Текст книги "Сад, пепел"

Автор книги: Данило Киш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Детство Эдуарда Сама для нас не меньшая тайна и загадка. Это патриархальное, буколическое детство под сенью выезда шестеркой, ростовщической прибыли и бухгалтерских книг с двойной записью. Бога ради, вы можете представить себе Эдуарда Сама, визионера и пророка, в штанишках с прорезью, в момент, например, когда он на подворье своего отца наблюдает, как спариваются лошади? Как вы себе представляете момент эволюции, отмеченный процессом урбанизации Эдуарда Сама в период его обучения в торговой школе Залаэрсега?^[51] И тот исторический момент, когда он впервые надел на шею жесткий белый воротничок из каучука, как петлю, тем самым символически встав и в строгий ряд европейских свободных мыслителей? Как вы представляете себе его революционное, исторически далеко идущее решение порвать с родителями, с многочисленными сестрами, с братом и даже с собственной фамилией? Как вы представляете себе историю его болезни, рождение божественного гнева, следствием которого стал отказ от доли в отцовском наследстве, и безумное решение объявить крестовый поход на весь белый свет, на богов и религии, гениальная, бредовая идея покорить мир отрицанием и философией? И как вы представляете этого гения, теоретика революции и пророка, в давнишней роли компаньона в фирме по производству щеток, славно обанкротившейся? Ну и еще, как вы представляете его в роли юного анархиста и саботажника (очки в металлической оправе, как у русской революционной интеллигенции) в Австро-Венгерской монархии, широко раскинувшей свои сети?

И, наконец, можете ли вы понять утилитарную идею его «Прафауста», которого он начал писать примерно в то время, того первого Расписания железнодорожного, морского и автобусного транспорта, где еще не было международных линий и даже следа болезненных преувеличений и признаков душевной болезни?

Вот так, пока Эдуард Сам выпивает третью или четвертую стопку шнапса и курит свою вечную «Симфонию» (на столах уже давно испачканы скатерти, вино льется рекой, в лужах пива под столами плавают растоптанные зубочистки, цыгане играют Штрауса и Листа, разговоры и смех сливаются и становятся неразличимыми, как изнанка персидского ковра, за стойкой бара, словно тимпаны, звенят бокалы и столовые приборы, а круглые картонки под пивными кружками впитывают жидкость и плывут, слоятся (на тонкие листочки, как слюда), мы расскажем, как это бывает у старых добрых писателей, о любовной авантюре нашего героя (назовем его так, ведь он еще не наш отец), расскажем так, как знаем и умеем, так, как мы слышали от других, постоянно сознавая, что никогда не узнаем всей правды, но время от времени будем опираться на рассказы ненадежных свидетелей.

Итак, речь идет о весьма гипотетической главе, и мы признаём, что это всего лишь бледная тень, грошовая копия большого и страстного любовного романа, что в свое время сложили талантливые сплетницы, и который, как бестселлер, распространялся по тайным каналам мелкобуржуазных сетей; в этом участвовали богатые лавочницы и их дочки старше восемнадцати лет, толстые булочницы продавали его из-под прилавка, заворачивая в страстные страницы еще теплый, пахучий хлеб, а потом эти, еще влажные листы читались как революционные прокламации, тайком, и разносились в корзинках кухарок и прислуги из хороших домов, чтобы, в конце концов, вызывать истерические припадки у старых дев и набожных вдов.

Мы сознаем и то, что все-таки должны разочаровать страстных читателей любовных романов, ценителей ясной интриги и трагедии по классическому образцу. Но, не желая отдаляться от реальности и фактов, не желая изменить своей правде, мы вынуждены признать, что не можем с уверенностью установить даже основной факт: в кого, собственно говоря, был влюблен наш герой: в мать или в дочь. Ведь этот любовный роман, передаваемый из уст в уста, к сожалению, давно поблек, как облизанный розовый леденец на палочке. Гениальная женская интрига, которую мы провозгласили хранителем истории и творцом мифов, утверждает, как это ни парадоксально, что он был влюблен и в одну, и в другую, в чем, собственно говоря, на метафорическом уровне выражается невозможность познания основополагающих истин. Наученная жизненным опытом, и вовсе не наивная, эта интрига распахивает двери возможностям, никогда не давая окончательных ответов, оберегая свою философскую неопределенность. Поэтому она ловко играет с серьезной теорией любовной относительности, приводя нам множество примеров возможных решений. Например, всего несколько вариантов: он был влюблен только в дочь, потому что дочь была теплой и ароматной, как свежий хлеб; он был влюблен в мать, потому что мать была пышной и полной жизни, к тому же податливой, как тесто в кадке; он был наполовину влюблен в мать, наполовину в дочь (ароматное изобилие); он сначала был влюблен в мать, а потом, когда дочь повзрослела (и рассчитывала получить в приданое половину материной пекарни и проценты), то и в дочь, не обманув ту, первую; потом он был влюблен только в дочь, не потому, что передумал, а потому, что выяснилось: дочка глупая гусыня, не умеющая хранить любовную тайну; ну, а потом, разумеется, опять влюбился в мать, и, в конце концов, чтобы нам завершить игру с серьезной теорией вероятности, и только потому, что окна возможностей для нас широко открыты и опасно привлекательны, потому что факты не вынуждают нас лишиться удовольствия поиграть с судьбой и случайностью, как они играют нами, упомянем еще и эту возможность, ибо она самая простая: а что, если он не был влюблен ни в мать, ни в дочь? Но не будем преувеличивать! Не будем подвергать сомнению все! Разве миф о любви господина Сама к дочери или к матери, к вдовствующей госпоже Хоргош или к барышне Хоргош, не настолько же реален, как миф о Тристане и Изольде, например?

А теперь продолжение мифа.

Господин Сам, печальный Тристан, пережил мифическое, разрушительное любовное кораблекрушение, налетев на опасную отмель у берега вдовствующей госпожи Хоргош, булочницы, или барышни Хоргош, благоухавшей свежим, только что вынутым из печи хлебом. Это поражение господин Сам не мог свести свойственным ему манером к обычному философскому выводу о жестоком устройстве мира и о необходимости мировой революции. Итак, он решил наказать виновных сурово и поучительно для остального человечества.

Это стало отправной точкой знаменитого начинания, акции невиданных масштабов. Господин Сам вложил весь свой гений, все свои сбережения, всю горечь своей обиды. И вскоре в городе, на улице Святого Саввы, затрепетал кричащий транспарант, натянутый поперек улицы, написанный красными буквами и забрызганный краской, как скатерть с кровавого пиршества богов. На этом китайском воздушном змее, мешавшем движению транспорта и задевавшем трамвайные провода, на этом шедевре торговой смекалки рекламы, чему позавидовали все лавочники и пекари, – а среди мелких ремесленников он вызвал панику, и также падение всех мучных и зерновых акций на бирже, – так вот, на этом транспаранте топорщилось загадочное название фирмы, угрожающе нависшее над небом мелкой буржуазии, появившись внезапно и неожиданно, как комета:

ПАРОВАЯ ПЕКАРНЯ

КОН & комп

ПЕРВАЯ СОВРЕМЕННАЯ ПЕКАРНЯ

В ЦЕНТРАЛЬНОЙ ЕВРОПЕ И НА БАЛКАНАХ

Газеты изо дня в день публиковали статьи об этом революционном начинании, а детективы, нанятые торговцами и ремесленниками, как и массы журналистов, расследовали дело и пытались раскрыть личность неизвестного инвестора, скрывавшегося под именем КОН & КОМП. Полиция ежедневно получала анонимные сообщения, а с десяток мошенников и пройдох утверждали и доказывали, что именно они скрываются под этим именем, но, в конце концов, выяснялось, что речь идет об обманщиках. Городская больница в те дни заполучила несколько своих собственных булочных магнатов по имени КОН & КОМП, среди которых было, что самое странное, несколько прежних наполеонов, которые, получается, променяли известность и славу своего имени на магию денег, богатства и анонимности. Одна юная барышня из хорошей семьи – и это был апогей скандала – из-за какого-то проходимца оказалась в интересном положении и упорно твердила, что отец будущего ребенка именно этот загадочный богач, выдавший в момент лирического экстаза свою тайну. Не подумайте, что это был просто розыгрыш, все, связанное с паровой пекарней КОН & КОМП очень серьезно. То, что во всей истории было пугающим, так это факт, что документы у этого таинственного бизнесмена, поданные в торговую палату, были в полном порядке, а счета в Первом сербско-американском банке, хотя это и коммерческая тайна (которая, тем не менее, просочилась), свидетельствовали о наличии существенного капитала.

Вдовствующая госпожа Хоргош, возможно, оказалась единственной, кому точно была известна личность анонимного инвестора, но она хранила тайну, по крайней мере, поначалу. Сам факт, что реклама висела ровно vis-a-vis ее пекарни, свидетельствовал в пользу версии, что за названием КОН & КОМП вообще-то скрывается господин Эдуард Сам, собственной персоной, и, следовательно, все это предприятие было нацелено на то, чтобы поставить на колени гордую госпожу (или барышню) Хоргош, булочниц. Разумеется, достопочтенного господина Сама совершенно не касалось, что вместе с ней обанкротится половина небогатых центрально-европейских и балканских торговцев и посредников в торговле зерном, что несколько сотен или даже тысяч подмастерьев и учеников потеряют работу и вконец обнищают. Разве было ему дело до того, что они переметнулись из класса революционных пролетариев в бесклассовые люмпен-пролетарии! Да не было ему до этого никакого дела!

На общем собрании пекарей и инвесторов, на собрании, которое должно было принять решение о срочных и эффективных мерах против опасности, грозившей ремесленному производству атакой иностранного капитала и машин, госпожа Хоргош была единственной, кто в этой панике сохраняла самообладание и с уверенностью утверждала, что фирма КОН & КОМП – это пузырь, который повисит над городом еще с месяц, как призрак, а потом внезапно лопнет, словно его никогда и не было.

Вскоре ее пророчество сбылось. Господин Сам, магнат и капиталист, банкрот в любви и инвестор в сантименты, уже некоторое время стоял под дождем, затерявшись в толпе детей и зевак, и с тоской наблюдал, как снимают с проводов его транспарант, потом роняют в грязь, как знамя проигравшего битву войска, а толпа люмпен-пролетариев и сынков лавочников заводят a capella гимн «Боже, царя храни». Потом, будучи не в силах больше наблюдать ужасную сцену, он ушел, пав духом, как промокший пес, зашел в ближайший трактир и три дня и три ночи кутил, доказывая, на потеху публике и официантам, что именно он – тот пресловутый банкрот, о котором в эти дни пишут газеты на первой полосе. Обладая гениальным чутьем на крайности, экстравагантность и гиперболы любого рода, он сумел за три дня (и ночи) превратить остаток капитала «Паровой пекарни КОН & КОМП» в ничего не стоящую мелкую монету, которая в виде чаевых оседает в карманах кельнеров или застревает между струн первой скрипки.

Господин Сам сидел, выпрямившись и застыв, поначалу ощущая свое тело как чужое, до тех пор, пока его не захлестнула теплая волна алкоголя, показавшаяся ему роднее и ближе, чем собственные внутренние органы. Это теплое шевеление, это невидимое солнце, озарившее его изнутри, вернуло ему себя, и он снова увидел пальцы на столе как часть своей руки, своего тела, вновь обрел свою личность, его тело воссоздалось и вернулось к естественным размерам, неразделенное на части, от кончиков пальцев на ногах до последнего волоска на голове. Довольный, он начинает осматриваться, уверенный в себе, почти сильный, восстановивший свое себялюбие, которое теперь растекалось во все стороны, как жидкость, но без боязни, что вытечет все и оставит его ни с чем. Это фантастическое буйство силы, которое он почувствовал тогда, он приписал воздействию алкоголя, но одновременно ощущал и какое-то трепетание, подобное страху: какая-то неведомая сила поднимала его вверх. Он боялся, что этот прилив силы разорвет его изнутри, эта стремительная консолидация его личности, которая вдруг, внезапно, стала приобретать новое измерение, духовное, и которая придавала его коже, плоти и костям неведомое до той поры значение, он ощущал их безболезненно, естественно, как у ребенка. С того дня, когда он обанкротился, в любви и в делах, и когда начал систематически истязать свое тело, которое тогда воспринимал, как чужое, это случилось впервые, в тот вечер У золотого льва, когда он почувствовал совокупность своих органов – сердца, головы, живота, рук и ног, и воспринимал их близкими, словно заново рожденными. Серебряный портсигар, который он держал на ладони, заново приобрел все свои очертания, свое изначальное содержание вне рамок банальной утилитарности, а каучуковый воротничок вновь свелся к непреклонному, философскому воротнику-стойке, который носят, не ропща и с изысканным достоинством, как кастовый, духовный знак. Только на мгновение, и как в последний раз, он увидел свое тело в его целостности, одетое и обнаженное одновременно, ощутил твердую розовость ногтей, словно в шелковой перчатке, кожу, белую и усыпанную веснушками, как пятнышки у форели, пепельные волосы, недавно подстриженные, чуть-чуть попадавшие под воротничок и слегка касавшиеся каучука, когда он поворачивал голову. Этим единственным взглядом удовлетворения и вновь обретенной смелости он увидел, что все по-старому: большие острые лопатки, которые делают его немного сутулым, узловатые суставы на запястьях и пальцах, все, все, словно они никогда не отдалялись от него, словно он никогда не пылал к ним ненавистью. Он чувствовал, как от сидения на стуле затекают ягодицы, собственно, «то место, на котором сидят», потому что у него и не было ягодиц как таковых, ноги росли прямо из тазобедренных суставов, как ходули, чем он и объяснял хронический геморрой, но о чем теперь думал без отвращения, как о мелкой шалости богов. И свой член, дремлющий между ногами, весь этот мужской механизм, спрятанный в лесу растительности, он не пропустил в тот момент с обычным отвращением к собственному телу и к тому мучительному, тяжкому мужскому началу, а тем самым всеохватным взглядом окутал, почти с угрызениями совести; не спрашивая, почему и как, он принял свое тело в его целостности и без отчаяния, его покинули его суицидальные кризисы…

В тот вечер, в компании за соседним столом, Эдуард Сам увидел женщину, изумительно красивую женщину, и заявил, совершенно просветленный и словно бы желая сохранить внезапно обретенную целостность духа и тела (и что он совершенно справедливо связал с присутствием той женщины):

«Господа, ____________________________________________________

______________________________________________________________

______________________________________________________________

_______________________________________________________»

На мгновение над столом повисла плотная тишина, которой была отмечена эта судьбоносная встреча двух существ, двух звезд.

Послышались только щелчки закрываемых портсигаров в руках господ.

Отец уехал в конце июля, а наши родственники вскоре после него, в августе. Последним оставался дядя Отто. Он собственноручно закрыл все ставни на окнах и двустворчатую дверь лавки. Эта дверь, оклеенная пестрыми эмалевыми рекламными плашками разных фирм, целыми днями была открыта, и фасад дома наших родственников походил на крылья пестрой птицы. Теперь же, когда дядя Отто запер тяжелую дубовую дверь, дом внезапно ослеп и помрачнел. Печать из красного воска на дверях лавки, в трещинах, где соединяются слепые створки наружных ставен, превратили дверь в большой серый официальный конверт со скучными конфиденциальными документами. Дядя Отто удовлетворенно взглянул на печать, подобную открытой ране, потом оседлал свой велосипед и поехал за фиакром, в котором сидели тетя Нетти и госпожа Ребекка, отцовская кузина.

Мама какое-то время поливала герани на их веранде, но с первыми осенними заморозками цветы поникли и завяли совсем. Динго, пес наших родственников, начал выть по ночам, болезненно, не привыкший к такой всеобщей тишине, которая воцарилась в нашем дворе и в доме, где давно не гремел жуткий бас моего отца, где больше не ярилась мелкой злобой госпожа Ребекка, на которую у моего отца была аллергия, как на крапиву или военную форму.

Это нежданное несчастье, которое обрушилось на нашу родню, как и тишина, воцарившаяся в нашем дворе, где больше не слышался хрустальный звон разбившегося стеклянного стакана, брошенного моим отцом на веранду, где загорала госпожа Ребекка, осенний, сумеречный пейзаж и слепые окна домов, – все это способствовало нашему с Динго еще большему сближению. Два дня после отъезда дяди Отто он еще лежал на террасе, как раньше, руководствуясь какими-то трогательными этическими нормами, которые не позволяли ему проявить свою неверность вульгарно, как какой-нибудь деревенской дворняге, которая руководствуется только законами голодного брюха и повиновения. Итак, он пролежал на террасе два дня и две ночи, выплакался и навылся, как на могиле, потом однажды утром перебрался под нашу дверь, все еще печальный, но с чистой совестью. Впрочем, не стоит судить его строго. Хозяевами Динго всегда были наши родственники и я. Родственникам он был предан по линии, если вам будет угодно, интереса и собственности (они были теми, кто его купил и кормил, они же его водили на прививки против чумки или чего-то там), а ко мне он был привязан интимно, сердцем, по линии симпатии, без сомнения, с самого начала считая меня себе подобным, similis simili gaudet:^[52] мы оба были одинаково ленивы и необузданны одновременно, склонны к фантазиям и игре, бродяги и вольнодумцы по определению.

Эта наша взаимная преданность зародилась давно, в тот момент, когда его принесли, а с тех пор прошло больше года. Поскольку к тому времени я прочитал довольно много книг и с детской наивностью верил прочитанному, мне были известны истории многих найденышей, начавших свой тяжкий жизненный путь на пороге благородных аристократических домов, а поскольку в своих мечтах я был богат и благороден, как испанский гранд, то тем осенним утром пробудился от чудесного сна, в котором как раз приступил к некой благородной акции по спасению найденыша, плакавшего у барочных дверей моего сновидения. Но плач брошенного подкидыша, судьба которого была мне вручена, тем утром послышался и за пределами сна, он растекся, просочился, как вода, как моча ребенка, описавшегося во сне, и мокрые простыни сообщают ему о том, что сон, начавшийся в школьном клозете, пролился (к сожалению) за богом данными пределами. Я уже совсем проснулся и, широко раскрыв глаза, всматривался в молочность раннего утра, а плач по-прежнему слышался.

Этот прелестный подкидыш, оставленный под нашей дверью и родившийся из моего сна, как из утробы матери, лежа на боку, в тряпках, посмотрел на меня гноящимися глазками, похожими на две темные виноградины, и вылизал мою ладонь теплым розовым языком. Шерсть у него была, как у степной лисицы или куницы, блестящая и мягкая, и дивные, миниатюрные лапы кровожадного льва, мягкое розовое гнездо, из которого выглядывают пять птичьих клювов. А хвост, это маленькое паразитирующее животное, жил своей маленькой паразитической жизнью, совершенно самостоятельной, полной внезапных и спонтанных движений, живой, даже слишком. Только мордочка была печальной, детской, и из-за печали немного старообразной, а носик сморщился от сдерживаемого плача. Я был пленен с первого взгляда. Но самое удивительное в щенке было то, что выражением глаз и морщинками вокруг пасти он невероятно походил на старую госпожу Книппер, деревенскую повитуху. Я всеми силами пытался освободиться от такого кощунственного сравнения, от такой персонификации, но напрасно: у щенка было морщинистое, всегда на грани слез, лицо старой госпожи Книппер. Пусть читатель не думает, что это сравнение, это непреодолимое сходство, наводившее на мысль, что собачку произвела на свет госпожа Книппер, в моем сознании не имело никакого скрытого основания. Напротив. Я уже давно слышал от мамы и от госпожи Розики, прачки, что в Нови-Саде одна благородная дама родила шесть щенков, плод ее грешной связи с псом, немецкой овчаркой, которому еще при жизни завещала все свое богатство. Если раньше эту историю я воспринимал достаточно сдержанно, то теперь, глядя на щенка у нашего порога, убедился, что те рассказы не были выдумками госпожи Розики, и мама не воспротивилась сплетне не потому, что не хотела бы любой ценой доказать простоватой прачке, что это выдумки, а потому, что и сама верила в возможность такой связи и такого ее исхода.

Представьте себе мое изумление, когда дядя Андрей сказал, что щенка принесли сегодня рано утром – от госпожи Книппер, повитухи!

«Дядя Андрей, вам не кажется, что этот щенок страшно похож на старую госпожу Книппер?» – спросил я, дабы поделиться своими подозрениями. Мой дядя Андрей, сын госпожи Ребекки, зашелся от смеха, при этом пристально рассматривая мордочку щенка, держа его между ладоней, сжимая его мягкие бархатные ушки, розовые изнутри, как лепестки розы. Однако он не счел мое сравнение абсурдным и подтвердил, удивляясь тому, как это он сам до сих пор не заметил, хотя даже с первого взгляда щенок кого-то неуловимо напоминал. Все согласились с этим сравнением, с этим сходством, и сестра, и мама, и тетя Ребекка, все. Тетя Нетика сначала улыбалась своим щербатым ртом, а потом, понизив голос, сказала, что не надо богохульствовать, и мы больше не упоминали этот факт, а только про себя задумывались о таком греховном сравнении, граничившим с порнографией, по крайней мере, в моем понимании.

Дядя Андрей сообщил мне, словно под большим секретом, что собаку будут звать Динго, как одичавших кровожадных собак, опустошающих Австралийский континент. Это звучное, экзотическое имя говорит мне что-то о предстоящей авантюре, разворачивает в моем воображении картину бурного будущего, полного начинаний на грани чуда. Эта маленькая жизнь, этот влажный носик, эти дрожащие лапки, которые раскрываются и закрываются, как цветок дикой сливы, – все это теперь отдано в мои руки, эта нежная игрушка, которая однажды станет в моих руках грозным оружием, страхом и трепетом моих врагов, сторожем моего сна и тела, а еще и цирковым чудом, которое танцует на задних лапах и курит трубку! Потому что я вдруг понимаю с захлестывающей меня радостью, что Динго, по логике привязанности, по логике сердца, будет принадлежать мне – дети ему ближе, чем взрослые, по характеру и по готовности к игре, и к самопожертвованию. А если дядя Андрей, как он сказал, будет его дрессировать, если он обучит его «разным умениям и трюкам», то все это станет моим богатством. Дядя Андрей научит его ходить на задних лапах, курить трубку и не брать еду у чужих, а я научу его говорить. Ведь маленький умный щенок, который умеет смотреть и скулить так по-человечьи, разве он не может научиться и говорить? Причем, не как глупый попугай, повторяющий бессмысленные, несвязные и ему самому непонятные слова, а как человек, как дитя, сможет показать целую палитру чувств, такую же пеструю и богатую, как та, что он сейчас показывает глазами.

Разлученный с матерью, которая сейчас, зовя его, наверняка где-то о нем тоскует, Динго корчится от извечного страха, дрожит и ползает у наших ног, но иногда, на мгновение, когда пробуждаются его древние инстинкты, выпускает когти, как из футляра, обнажает клыки и готовится к атаке, а в глазах – дикая угроза. Но эти инстинкты, эта дремлющая злобная кровь, зов дикой чащи вновь погружаются в зыбкую трясину воспитания и дрессуры, и злобный оскал исчезает перед дружески протянутой белой детской рукой, а щенок только облизывает языком эту пахучую человеческую руку, и когти прячутся в своих ножнах, позабыв о первоначальном намерении.

Динго постепенно забывает мать и скулит только, если остается совсем один и вспоминает ее запах и язык. Тогда он поднимает голову, – а до этого крепко спал или медитировал, – и пытается ее позвать. Разбуженный своим собственным поскуливанием, смешно бессильным и напрасным, он опять опускает голову на лапы и пытается припомнить свой сон. Запах молока, налитого в миску перед ним, проникает в сновидение, как плод и продолжение первого, и он, хотя в каком-то смысле сознает подмену, потихоньку начинает с ней примиряться, и медленно, как бы показывая, что не совсем повелся на обман, начинает лакать молоко, языком, как кошка, и облизываться. Разумеется, Запаха Табака (то есть, моего дяди Андрея, который тайком от своей матери покуривает) здесь нет. А тетя Ребекка, чья сальная смуглая кожа пахнет тяжелой женственностью, появилась на минутку, из-за ширмы теплых молочных паров, ровно настолько, чтобы подмена была более достоверной, и чтобы своим запахом еще больше напомнить щенку о его потерянной матери. Только на корточках я сижу рядом с ним и макаю его носик в молоко, говорю ласковые слова, чтобы он запомнил голос и считал молоко подарком, полученным от меня.

Вот теперь он лежит, свернувшись клубком, покорившись судьбе, мигает загноившимися глазками, внезапно поняв, что то, чего ему недоставало, это не молоко, а что-то совсем иное, неопределенное, скрытое в глубине, как меланхолия или ностальгия, как тоска о чем-то далеком и безвозвратно потерянном. Он разочарованно осматривается, сытый, но грустный, и пытается спастись от собачьего невезения в благословенной дреме и во сне, где еще что-то осталось от волков, его героических предков, от атавистической силы, которая ему, сильному и бесстрашному, оттачивает зубы и когти, как на точильном камне. И тогда, в полусне, на кромке убаюкивающего головокружения и алого сияния, он замечает свой хвост, это змееподобное неизвестное животное, извивающееся и атакующее в поиске места, где половчее смертельно ужалить. И вот, у щенка шерсть встает дыбом от атавистического страха и злобы, начинается смешная игра, гротеск, сумасшедшее рондо, карусель. Когда у него почти получается дотянуться до своего хвоста, именно в тот момент, когда щенок решает посчитаться с ним раз и навсегда, этот лукавый зверь – хвост – выворачивается и начинает бегать по кругу, прямо под носом.

Это всего лишь короткая, мимолетная история, которая спустя несколько дней завершится пактом о ненападении, вечным союзом, и вскоре все забудется на фоне пикантных историй с жуками и разными другими насекомыми, с кошками и птицами, все померкнет на фоне все новых и новых запахов, доносящихся из кухни, с веранды и со двора, на фоне эрзаца в виде человеческой еды и отходов, на фоне древней истории обглоданной кости. Обычно неуклюжий и недоверчивый, при первом контакте с обглоданной костью Динго обнаружил древнюю, библейскую истину. Уже за первым органолептическим впечатлением от говяжьего ребра последовал совершенно недетский, утробный, гортанный рык, из глубин существа, а контакт клыков с чуть окровавленной костью затянул мягкую, прирученную голубизну глаз дикой, зверской патиной: эта кость была мостом между атавизмами и нынешней жизнью в обществе двуногих.

Отец долго притворялся, что ничего не замечает, что присутствие собачки у нас во дворе его абсолютно не касается. Дело, однако, было в следующем: отец побаивался, что щенок посягнет на его славу, отодвинет его в тень, на второй план, потому что уже несколько дней и у нас дома, и в доме родственников, только и было разговоров, что о собаке, а на подвиги отца обращали все меньше и меньше внимания. Так, по крайней мере, наши родственники объясняли монаршую холодность отца. Мы же горячо поддерживали этот тезис, чтобы они не догадались о правде (которая не исключает и выше сказанное): отец при первом контакте с Динго, еще, так сказать, безымянным и бессловесным, пережил страшный шок, который мог повлечь за собой трагические последствия. Это было время отцовских самых славных дней, эпоха больших спектаклей и неистовых аплодисментов, которые он своими знаменитыми программами и лекциями, оперными и мейстерзингерскими импровизациями срывал по трактирам. Итак, однажды, туманным осенним утром, в предрассветные часы, он возвращался из двухнедельного турне, брел с полузакрытыми глазами, бледный, опьяненный славой и алкоголем, избитый и оплеванный, в грязном рединготе и смятом полуцилиндре. Всю ночь он плутал по атарам села, потеряв север, потому что звезды скрылись за плотными облаками, Но, решив, что найдет свою дорогу при помощи мха на стволах деревьев и тому подобных методов, он всю ночь упорно бродил, шагал по грязи, падал в канавы и налетал на плетни. Это была адская ночь, накануне большой грозы, ночь, полная молний и всполохов зарниц, черная-пречерная ночь, которая для него символизировала его собственную потерянность и конец света. Но даже метафизический страх и боязнь молний меркли перед ужасом при мысли о том, что на него могут напасть злющие деревенские собаки, целые стаи собак, оголтелых и голодных, бросающихся на его утомленное тело, на его измученную плоть. Разумеется, отец (энциклопедист, маг, психолог и т. д.) не сдавался на милость и немилость деревенских дворняг, но и не пользовался для защиты тростью с железным наконечником, как могли бы подумать неосведомленные лица. Многолетний опыт и знание кинологии научили его эффективным методам, совершенно безошибочным: «В тот момент, когда на тебя нападет собака (так он мне однажды исповедовался, обучая основам жизни), не отбивайся, мой мальчик, палкой и ногами, как это делают цыгане. Это не только производит удручающее впечатление, но и вызывает прямо противоположный эффект, из-за психологии собак, пробуждает в них дремлющие защитные инстинкты, и, короче говоря, человек больше не может бороться с собакой или собаками, а если быть совсем точным, ему приходится бороться со стаей оголодавших волков, умных и кровожадных в равной степени. Поэтому, мой мальчик, запомни раз и навсегда, сначала не обращай на них внимания, не пугайся их лая, полностью игнорируй атаку – этот лай и завывание всегда были, есть и будут, пока на свете будет хотя бы одна собака и один человек. И тогда, без сомнения, верный спутник человека, последнего представителя двуногих, порвет его в клочья, завершив борьбу, почувствовав рабство, постыдное рабское служение, продолжающееся тысячелетия, как рабство сынов Израилевых. Вот коротко об истории этих отношений. А какой вывод следует сделать, юноша? Следует их избегать и следует бороться посредством хитрости и интеллекта. В момент, когда стая взбесившихся собак тебя атакует, то есть, атакует человека, следует быстро опуститься на землю, встать на четвереньки перед опасными, кровожадными врагами, смотреть им в глаза и даже залаять. Если у человека на голове шляпа или полуцилиндр, надо снять и положить перед собой.