливый характер... А ведь старец Нектарий предупреждал нас вчера. Помнишь, Вадим?

– Так, – решительно заявил Хватко, – следует незамедлительно остановить Ушинского. – И, повернувшись к Егорычу, спросил: – Куда, по-вашему, он может направиться?

– Тайга большая, – хмыкнул тот в бороду.

– Антон Егорович, – поднял брови Горислав, – вы, помнится, говорили, что свою моторку он оставил на Бикине?

– Ну да, – согласился дед, но как-то словно бы нехотя, – там она, где и остальные. Здесь, на Заглоте, лодки без надобности – пороги да мели одни, по Заглоте на лодке и пол километра не пройти...

– А место сможете указать?

– Я ж говорю, они все в одном месте схоронены – и моя, и еще две, на которых Пасюк со своими спелеологами приплыли... все там, у Сахарной отмели.

– Какой отмели? – переспросил следователь.

– Сахарной – название такое. Песок там белый, ровно сахар...

– Мне кажется, – сказал Костромиров, – что там его и надо искать. Человек он, по-моему, не сильно смелый, а поскольку его «вендетта» сорвалась, решил дать деру.

– Ну что, Егорыч, – проверяя кобуру, спросил Вадим Хватко, – в путь? Укажешь нам дорогу?

– Отчего не указать? – ответил старик, с кряхтением поднимаясь на ноги. – Укажу. Когда он и впрямь, как профессор говорит, на всю голову трехнутый, лучше его того... усмирить, пока новых делов не понаделал. Значит, сейчас выйдем спервоначалу к Заглоте, а там по бережку, по бережку – и до Бикина... Километров семь идти.

Старик сложил свой нехитрый скарб в берестяную котомку, закинул на плечо двустволку и повел друзей в глубь таежного леса. Достигнув Заглоты, они пошли дальше по тропинке, проложенной вдоль обрывистого берега горной речушки.

К полудню Антон Егорович вывел их к Бикину. Все трое поднялись на утес, расположенный как раз в месте впадения Заглоты, и охотник, указывая куда-то вниз и вправо, пояснил:

– Во-он, видите излучину? Так Сахарная отмель сразу за нею.

– Теперь двигаемся по возможности скрытно, – скомандовал Хватко и достал из кобуры пистолет. – Преступник вооружен и совершенно безумен.

Однако, пройдя до самой отмели, они так и не встретили ни Уховского-Ушинского, ни даже его следов. Когда же их маленький отряд вышел на берег Бикина, их ждало очередное неприятное открытие: три из четырех лодок лежали на берегу без моторов и с пробитыми днищами, а четвертая отсутствовала.

– Утек, лжеученая морда! – с досадой воскликнул Вадим. – Утек, а чтоб погони не было, наши лодки попортил.

– Да-а... – протянул Антон Егорович, осматривая повреждения. – Экие дырищи... Тут не на один день работы. Да и моторов все равно нету... а на веслах его не догнать, нет... Вертаться нам надо.

– Наверняка он в реку моторы скинул, – предположил следователь. – Глубоко здесь? Сможем достать?

– Попробовать-то можно... – почесал бороду старик. – Но опять же веревки нужны, поганский царь... как без веревок? Придется вертаться, факт.

– Интересно, чем он днища пробил? – спросил Костромиров, пристально глядя на охотника.

– Да-а... – снова протянул дед, – по всему видать, поработал топором.

– А откуда у него топор?

– Топор-то? – нахмурился Егорыч. – А мне откуда знать? В избе, поди, прихватил, вместе с карабином.

– Вадим, – повернулся Горислав к другу, – а что, топор тоже пропал?

– Топор? – поднял тот брови. – Без понятия. Про топор ничего не знаю... А к чему ты клонишь, профессор?

– Да так... – хмыкнул Костромиров, поглядывая на деда. – Зачем бы Ушинскому брать с собой топор? Вряд ли он заранее все это спланировал.