Текст книги "Замечательный сосед (СИ)"

Автор книги: Дарья Десса

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

В одну из наших первых ночей Катюша, когда я смело стал опускаться вниз, остановила меня. Это было как раз после того, как мы занялись жарким сексом, и я успел кончить, а она нет. Мне захотелось исправить несправедливость. Но пока сил в члене не было, надумал удовлетворить любимую языком и пальцами. Отмыл их с содой перед тем, как опускать в нежное. У меня же они вечно тёмные от машинного масла. Нельзя же с такими в женское лоно. Гигиена превыше всего – Катюше мне ещё малышей рожать.

Остановила и сказала: «Не надо». Я не послушался. Ухватила за уши. Ласково, но крепко. «Не надо, пожалуйста». «Почему? Ты не любишь, когда я так делаю?» «Люблю. Очень. Но… не надо сейчас». «Да что такое?» «Я там грязненькая». «Потому, что мы занимались сексом? Катюша, да это же МЫ». Выбрался из её зажима и вскоре оказался, куда стремился. Воробышек мой кончила довольно быстро, мне стоило лишь несколько раз плотно приложить твердый кончик языка к её клитору.

Посреди ночи я проснулся. Прислушался. В доме царила тишина. Музыка не гремела больше. Значит, тот тип с 20 этажа внял моей настойчивой просьбе. Иду в туалет. Затем на кухню – попить водички. После понимаю: сон пропал. Надо покурить. Выхожу на балкон. Прикуриваю, смотрю на чернеющий впереди лесной массив. Страшноватое место в это время суток. Ни огонька. Там, наверно, дикие звери водятся до сих пор. Волки, например.

Лисы точно есть. Мы недавно подъезжали к дому поздно вечером, чтобы проконтролировать работу гастарбайтеров. Так одна пушистая лисичка нам дорогу перебежала прямо перед колесами. Еле затормозить успел. Катюша даже вскрикнула от испуга. Думала, прищемлю рыжий хвост. Но что я, монстр какой, что ли, губить такую красоту? Я даже собак пропускаю, если те через дорогу бегут. А тут такая стройная красотка с длинным пушистым хвостом. Сам огненный, кончик – белый.

Стою, курю, и вдруг мимо моего лица, буквально в полуметре, вниз полетел окурок. Тлеющий. С него сыпались снопом искры. Они широким веером разлетались в стороны, и одна угодила мне на щёку и больно обожгла. Словно иголкой ткнули. Твою ж мать! Кто там такой свинтус?! Уцепившись за парапет, я высунулся и посмотрел наверх. На самом верху – свет горит, торчат две пары рук. Одна с сигаретой, другая без.

Захотелось крикнуть: «Эй, вы! Бычки бросать под окна – свинство!» Но посреди ночи как-то неправильно такое. Они-то свиньи, я – нет, уважаю чужой покой. И только я собрался уйти с балкона, как мимо меня пролетела пустая стеклянная бутылка. Из-под виски, кажется – знакомая этикетка мелькнула. Гулко ударилась внизу об асфальт и разлетелась на тысячу осколков. Вот уроды! Достали!

Я резко вернулся на кухню. Балкончик, где я курю, к ней примыкает. Протопал в прихожую. Стал натягивать кроссовки. Потом забыл, что в одних трусах, решил вернуться в гостиную и одеться. Внутри всё клокотало. Это же тот самый муфлон, который вчера Queen врубал на всю катушку! Ну и чушка! Сейчас я ему всё выскажу…

– Ёжик, ты куда? – Катюша приподнялась на одной руке, смотрит на меня, сонно хлопая глазками.

– Да я… покурить хотел выйти на лестничную клетку.

– Врушка-ватрушка. От тебя и так уже дымом пахнет.

– Да там… какой-то козёл сверху бутылку сбросил. Чуть мне по голове не попал.

– Это который Queen любит слушать? Ты вчера рассказывал.

– Да, он.

– Не ходи.

– Почему?

– Что ты ему скажешь? Пригрозишь пальцем или полицию вызовешь?

– Скажу, что думаю, и вернусь, – грозно заметил я.

– Ох уж это мне твоё чувство справедливости. Иди, мой герой, – иронично сказала Катя и улеглась обратно.

Я быстро оделся, вышел из квартиры. Поднялся на 20 этаж. Подошел к уже знакомой двери. Занес палец над звонком…

– А-а-а…да… да! Трахай меня! Давай! Жёстче! Ещё… ещё! – послышались далекие вскрики и стоны. Голос приглушенный, и самое забавное – непонятно, женский или мужской. Может, это хозяину квартиры так вставляют? А может, он какой-нибудь девице.

Рука сама опустилась. Я не обломщик. Им там хорошо. И пусть хозяин квартиры настоящий свин, портить ему кайф не буду. Встречу как-нибудь в другой раз – выскажу.

Вернулся к себе. Катюша спала крепким сном. Я посмотрел на неё с нежностью. Спит, как ребёнок. А я… опять не хочу. Ненавижу лето! Вроде бы не жарко, а просыпаешься, и голова мокрая от пота. Сплит-системы у нас пока нет, вентилятор ещё не откопали среди вещей. Что ж, пойду на кухню. Поставил чайник, налил себе кипятка, развел в нем ложку кофе и три – сахара. Помешал, отпил. Взял чашку и вышел на балкон. Достал ещё одну сигарету. Теперь-то мне никто не помешает. Те, наверху, увлечены собой.

Курю. Ночью прохладно, хорошо. Небо усыпано звёздами, ни одной тучки. Ярко светит справа очень высоко луна. Умиротворение. Хорошо все-таки, что мы тут квартиру купили. Воздух свежайший! И с ребенком будет где погулять. Отпиваю горючий кофе. Как же хорошо! И стоило так подумать, как кофе словно взорвался изнутри. Едва чашку удержал. Горячие капли брызнули в разные стороны, в том числе прямо мне в лицо. Я мгновенно зажмурился.

Стою, моргаю. Капли стекают по лицу. Раскрываю медленно глаза. Смотрю и вижу: прямо в чашке лежит… использованный презерватив. Его наполненный спермой кончик утонул в кофе, длинный хвост свисает с чашки и мотыляется на ветерке. Ни хрена ж себе! Такого в моей жизни ещё не было. Стискиваю зубы. О да, я знаю, кто это сделал. Не нарочно, конечно. Но гондон четыре этажа пролетел и прямо мне в чашку угодил! Это какой-то злой рок.

Я сцепляю зубы и с трудом сдерживаюсь, чтобы снова не подняться на 20 этаж и не навести там шороху. Меня лишь одно сдерживает: я обещал Кате быть сдержаннее. В своё время, когда мы только начинали встречаться, я по инерции был самим собой. То есть человеком не слишком выдержанным. Если долго несли заказ в кафе, мог устроить скандал. Наорать на кого-нибудь, кто хамит или лезет вперёд очереди. Несколько раз с такими типами дрался.

Катюша – она стала менять меня к лучшему. Я научился сдерживать порывы ярости. Вот и теперь. Стою с презиком в чашке. Пару лет назад уже летел бы по лестнице, сжимая кулаки, а потом влепил ими по роже того, кто меня так оскорбил. Но теперь лишь глубоко дышу, стараясь успокоиться. Я обещал любимой не выходить за рамки. Да, очень трудно. Однако ради моего Воробышка я на многое способен.

Ставлю чашку на бетонный пол балкона. Пусть Катя завтра посмотрит и не говорит, что я всё придумал. Иду в ванную и тщательно умываюсь. Заодно ополаскиваю рот жидкостью для зубов. Катюша не любит, когда от меня сильно пахнет табаком. Вернее, она говорит, что сам запах табака приятен, он делает меня мужественным в её глазах. Но амбре, когда только покурил, что изо рта выходит, – бр-р! Я с ней согласен.

Укладываюсь рядышком. Нежная моя, хорошая. Прижимаюсь к её горячему телу. Какой счастье, что ты есть у меня! И никакие чужаки не испортят мне эти счастливые мгновения, часы и годы жизни с тобой. Но сон по-прежнему не идёт. Снова вспоминаю, как мы с Катюшей познакомились. Я тогда последовал совету Макса. Позвонил Кате в офис, сказав, что она не те накладные взяла. А «там всё очень срочно» и «дайте её личный телефон».

Секретарь, то ли от усталости в конце рабочего дня, то ли по глупости (я знаю – им корпоративные правила такое запрещают категорически) продиктовала мне номер Кати. Я, несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, набрал её номер.

– Здравствуйте, это Сергей.

– Здравствуйте. Какой Сергей?

– Мы с вами виделись сегодня. Я владелец автомастерской…

– Извините, Сергей, но мой рабочий день уже окончен.

– Скажите, Екатерина, а вашей маме зять не нужен?

Пауза. Секунда, вторая… потом короткие гудки. Последующие попытки дозвониться ничего не дали. Сначала – всё те же звуки. Заблокировала мой номер. Позвонил с другого – «абонент не абонент». Выключила телефон. Вот какая, а?! Во мне тогда, помню, раззадорилось желание непременно до неё добраться. Как это сделать? Я снова попросил Макса. Он бабник, у него опыт.

Выслушав, как я пытался Катю закадрить, он покрутил пальцем у виска. Мол, дурак ты, Серый. Но без совета не оставил.

– Поезжай к ним в офис, подари букет. Скажи, что извиняешься за глупую шутку. Пригласи в кафе.

– А если откажет?

– Если бы, да кабы, да во рту росли грибы! – резко ответил Макс. – Она тебе нравится?

– Очень. Она… офигенная!

– Значит, будем добиваться. Не с первого-второго, так с десятого раза крепость падёт!

Что у него, если бы за дело взялся, получится, я не сомневался. Но в себе был тогда не слишком уверен. Катя мне казалась… Джомолунгмой. Сверкающая под солнцем прекрасная вершина. Недоступная.

Глава 2. Сирота

Глеб остался без матери, когда ему исполнилось десять. Однажды он вернулся домой из школы и нашел на кухне записку: «Прости, сынок!» Сначала он ничего не понял. Прости? За что? Вроде бы двоек не получал, в школе ни с кем не подрался, ничего не разбил. Он вообще всегда старался вести себя аккуратно. Если видел, что кулаками машут, старался подальше держаться. В окна кирпичи не бросал, в туалете тетрадки не поджигал, со старшими пацанами курить не пытался. Оценки вроде нормальные. Не отличник, но и не троечник.

Так за что «прости»? Глеб ломал голову до самого вечера, а у самого в груди нарастало беспокойство. Странно. В ванной на полочках, где обычно стояло множество разных кремов, пенок, шампуней и прочих женских штучек, к которым мама даже прикасаться запрещала (Глеб однажды интереса ради помыл голову чем-то из красивого, приятно пахнущего тюбика, который оказался кремом для тела) – пустота. Остались только отцовские бритвенные принадлежности, зубная паста и две щётки, а мамина куда-то подевалась.

Глеб в первые несколько часов думал, что она уехала к подружке. Так уже бывало раньше. Есть у мамы несколько близких подружек, с которыми она постоянно болтает по телефону вечером. То с одной, то с другой. Сидит на кухне и может говорить часами, периодически выбегая на балкон. Глеб, когда маленький был, думал, что маме просто вниз смотреть нравится. Пока не подрос и не увидел банку, полную окурков, пачку сигарет и зажигалку – мама, оказывается, курила.

Наговорившись, порой мама сообщала, что поехала с ночевкой к подруге, собирала быстро вещи и уезжала. Возвращалась всегда на следующий день ближе к обеду, чтобы накормить сына. Глеб знал этот распорядок и ждал её, даже если бы очень голодный. Он всегда её ждал, потому что очень любил. Мама была для него всегда самой-самой лучшей на свете. Добрая, нежная, всё разрешающая. Источник подарков и вкусняшек. Он каждый день, когда она приходила с работы, радостно бросал свои дела и несся в прихожую, чтобы сказать «Привет!» и тут же спросить, не принесла ли она чего-нибудь вкусненького. И она, как правило, всегда выдавала ему то упаковку жвачки, то бутылку «Колы», то чипсы, то печеньки, то бананы, которые он так любит.

Вечером того дня, когда в прихожей раздался звук открываемой двери, Глеб рванул туда, опрокинув компьютерное кресло и, ещё не видя, кто пришёл, с первого шага закричал: «Привет!», думая, что это мама. Но в комнате оказался отец – Дмитрий. Глядя на его хмурое лицо, мальчик потух, словно свечу ветром задуло.

– Привет, пап, – сказал погасшим голосом.

– Привет.

– Как дела?

– Нормально.

– А ты не знаешь, когда мама придёт?

– Сынок… – отец глубоко вздохнул, и на его лице отразилась гримаса внутренней боли. – Мама, она… уехала.

– К подружке? – с надеждой спросил Глеб.

– Она… понимаешь… уехала совсем, – едва слышно сказал отец.

– Как… совсем? – глаза мальчика распахнулись в ужасе. – А как же… я?

– Прости, малыш, – прошептал отец и закусил нижнюю губу.

– Она… меня… бросила? – выговорил Глеб, и две крупные слезы выкатились у него из глаз, упав на линолеум.

Вместо ответа отец встал, подошел к сыну и крепко прижал его к себе. Мальчик разревелся, опустив руки. У него после такого известия случилась истерика, и пришлось даже вызвать «скорую», чтобы те сделали сыну инъекцию снотворного. После чего отец отнес его на руках в комнату, уложил на кровать и накрыл синим, в белую крупную клетку пледом, который купила ему мать.

Отец вышел из детской, наконец переоделся в домашнее и, достав из шкафчика на кухне бутылку коньяка, выпил её прямо из горлышка и без закуски. Ему очень хотелось притупить ту сильную боль, которая пронзала сердце ржавым тупым ножом. Но ведь предчувствовал, что так и будет. Они в браке с Верой одиннадцать лет, и только первый год был счастливым. Потом всё начало сыпаться, словно карточный домик. Не сразу, постепенно, но неумолимо шло к расставанию.

После рождения Глеба Веру словно стали менять изнутри. Как будто она начала принимать таблетки психологической трансформации. Был один человек, стал другой. Была ласковая, добрая, сексуальная кошечка, которая никогда не отказывала в занятиях любовью, с которой можно было разговаривать часами, и это не надоедало, поскольку Вера была умна, дружила с логикой. В ней чувствовался даже некий, как Диме казалось, мужской взгляд на вещи. Это ему очень нравилось. Как и её страсть в постели, и легкость на подъем, – словом, всё.

Да, он не любил её. Когда женился, ему было уже тридцать два, и он пару лет как развёлся со своей первой женой, Анной. Они прожили вместе три года и расстались, поняв: это тупик. Он не хотел от неё детей, она горела желанием уехать за границу, где у неё были родственники. Только одному Диме пришлось быть недолго. Коллега познакомила его с Верой, у них довольно быстро закрутился роман.

Его опорами с первых месяцев знакомства стали интересное общение и классный секс. Яркий, сочный. Вера оказалась очень раскрепощенной. Для неё не составляло труда глотать сперму (Анну от одной мысли об этом тошнило). Она любила буквально все позы, даже разрешала иногда баловать её игрушками из интим-магазина. Не просила использовать презервативы, поскольку пила противозачаточные. Ей нравился анальный секс. Девушку можно было даже порой связать брючным ремнем и жестко трахать, – она любила и такое тоже. В меру, конечно, и без жестокости.

Когда же однажды показала Глебу тест на беременность с двумя полосками, он… обрадовался. Решил, что Вера – хорошая кандидатка, чтобы стать матерью его ребёнка. Ну, а что не любит… так это, как говорится, дело наживное. Главное, что с ней интересно, с ней безумный секс, остальное неважно. Кажется, Вера думала точно так же. Они, проговорив тем вечером до глубокой ночи, решили пожениться.

Потом появился на свет Глеб, и в тот день, когда они привезли его из родильного дома, их брак дал первую и очень сильную трещину. Удар пришелся со стороны, с которой Дима ничего не ожидал. Когда гости – родители пары – разъехались, Вера устроила мужу первый скандал. Жуткий. С криками, обвинениями. Она буквально в истерике билась, пока крошечный Глеб спал в своей кроватке, ещё не подозревая, какая буря творится в соседней комнате.

Вера обвинила мужа в том, что к её возвращению из родильного дома он… не сделал генеральную уборку. То есть, в её понимании, не вылизал всё сверху донизу, до хрустального блеска. Дима стоял и хлопал глазами: но ведь его никто не предупреждал, что так нужно сделать. И потом: целый год, пока они жили, Вера вообще ничего не требовала от него. Ни убираться, ни мыть посуду, ни гладить белье. Он ходил на работу, приносил и честно отдавал ей всю зарплату, – словом, вёл себя, как его собственный отец, да и отец Веры тоже.

Ну, а дальше скандалы посыпались один за другим. Сначала Вера потребовала, чтобы Дима после работы гладил детскую одежду, потому что «я устаю». Затем заставила его убираться вместе с ней каждое воскресенье – «ребенок должен жить в чистоте!» Получается, что Глеб с первого дня жизни в этой семье слышал все их крики и угрозы матери развестись. Она даже несколько раз начинала демонстративно собирать вещи. Дима сначала её удерживал, считая, что это ему нужно измениться к лучшему, и он виноват, что между ними нет согласия. Потом понял: просто у Веры такой… новый характер.

Почему же не ушёл от неё? Потому что не мыслил своей жизни без сына. Не хотел, чтобы того растил какой-нибудь чужой мужик. И страдал молча, понимая, что трещина между ним и женой давно стала пропастью. А через пару лет Вера вообще перестала с ним заниматься сексом. Сказала, что ей неприятно. Дима, конечно, и это вытерпел ради ребенка. Сначала завел любовницу, потом понял: это слишком тяжело, постоянно скрываться. И, махнув рукой на секс, оставил себе лишь одно удовольствие – мастурбацию. О которой Вера, конечно же, ничего не знала. Её вполне устраивало, что муж больше не пристаёт. А ей, как видно, вообще никто был не нужен. Дима сначала думал: может, любовника завела? Как может женщина, которая способна за ночь кончить восемь раз, полностью добровольно отказаться от секса? Оказалось, что и в этом характер Веры стал совершенно иным. Она превратилась в ледяную глыбу. В интимном смысле, конечно. Поскольку что касается скандалов и истерик, была по-прежнему очень громкой и страстной.

Глеб всё это видел. Но старался… не замечать. А главное – не вставать на сторону кого-то из родителей. И хотя видел, как мать изводит отца, всё равно любил её больше. Он вырос с мыслью, что папа, он просто… размазня. Не надо было позволять маме садиться себе на шею. И это убеждение постепенно росло в нем и крепло с каждым новым скандалом, когда родители орали друг на друга. Причем Вера не выбирала выражений, а отец никогда не ругался матом.

В тот день в их доме повисла тишина. Главный источник истерик и матерщины собрал свои вещи и уехал в неизвестном направлении. Дима вздохнул с облегчением. Десять лет кошмара внезапно закончились. Даже как-то легче стало на душе. Только вот Глеб… Отец переживал, что на мальчике это событие отразится очень плохо. Не пришлось бы потом долго ходить к психологу, чтобы вернуть его в привычное состояние, а рос Глеб ребёнком доброжелательным и улыбчивым. Несмотря на жесть, что творилась почти каждый день между его мамой и папой.

Но после того дня, как Вера ушла из семьи, Глеб перестал верить людям. Ему казалось, что его окружают предатели, и главный из них – родная мать. И ладно, если бы она продолжала хотя бы иногда видеться с сыном. Так ведь нет, уехала из города, а потом из страны. Об этом знал только отец Глеба, который сначала получил от жены уведомление о разводе, а потом и свидетельство о том, что их брак окончен.

Потом Вера буквально растворилась на пару лет, а после вдруг Дима получил электронное письмо, в котором сообщалось: в одном швейцарском банке на имя его сына открыт счет. Туда ежемесячно поступают 50 тысяч евро – это трастовый фонд, которым мальчик сможет пользоваться по достижении 18-летия. О том, откуда деньги, Дима узнал сразу: средства поступали от некоей мадам Веры Штольберг. Так стало понятно: сбежавшая от тоскливой семейной жизни женщина снова вышла замуж и, судя по всему, весьма удачно.

Жизнь продолжалась, но прежнего Глеба, доброго милого мальчика, на свете уже не было. Вместо него теперь рос и мужал циник, равнодушный и сладострастный тип, который в виду полового созревания стал весьма интересоваться всем, что касается секса. Отец однажды застал его мастурбирующим на порнофильм, где на большой постели развлекались два парня и девушка. Причем актеры оказались бисексуалами, и пока один парень вставлял другому член в задницу, девушка делала активному парню римминг.

– Чего надо? – грубо спросил Глеб, остановив размеренные движения кулака, которым он надрачивал член. – не вмешивайся в мою личную жизнь! – потребовал он. И отца первым стремлением было подойти к сыну и дать затрещину, чтобы не хамил и вообще… вёл себя прилично. Но он промолчал. Развернулся и, закрыв дверь в его комнату, ушёл. Что он мог сделать? Начать читать Глебу лекции о вреде онанизма? Только сам был большим поклонником этого занятия. От одиночества, конечно. Или рассказать, как дурно влияют порнофильмы на подростковое сознание? Так ведь и сам в своё время увлекался ими.

«Неча на зеркало пенять, коли рожа крива», – вспомнил Дима поговорку, и с тех пор они с сыном стали ещё больше отдаляться друг от друга. Ну, а Глеб, по сути, разочаровавшись во всех и вся, начал жить своей, никому не известной жизнью. Постепенно он мастурбации, когда перешел в 11 класс, начал приставать к девчонкам, пока одна не согласилась с ним потрахаться. Они сделали это быстро, за гаражами, и оба никакого удовольствия не получили. Но Глебу это помогло обрести большую уверенность в себе.

Потом он уже не так стеснялся соблазнять девушек. И те, испытывая тягу к плохим парням, начали активно внедряться в половую жизнь Глеба. Он их не считал, отношений не завязывал, хотя относился в целом как джентльмен. После секса провожал домой или давал денег на такси (отец снабжал его ежемесячно определенной суммой на карманные расходы); использовал презервативы, чтобы избежать нечаянных «радостей»; не ругался и не ссорился, расставаясь всегда мирно. Правда, порой не удавалось: Глеб всё чаще стал чувствовать, что в сексе любовь-морковь ему не интересны. Вот пожёстче, погрубее, только без крови, – это да. И он стал понемногу пробовать это на своих подружках. Некоторым понравилось, другие, и таких оказалось большинство, возмутились.

Тогда Глеб сформировал вокруг себя «узкий круг приближённых», как он его называл. Это были несколько девушек, все старше и уже не школьницы, с которыми он встречался и трахался, проверяя их упругие тела на прочность. А чтобы скрасить боль, делал подарки, красиво ухаживал: букеты цветов, походы в рестораны. Денег, которые присылала мать, было предостаточно. Хотя отец их не тратил, откладывал. На то он и трастовый фонд: особо не зашикуешь.

Когда Глебу исполнилось 18, отец передал ему право на использование фонда, и буквально на следующий день сын съехал на съемную квартиру. Дима остался один, и Глеб даже не счел нужным попрощаться. Он винил в том, что их семья развалилась, не только мать, но и отца. Думал: его слабохарактерность всё испортила в конечном счете. Был бы мужик, резкий и сильный, так Вера никуда не делась бы. А этот рохля…

Словом, они больше не виделись. Несколько раз Дима пытался позвонить сыну, хотя бы просто спросить, как дела. Тот сначала сбрасывал звонки, потом вовсе поменял номер телефона и стал для отца недоступен. После этого превратился в одинокого волка, рыщущего в ночи в поисках секса и скорости. Купил себе байк, униформу и начал гонять, рассекая залитый мёртвым светом фонарей ночной воздух.

Осенью Глеб поступил на коммерческое отделение местного университета, на отделение архитектуры и градостроительства. Он ещё в далеком детстве, всем прочим игрушкам предпочитал кубики и конструкторы. Ну, а поскольку с точными науками в школе у него было хорошо, то выбор оказался простым. Конечно, после вуза возводить дома Глеб не собирался. Он вообще не представлял, чем дальше станет заниматься. Потому жил по наитию.

Секс и скорость стали его верными спутниками. Когда же ему исполнилось 19, Глеб созрел до участия в ночном стрит-рейсинге. Эти гонки проводились за городом, на территории промзоны и были, конечно же, нелегальными. Потому собирали так много байкеров и тех, кто мечтал ими стать. Те смотрели с удовольствием, как затянутые в кожу парни на своих шикарных мотоциклах носятся по кварталам бывшего станкостроительного завода, рискуя насмерть разбиться о торчащие ржавые железки и куски бетона с арматурой.

Но оно того стоило: здесь делались большие ставки, и можно было выиграть крупные суммы. Или разбить байк в хлам. Или самому покалечиться. Или просто проиграть, в лучшем случае. Жажда риска и скорости привели сюда Глеба, и он остался. У него со временем даже образовался свой фан-клуб, члены которого придумали своему кумиру прозвище – Варвар. Никто не знал, почему и отчего. Но слово прочно прилепилось к парню.

Однажды он во время очередной гонки подсёк новенького участника, и тот на нехилой скорости влетел в бетонный столб. Правда, ему повезло: в последнюю секунду умудрился вывалиться из седла, кубарем покатился по пыльной земле. Потому и выжил, а его байк – нет. Превратился в груду металлолома. Глеб, и это был редкий для него случай, испытал укол совести. Вернулся, помог парню подняться. У того оказалось много синяков, но кожаная униформа спасла от рассечений. Переломов тоже, к счастью, не оказалось.

А главное, когда Глеб протянул тому руку, чтобы помочь подняться, упавший байкер вдруг… рассмеялся. Встал и, отряхиваясь, сказал:

– Офигенно! Меня подсёк сам Варвар! Будет что внукам рассказывать в старости.

– Что в этом крутого? – хмуро спросил Глеб.

– Я серьёзно. Мне правда очень приятно с тобой так близко познакомиться. – Он протянул руку. – Фил.

– Фил? Филимон, что ли, или Филипп? – спросил Глеб.

– Нет. Только не смейся. У меня очень редкое имя. Даже реже, чем твоё.

– Какое?

– Феофилакт. У меня мама из Болгарии, а там Феофилакт Болгарский – очень почитаемый святой. Ну, а если коротко – Фил. Приятно познакомиться. Ты – Глеб, я знаю. Назвали в честь благоверного князя?

– Не знаю, – пожал плечами Глеб. – Мне как-то на это по хрен. А ты такой весь из себя верующий, что ли?

– Нет, – рассмеялся Фил. – Какое там! С моими-то грехами меня в церковь даже не пустят.

– Чем это ты так нагрешил?

– Я гей.

– Понятно, – равнодушно сказал Глеб. Ему правда было всё равно, кто его новый знакомый. Среди байкеров, правда, редкие люди устраивали каминг-ауты. Всё-таки водить мотоцикл означало быть суровым самцом. Но это давно, а теперь всё как-то расшаталось. Но по-прежнему в своей нестандартной ориентации почти никто не признавался. Фил на памяти Глеба вообще был первым.

– Тебя это не коробит? – спросил новичок.

– Да мне как-то… поровну.

– Правда?

– Ну да.

– Слушай, – сказал Фил. – Можешь мне помочь? Байк надо эвакуировать отсюда. А то нагрянут копы, станут вопросы задавать. У нас же все-таки тут было типа ДТП, – усмехнулся он. Глеба удивило, что Фил не сожалел совсем о разбитом мотоцикле. А тот, между прочим, был весьма дорогим, под три миллиона «деревянных» тянул, как хорошая иномарка.

– Ладно, помогу. Есть у меня один знакомый.

После этого Глеб позвонил парню, который работал в автомастерской и имел собственный эвакуатор. Он приехал, разбитый байк погрузили на него и увезли. Фил попросил теперь подкинуть его домой, Глеб кивнул на заднее сиденье своего железного коня, и они помчались в ночь.

Пока ехали, Глеб ощущал на своих боках крепкие руки Фила. Даже в какой-то момент ощутил, что это приятно. Но немного опасался: вдруг приставать начнет? «Придётся тогда, наверное, дать ему по роже, – подумал Глеб. – Или нет?» Ему стало интересно: каково это – трахаться с парнем? Девушек у него было много, и с некоторыми он даже страпон практиковал. Причем довольно быстро осознал, что анальная стимуляция ему очень нравится. Однажды даже кончил из-за того, что подружка сильно надавила на простату. Но чтобы ощутить внутри себя мужской член… Такого прежде с Глебом не бывало.

Они приехали в частный сектор. Это место в городе называлось «Санта-Барбара», по имени курортного городка, в честь которого однажды сняли длинный-предлинный сериал. Сам Глеб его не видел, но знал, что его родители смотрели в детстве. Им всё было в диковинку: роскошная жизнь американских богачей, отношения в семьях, где много денег и так далее. Те, кто строил посёлок, решили: здесь станут жить люди очень состоятельные. Потому так место и назвали.

Оказалось, что Фил – сын одного крупного местного чиновника. Он сам рассказал об этом, когда они остановились напротив здоровенного особняка. Теперь Глебу стало понятно, почему его новый знакомый не парится по поводу байка – новый купит.

– Ну… пока, – протянул Глеб руку. Фил её пожал.

– Может, увидимся как-нибудь? – спросил он.

– Может. Звони, – сказал Глеб, вскочил на мотоцикл и, ревя мотором, умчался. Лишь когда выскочил на магистраль, понял: номер Филу забыл продиктовать. «Ничего, – подумал. – Захочет – сам найдет».

B Фил его нашел. Уж какими методами он пользовался, Глеб не знал, да ему и неинтересно было. В общем, как и сам этот парень, поскольку был зачислен в категорию лузеров. Глеб вообще всех людей с тех пор, когда стал жить один, стал делить на две категории: победителей и проигравших. Первые всегда на коне, ну или даже на байке. У них адреналин в крови, они любят и главное умеют (потому что это тоже искусство) отдавать приказы. И даже если падают иногда, это делает их лишь злее и сильнее в конечном итоге.

Вторые – это те, что подчиняются. Нечто вроде домашней скотины, предназначение которой – обеспечивать хозяев мясом, шерстью, молоком, – словом, всем, что первым потребуется. Из первой категории попасть во вторую, считал Глеб, можно. Из второй первую – никогда. Он прекрасно запомнил строчку из школьной программы по литературе: «Рождённый ползать летать не сможет».

Себя Глеб, естественно, относил к первым. Тому способствовали три фактора. Первый – это упрямый и жесткий характер, который он воспитал в себе сам после того, как ушла мать. Второй – финансовая независимость. О том, что транстовый фонд был создан руками его родительницы, Глебу было глубоко наплевать. Захотела, – сделала. Её решение, а ему всё равно. Он пользуется тем, что даровано. Не испытывая благодарности. За что? Что бросила, когда он так сильно в ней нуждался?

Третий фактор – отличная память. Глеб учился на «отлично», поскольку ему было достаточно пробежать параграф учебника глазами один раз, чтобы всё запомнить. Это сделало его одним из лучших студентов на своём курсе. Будь система образования не такой твердолобой, может, Глеб и не вышел бы в лидеры. Но многие десятилетия ничего не менялось: «выучил – пересказал – ответил на вопросы – получил сто баллов».

Мнения у студентов, как правило, не спрашивали. И хотя у Глеба всегда было своё, он не спешил им делиться. Предпочитал отвечать штампами из учебников или даже цитировать лекции преподавателей. Тем это особенно нравилось, и они двигали студента с одного курса на другой, восхищаясь его талантом. Если бы они только могли заглянуть в душу своего любимчика!

Ужаснулись бы. Там всё напоминало ледяную планету. Огромные горы и скалы, острые, покрытые вечными льдами и снегами. Низкое мрачное небо, сильный ветер и жуткие морозы. Выжить человеку в таких условиях нереально. Кроме одного. Глеба. Ему нравилось ничего не чувствовать. Только брать, что захочет. Он так и жил, приводя к себе девушек. Романтично, а чаще жестко трахал, но потом дарил подарки и отпускал.