Сад, пепел

Текст добавлен: 25 июня 2025, 23:39

Текст книги "Сад, пепел"

Автор книги: Данило Киш

Жанр:

Современная проза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 10 страниц)

По аналогии со сном, в котором я ем пирожные, однажды ночью, во сне, в нашей деревне, залитой солнцем, я встречаю на берегу реки, в поле, в траве и в цветах, барышню Магдалену, молодую горничную директора школы. Это черноглазая, грудастая девица, которая после службы в Будапеште появилась в наших краях с каким-то офицером, но, брошенная, стала соблазнительницей, из-за которой деревенские парни дрались до крови. Я знал, что она путалась с моими молодыми родственниками, потому что как-то раз я за ними шпионил, и часто встречал ее на насыпи, по которой она ходила в соседнюю деревню или на тайные свидания, в сумерках. Однажды она даже погладила меня по голове, когда я остановился и поздоровался, трясясь от страха, что выдам себя выражением глаз.

Решение, которое я принял, то есть, решение изнасиловать барышню Магдалену, потерпело полное фиаско. Дело повторилось во сне, почти как наяву: барышня Магдалена шла по насыпи, потом по полю и двинулась мне навстречу, чтобы погладить меня по голове. Принятое мной постыдное решение было забыто в тот миг, когда я понял, что нечто подобное возможно только во сне (МНЕ ЭТО СНИТСЯ, МНЕ ЭТО СНИТСЯ), и проснулся от стыда и раскаяния. Потом я долго избегал встреч с ней, и когда она проходила по насыпи, убегал и прятался в кустах у реки, потому что мне казалось, что она и сама могла бы припомнить мой сон, ведь она в нем была, как и я, и могла увидеть то выражение моего лица, мою дрожь, и даже то движение руки, которой я хотел схватить ее за грудь.

Но в одну из ночей, поняв, что у меня нет свидетелей, потому что женщина, встреченная на лугу под дикой грушей, была мне незнакома, я никогда ее раньше не видел, следовательно, и она меня не знала, я решил настоять на своем и просто ее изнасиловать. Я был во власти софистики своего сновидения, где можно грешить не только без наказания, но даже без греха как такового, потому что эта женщина, собственно говоря, и не будет изнасилована, она не существует нигде, кроме моих снов, она жива ровно настолько, насколько живы героини моего вечернего чтения, только совсем анонимна, еще более абстрактна. Единственное ее преимущество, этой женщины из снов, состоит в том, что она телесна, разумеется, на уровне сна. Это была крестьянка лет тридцати, белокожая и ароматная. Она снимала с дерева дикие груши и улыбалась мне. Поблизости никого не было. В момент, когда я принял решение, как будто бы с облегчением и гордостью, хотя на грани обморока от страха и возбуждения, вдруг все декорации исчезли из поля зрения, как по волшебству, и только мы вдвоем стояли лицом друг к другу, глаза в глаза. Я еще успел порадоваться красоте и близости своей добычи, полюбоваться ее кожей и глазами, блеском ее зубов. В тот момент, когда я сообразил, что она могла бы дать мне отпор или сдать в полицию, я почти посмеялся над этими страхами, потому что понял, что все это глупо, потому что женщину я придумал и создал, в меру своего сна и сил, значит, только вперед, задирай ей юбку, юноша, ты же ее сам придумал во сне, то есть, мне это снится, МНЕ ЭТО СНИТСЯ, а женщина проходила рядом со мной, улыбаясь, посмеиваясь над моей нерешительностью и страхом, потому что я еще не совсем проснулся; мыслью о том, что это сон, я отменил свое решение и был вынужден принять сон как что-то, на что я не могу полностью повлиять силой воли, не могу его разрабатывать, как рудник греха и порока.

Во втором слое этого же сна я убегал, сгорая от стыда, и мне не удалось взлететь, и я падал долго, очень долго в глубокую бездну, легко, почти летел, хотя знал, что внизу меня ждет падение, удар и пламя, но мне хотелось наслаждаться как можно дольше, хотя бы красотой головокружительного падения, потому что я все равно проснусь, когда упаду, это же все неправда, я еще не вполне проснулся, мне это снится, МНЕ ЭТО СНИТСЯ, как и то, что чуть раньше, МНЕ ЭТО СНИТСЯ.

В этот миг исчезает легкость моего падения в бездну ада, падения, так похожего на грех, и я понимаю, что сплю, и проверяю, на каком боку.

Последним усилием воли поворачиваюсь на правый бок: O, mea culpa, mea maxima culpa, о, сердце, о, ночь!

Опираясь на локти, запыхавшись, как молодой пес, я пытаюсь отряхнуться от видений и грешных мыслей, забыть о поражениях. В пепельно-сером сумраке утра вижу маму и сестру, убеждаюсь, что они спят, и, следовательно, не стали свидетелями моих ужасов и кошмаров, значит, я ни словом, ни движением себя не выдал. Вечность и смерть, таинство времени по-прежнему стояли передо мной, непостижимые и непобежденные. Время в темной скорлупке ночи и утренних сумерек конденсируется и сгущается, как молоко, а я наивно пытаюсь их рассмотреть, проснувшись, и обнаруживаю лишь глубокое молчание в сумраке расплывшихся вещей, присутствующих своим удельным весом, остановленный маятник в сердце вещей, придавленных забвением, можно сказать, несуществующих, тягостно и сурово сведенных к пятнам, окруженным лиловым ореолом. Картины на стене, под стеклом, ангел-хранитель над нашей кроватью, комоды, зев пустой вазы: все это теперь огромная, тяжкая пустота без смысла, и даже без сна, потому что в сумраке едва просматривается место, где они находятся, и я только догадываюсь о них по воспоминанию, вчерашнему, но словно бы очень давнему. И пока присутствие мамы и сестры я ощущаю как жизнь, хотя не слышу их дыхания, до тех пор смерть вещей той ночью я ощущаю почти тактильно, с болезненной тяжестью, потому что это еще одно доказательство существования смерти, и я свою смерть начинаю отождествлять с забвением, в которое погружаются вещи по ночам, меня пробирает дрожь скорби о судьбе мира.

Как единственное утешение, как единственный знак победы над тленом мне является, сначала в виде звука, а потом легким металлическим блеском, маленькое круглое сердце будильника, который героически противостоит смерти, ночи и времени, и я пытаюсь его победу поднять до всеобщего триумфа, поместить его сердце в мертвое тело ночи, чтобы оживить ее и вознести над умилением и чувством поражения; я прислоняю ухо к резонирующей столешнице ночного столика и слышу, как она вибрирует, как бьется ее пульс под горлом, словно у ящерицы, напрягаю глаза, чтобы увидеть отдаленные последствия победы, и мне уже кажется, что я вижу оранжевый отблеск на крыльях ангела-хранителя, и, влекомый фантомами, раздуваю эту победу до всеобщего триумфа красок и света, наступающего со всех сторон, прорастающего крупными цветущими розами на платье Анны, висящем на дверце шкафа.

С приходом зари, сознавая победу, почти радостно застигнутый врасплох жизнью, пробуждающейся в вещах и во мне, я продолжаю смотреть свой настоящий и единственный сон, в котором нет ни сюрпризов, ни поражений.

Коллинз подбежал к столу, зажег лампу и поднес ее ближе. Тем временем Уэнтворт и Луиза подняли с пола мулатку. Ее глаза были закрыты, а дыхание слабело. Коллинз, держа лампу высоко над собой, осмотрел девушку. В руках она сжимала маленькую ампулу. На ее губах еще оставались крупинки порошка. (Глава XXXIII) «Ветер, ветер!» – закричали на палубе. «Наконец-то! – подумал радостно Уэнтворт. – Наконец-то, закончился штиль».

Это произошло утром, недели через дне после смерти Марсии. Он сидел со своей девушкой и Сазерлендом на террасе отеля и смотрел на море, бескрайнее море, по которому пробегали складки волн…

Я слышал, как накатывают волны на дивные берега далеких континентов, Таити, Малайи, Японии, передо мной расцветала, как распускающаяся роза, история миря, авантюра, доступная только самым храбрым, великая, вечная всемирная история, одна ил глав которой только что развернулась передо мной – величественный хеппи-энд любви. Жемчужные раковины, мулатки, коралловые рифы, кокосовый орех, экзотическая флора и фауна – все это были восхитительные творения, скроенные по меркам моею сна, их краски и формы, и, особенно, запахи, я мог воссоздать для себя с такой точностью, что оригинал мог только потерять в моих глазах свою ценность, как для слепца, который вдруг обрел зрение, потому что я творил в своем воображении только квинтэссенции цвета, вкуса и аромата, я создавал идеальные образцы флоры и фауны, я возвращался к опыту своего сна и библейского чтения, вплоть до Ноя. Благословенно деление мира на добрых и злых! Мои герои, к которым я иногда бывал снисходителен, прощая неосмотрительность, но был пристрастен к их любовным авантюрам, к концу романа, после опасных приключений, получали награду небес в виде божественного плода – какую-нибудь мулатку, с губами, напоенными соком граната, или в виде белокожей девушки (с веснушками на носу), которая руками, как лианы, обвивала шею праведника. Потрясенный ригоризмом библейских рассказов, сознавая свое бессилие в соблюдении всех десяти Божьих заповедей, с рождения отмеченный прародительским первородным грехом, измученный катехизисом, который от страницы к странице доказывает мою греховность, мое падение, неизбежность моего падения и предначертанность моего ада, я отдаюсь моим романам, как предаются греховным помыслам, которые не могу изгнать, но которые по меркам Страшного суда все-таки менее греховны, чем поступки. Вырываюсь из плена романов морей, континентов, небес, любви. О, жизнь, о, мир, о, свобода! О, отче мой!

Однажды, осенним вечером (надеюсь, читатель позволит это событие выделить особо), совершенно обычным осенним вечером (мне было одиннадцать лет), без всякой подготовки, без приглашения, без знаков с Небес, по-простому, в наш дом ворвалась Эвтерпа, муза лирической поэзии. Это стало событием сезона, единственный луч света в status quo той туманной осени. Я лежал на деревянном ящике в кухне, укрывшись с головой одеялом, приняв отчаянное решение проспать осеннюю хандру и совладать с голодом стоическими размышлениями о будущем, о любви. Голод порождает утонченность, утонченность порождает любовь, любовь – поэзию. И эти мои, весьма неопределенные, представления о любви и будущем превращались в сверкающую, переливающуюся всеми красками карту мира (приложение к отцовской книге), в недостижимое, в отчаяние. Путешествовать! Любить! О, Африка, о, Азия, о, даль, о, жизнь моя! Я зажмурился. Под плотно, до боли, сжатыми веками серая реальность столкнулась с пламенем фантазий и вспыхнула алым сиянием. Потом перетекла в желтое, голубое и лиловое. Небеса разверзлись, только на миг, зазвучали фанфары, и я увидел голопузых ангелочков, которые, хлопая крыльями, как мухи, порхали вокруг золотисто-желтой сердцевины рая. Но это продолжалось, как я уже сказал, всего миг. Сразу же я начал головокружительно падать в глубину, и это был не сон. Во мне вибрировал какой-то величественный, всеобъемлющий ритм, а слова сами потекли из уст, как у медиума, который заговорил на древнееврейском. Эти слова действительно были на каком-то странном языке, наполненном до сих пор неизвестной напевностью. И только когда миновала первая волна этого лихорадочного возбуждения, я задумался над смыслом слов и обнаружил под волнующейся поверхностью музыки и ритма совершенно обычные слова, похожие на баркаролы, которые пел мой отец. Полностью сознавая невозможность верного перевода этих стихов, я прошу читателя учесть элементы, которые в них содержатся, из которых они созданы, что может послужить доказательством факта, что стихи когда-то действительно существовали. Так вот, вся эта лирическая и фантастическая баллада, этот аутентичный шедевр, плод вдохновения, состояла из нескольких слов, выстроившихся в идеальном порядке: коралловый риф, мгновение, вечность, лист, и еще одного совершенно непонятного и таинственного слова: plimaserija.

Обезумев от страха, я еще какое-то время сидел, скорчившись, на ящике, потом сообщил маме голосом, ломающимся от возбуждения: «Я сочинил стихотворение».

Куда исчезли с этих страниц сияющие рамы картин, лиловые фиакры, цветы, увядающие в вазах? Где поезда, где корзины с цветами на провинциальных вокзалах? Где кобальтовый свет в купе первого класса? Где кружево, колышущееся, как веер, и зеленый бархат сидений? Неужели так быстро перестала функционировать машинка для наведения красоты, хрустальный сосуд, через который проходит ток при гальванопластике? Где блеск позолоты со старых рам, улыбка Моны Лизы?

Мы свидетели великого разрушения всех ценностей. Позолота, из-за влажности и резкой смены температур, которым она подвергалась, начала отпадать с рам, а вместе с ней и краска с крыльев ангела-хранителя, с губ Моны Лизы. Подолгу путешествуя по железной дороге в товарных вагонах, в то время, когда мой отец еще исполнял роль Агасфера, наша мебель износилась и, словно зараженная филоксерой, начала разрушаться, рассыпаться в труху. Какие-то маленькие красные жучки, которых мама называла по-народному «американские», а отец – Ageronia Мехicana, превратили нашу мебель в обломки кораблекрушения, извлеченные из моря, без блеска полировки, изъеденные целым лабиринтом туннелей. Время от времени, сами по себе, с мебели отваливались фрагменты отделки, обнажая внутреннюю поверхность, словно исписанную посланиями индейцев майя, и мы эти письмена считали посланием с того света. И мамина швейная машинка «Зингер» навсегда исчезла в сумятице военных лет, потерялась, как сиротка, сбежала, чувствительная к потрясениям. Это был тяжелый удар для всех нас, особенно для мамы. Не лучшая судьба постигла и еще один источник звуков, которым иногда хвастался и гордился наш дом: старая оттоманка благородного темно-вишневого цвета, цвета подгнившей вишни, сломалась, где-то, на какой-то станции между Будапештом и Канижей, оставаясь до последнего мгновения верной своей незапятнанной репутации, свидетели могли бы подтвердить, что и в предсмертном хрипе она сохранила свою звонкость. По свидетельству отца, который присутствовал при экспертизе, голос оттоманки в тот момент больше всего был похож на клавесин, если, разумеется, это не было болезненным преувеличением, галлюцинацией, delirium tremens.^[57] Теперь везде в нашем доме воцарились сырость и серо-зеленая плесень, единственный цвет в нашем доме, цвет распада. Вся эта беда была следствием того, что никогда не удавалось как следует растопить нашу железную плиту, поэтому нам не хватало настоящего пламени, блеска. И дым еще больше, по крайней мере, в начале, опустошал наш дом, пока мы к нему не привыкли. Потом, когда мы наплакались, и глаза просохли от слез, мы начали перемещаться в этом сине-сером дыму, как в естественной для нас среде, и на своем возвышенном языке называли его «домашним очагом», и мы покашливали, поперхнувшись, словно курили дорогие крепкие сигары, с запахом лета и хвои, и так воплощалась теплая идея домашнего очага. Плиту мы топили сухими шишками, собранными осенью в лесу и сложенными в большие мешки, как уголь. О, эти дивные рудники, эти золотые прииски! О, Графский лес, лес моего отца! С деревьев капала роса, а смола, смешавшись с хвойным ароматом, действовала на нас профилактически или уж не знаю как еще. До наступления темноты мы возвращались, нагруженные мешками, и останавливались на опушке хвойного леса, чтобы передохнуть и дождаться сумерек. Тогда издалека доносился звук охотничьего рога, халали – сигнал к окончанию охоты, и на нас снисходила торжественная тишина.

В лесу парил дух нашего отца. Разве мы только что не слышали, как он сморкается в газету, а лес отвечает ему тройным эхом?

«Пора идти, – произносила тогда мама. – Господи, как здесь быстро темнеет».

Страсбург-Белград, 1962–1964

notes

Примечания

Доброе утро, фрейлейн Вайс. Целую ручку! (нем.) – Здесь и далее примечания переводчика.

Административно-территориальная единица в Королевстве Югославия.

Горная гряда в Воеводине (Сербия) и Вуковарско-Сремской жупании (Хорватия), в историко-географическо области Срем.

Точка акупрессуры, где головной мозг защищен только кожей.

На месте преступления (лат.).

Здесь: «по желанию», «на усмотрение исполнителя».

Черный кот (франц.).

Мировая скорбь (нем.).

Принадлежащий Индонезии крупный остров, известный также как Сулавеси. Отсылка к роману классика сербской литературы М. Црнянского (1893–1977) «Дневник о Чарноевиче» (1921).

Течение во французской литературе начала 1900-х гг, возникшее как реакция на символизм.

Первое редакция трагедии «Фауст».

Жанр японских комических трехстиший.

Мировоззрение (нем.).

Недомогание (устар.).

Книга по астрологии (венг.).

Порочный круг (лат.).

Белая горячка (лат.).

Светлый промежуток, момент просветления у душевнобольного (лат.).

Пештское газетное издательство (венг.).

Каради, Каталин (1910–1990) – венгерская актриса театра и кино, певица. Звезда венгерского кинематографа 40-х гг.

Хихиканье (франц.).

«Моя вина, моя тяжелая вина» (лат.) – формула покаяния у католиков.

Мольнар, Ференц (1878–1952) – венгерский прозаик и драматург. Повесть «Мальчишки с улицы Пала» (1908) вошла в канон венгерской детской литературы, неоднократно экранизировалась, в русском переводе опубликована в 1986 г.

Помощник епископа (лат.).

В гуще событий (лат.).

Бытие, гл. 3.

Найденыш (франц.).

Шатобриан, Франсуа-Рене де (1768–1848) – французский писатель, политик и дипломат. «Приключения последнего Абенсерага» (1826) – романтическая повесть на сюжет из испано-мавританской истории.

Никола I Петрович Негош (1841–1921) – второй князь (160-1910), а затем первый и единственный король (1910–1918) Черногории, автор патриотических стихов, драмы и переводов с французского языка.

Жидкое мыло.

В театре: речь персонажа, обращенная к самому себе.

Каллиопа – муза эпической поэзии, науки и философии; Эвтерпа – муза лирической поэзии и музыки.

Атар, хатар (тур,) – земельные угодья, принадлежащие сельской общине.

Глава жупании, административной единицы.

Длинное литературное произведение, в котором автор горько оплакивает состояние общества, обличает его пороки, лживую мораль и т. д. Название происходит от имени библейского пророка Иеремии («Книга пророка Иеремии», «Плач Иеремии»). В этих книгах он предрекает скорый упадок Иудеи.

Учение голладнского философа-рационалиста еврейского происхождения Бенедикта Спинозы (1632–1677).

Quod erat demonstrandum (лат.) – что и требовалось доказать.

Гриб порядка Весёлковые, в дородовом состоянии или токо что проросший считается съедобным. Известен под названиями Фаллюс нескромный или Сморчок вонючий.

Монахини в миру.

Нарицательное имя Бога (древнеевр.).

Состав преступления (лат.).

Среда (франц.).

Машинка швейная «Зингер», одна (нем.).

Да (нем.).

– Люстра, одна!

– Люстра, ещё одна!

– Полуцилиндр, один!

– Фрак, один!

– Фрак, ещё один!

– Фрак, один. Один фрак! (нем.).