Текст книги "Конец лета (др. перевод)"
Автор книги: Даниэла Стил
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 11
Такси подъехало к бульвару Виктора Гюго, 92, в тихом пригороде Парижа Нейли. Марк сунул водителю несколько франков и бросился внутрь здания. Время посещений закончилось, но он намеренно направился к справочному столу и поинтересовался состоянием мадемуазель Шантал Мартин.
Палата 401, поступила в состоянии диабетической комы, на данный момент состояние удовлетворительное. Ее могут выписать через два дня. Марк впился взглядом в медицинскую сестру, охваченный тревогой. Не спрашивая более ни о чем, он поднялся на лифте на четвертый этаж. Дежурная медсестра сидела неотступно на посту и окинула его взглядом, когда он выходил из лифта.
– Oui [35]35
Слушаю (зд. фр.).
[Закрыть], месье?
– Мадемуазель Мартин? – Он пытался заговорить в повелительном тоне, но ему внезапно сделалось страшно. Как это произошло и почему? Он ощутил внезапно нахлынувшее чувство вины за то, что уехал на Антиб. – Я должен увидеть ее.
Сестра покачала головой.
– Завтра.
– Она спит?
– Вы можете увидеть ее завтра.
– Пожалуйста. Я… я приехал издалека, из… – Он хотел было сказать с юга Франции, потом передумал. Он достал бумажник и раскрыл его. – Из Сан-Франциско, из США. Я сел на первый самолет, как только услышал обо всем. – Наступила длинная пауза.
– Ну хорошо. Две минуты, не более. Вы… ее отец?
Марк только покачал головой. Она нанесла ему окончательный удар.
Сестра привела его в комнату, расположенную недалеко от того места, где она сидела. Внутри горел неяркий свет. Она оставила Марка Эдуарда у двери. Он в нерешительности остановился на пороге комнаты, перед тем как бесшумно пройти внутрь.
– Шантал? – В полумраке комнаты его голос звучал еле слышно. Она лежала на кровати, была очень бледна и выглядела невероятно молодо. В ее руку была введена трубочка для внутривенного вливания, прикрепленная к зловещего вида бутылке. – Дорогая. – Он приблизился, думая о том, что он натворил. Он сблизился с ней и отдал ей только половину себя. Он должен скрывать ее от своей матери, дочери, жены, иногда даже от самого себя. Какое право он имел поступать так по отношению к ней? Глаза у него заблестели, как только он очутился у края кровати и взял ее нежно за свободную руку. – Дорогая, что случилось?
Шестым чувством он уже догадался, что диабетическая кома произошла не случайно. Шантал страдала от такого типа диабета, с которым надо быть очень осторожным. Пока она регулярно принимала инсулин, хорошо питалась, нормально спала и не беременела, все с ней было в порядке.
Она закрыла глаза, и слезы просочились сквозь ресницы.
– Ie m'excuse [36]36
Извини меня (фр.).
[Закрыть]… – И затем после паузы: – Я перестала принимать свой инсулин.
– Намеренно? – Когда она кивнула, он почувствовал себя в положении человека, которому нанесли удар в сердце. – О, мой Бог. Шантал, дорогая… Как ты могла? – Он наблюдал за ней в состоянии, близком к помешательству. А что, если бы она умерла? Что, если?.. Он не выдержал бы ее потерю, не смог бы вынести этого. Внезапно ему открылась полная правда всего происшедшего. Он дотронулся до ее свободной руки, с силой нажал на нее. – Никогда не смей делать этого, никогда снова! – В его голосе звучала безнадежность. – Ты меня слышишь? – Она снова кивнула. И снова по ее лицу вовсю потекли слезы. Он сел рядом с ней на кровать. – Я умру без тебя. Ты знаешь об этом.
В ее глазах он не нашел ответа. Нет, она не знала этого. Но это правда. Он сам узнал об этом впервые. Теперь их было двое у него. Дина и Шантал. И той, и другой он был обязан своим существованием, но он был всего лишь один-единственный мужчина. Он не смог бы жить без Дины, если бы она ушла из его жизни. И он не смог бы жить без Шантал. Он ощущал эту тяжесть, которая давила на него с силой топора. Он увидел, что она смотрит на него. Он чуть ли не поседел.
– Я люблю тебя, Шантал. Пожалуйста, никогда не делай больше этого снова. Обещай мне! – Он еще сильнее сжал ее изящную руку.
– Я обещаю. – Это прозвучало подобно внезапной вспышке электричества в комнате. Поборов рыдания, которые вздымались у него в груди, Марк Эдуард нежно сжал ее в своих объятиях.
К концу дня Дина отобрала одиннадцать картин. Выбрать остальные было довольно трудной задачей. Поставив рядом все одиннадцать картин, она вернулась обратно в центральную часть дома. Беседа с Марком не выходила у нее из головы. Ее волновал один вопрос: стала бы она возражать ему по поводу выставки своих картин, если бы он не разрешил Пилар купить мотоцикл. Их отношения часто носили непредсказуемо странный характер. В их браке желание мелочной мести играло не последнюю роль. Дина взобралась по ступенькам наверх в свою спальню и заглянула в шкаф. Что ей понадобится? Еще один махровый халат, несколько пар джинсов, замшевая юбка светло-золотистого цвета, которая наверняка понравится Бену. Что она делала здесь, в спальне Марка, когда вынашивала планы совместной жизни с другим мужчиной? Что это – синдром старения или детскость, на что он намекал, или всего лишь состояние безумия? Погруженная в раздумья, она все еще рылась в шкафу, когда зазвонил телефон. У нее больше не было чувства вины, разве что когда она разговаривала с Марком. В остальное время она была поглощена ощущениями своей полной принадлежности Бену. Телефон звонил, не умолкая. Она не хотела говорить ни с кем. Ей казалось, что она отсюда уже выехала. С неохотой она все-таки взяла трубку.
– Слушаю.
– Я могу заехать за тобой? Ты уже готова вернуться? – Это был Бен. И было всего лишь четыре тридцать.
– Так рано? – Она улыбнулась в трубку.
– Тебе нужно еще немного времени, чтобы поработать? – Как если бы ее работа имела значение, как если бы это было важно, как если бы он понимал.
Но она покачала головой.
– Нет, я готова. Я выбрала одиннадцать картин сегодня. Для выставки.
Голос ее прозвучал так уверенно, что он улыбнулся.
– Я так горжусь тобой, что с трудом сам выдерживаю это. Я рассказал Салли сегодня о твоей выставке. У нас будет великолепная реклама.
О, Господи, только не реклама. Как насчет Ким?Ей показалось, что ей не хватает воздуха, когда она снова заговорила.
– Разве тебе нужна реклама?
– Позволь мне заниматься моим делом, а ты занимайся своим. Я вспомнил. Мне хочется заняться…
Голос его звучал так ласково в трубке, что Дина покраснела.
– Прекрати сейчас же!
– Почему?
– Потому что ты у себя на работе, а я – я торчу здесь.
– Ну что ж, если это раздражает тебя, давай, черт возьми, выберемся из этих проклятых мест. Я заеду за тобой через десять минут. Ты готова?
– Хоть сейчас. – Она не могла дождаться, когда выберется из своего дома. Каждая минута, проведенная в нем, действовала на нее угнетающе.
– Что, хоть сейчас готова отправиться в Кармел?
– Мечтаю об этом. – И тут же: – А как насчет твоей экономки?
– Миссис Микэм? Ее не будет. – Не очень-то приятно постоянно скрываться таким образом, но он знал, что сама Дина понимала, что у нее нет выбора. Она по-прежнему не была свободна. – В любом случае забудь о миссис Микэм. Я приеду за тобой через десять минут. И кстати, Дина, – он сделал паузу, пока она с нетерпением ждала, что же он ей скажет. Он принял торжественный вид, затем, понизив голос и чуть заметно улыбнувшись, сказал: – Я люблю тебя.
Она счастливо улыбнулась и закрыла глаза.
– И я тоже.
Выходные дни в Кармел были божественными. Четвертое июля. Все три дня они провели, бродя по пляжу, загорая на солнце, занимаясь поисками ракушек, собирая плавни, пару раз рискнув поплавать в неподвижных ледяных водах океана.
Она задумчиво улыбнулась, когда он лег рядом с ней на одеяло, весь дрожа от холодного морского прикосновения. Она вбирала в себя солнечные лучи, пытаясь добиться загара темно-золотистого цвета.
– Чему ты улыбаешься, спящая красавица? – Его тело было таким прохладным и мокрым, когда он лежал рядом, а кожа от одного прикосновения ее пальцев стала бархатной.
– Я подумала, что все это очень похоже на медовый месяц. Или очень удачный брак.
– Я не могу судить. У меня не было ни того, ни другого.
– Разве у тебя не было медового месяца?
– Пожалуй, нет. Мы провели его в Нью-Йорке. Она была актрисой и участвовала в пьесе, поставленной в одном из театров вне Бродвея, так что мы провели ночь в отеле «Плаза» в Нью-Йорке. Когда спектакли закончились, мы отправились в Нью-Инглэнд.
– А сколько дней шли спектакли по пьесе? – Она с восхищением смотрела на него своими большими, простодушными глазами зеленого цвета. Бен улыбнулся.
– Три дня. – Оба рассмеялись, и Бен немного отодвинулся, чтобы лучше рассмотреть ее.
– До того, как я появился, ты была счастлива с Марком?
– Я думала, что да. Иногда. А иногда я была безумно одинока. У нас не было таких отношений, как с тобой. В некотором роде мы не были по-настоящему друзьями. Мы любим друг друга, но… это все другое. – Она вспомнила их последний разговор, когда он сказал ей не устраивать выставку своих работ. Это был голос власти. – Он не ценит меня так, как ты – ни мою работу, ни мое время, ни мои мысли. Но я ему нужна. Он заботлив. По-своему он любит меня.
– А ты любишь его? – Он пытался заглянуть ей в лицо.
Она ответила не сразу.
– Я думала, что мы не будем обсуждать вещи такого рода. Это наше лето. – В ее голосе прозвучал упрек.
– Но это также и наша жизнь. Есть вещи, которые мне необходимо знать. – Он был удивительно серьезен.
– Ты же их знаешь, Бен.
– О чем ты говоришь?
– Что он – мой муж.
– И что ты не уйдешь от него?
– Я не знаю. Неужели нужно меня спрашивать об этом сейчас? – В ее глазах отразилась осенняя печаль. – Разве нам мало иметь то, что у нас есть сейчас, и затем…
– И затем что?
– Я еще не знаю, Бен.
– А я обещал, что не буду спрашивать. Но это становится для меня все труднее.
– Хочешь верь, а хочешь нет – мне тоже. Я то и дело в мыслях переношусь в конец лета и задаю себе вопросы, на которые не могу ответить. Я все еще надеюсь на Божий промысел, на чудо, на что-то, что ответит вместо нас.
– И я тоже. – Он улыбнулся ей, наклонился, чтобы поцеловать в губы снова и снова. – И я тоже.
Глава 12
– Бен? – Он улыбнулся, услышав голос Дины, доносившийся из соседней комнаты. Был уже поздний воскресный вечер, и они недавно вернулись из Кармел, где проводили на отдыхе очередной конец недели.
– Что? Тебе нужна помощь? – В ответ он услышал крик и взрыв хохота. Она находилась там уже около часа. Выбравшись из кровати, он отправился взглянуть, что там происходило. Открыв дверь в комнату-хранилище, где часто работал, он увидел, как Дина пыталась удержать нагроможденные и плохо скрепленные стеллажи из полотен, которые начали скользить поверх горы коробок, стоящих у стены.
– Помоги! Это – лавина. – Она высунулась из-под картин, зажав в зубах небольшую кисточку для красок, широко расставив обе руки в попытке удержать от падения на пол целую стопку картин. – Я пришла сюда, чтобы отыскать несколько полотен, которые я позабыла надписать.
После того как он высвободил их из ее рук, она поставила картины в сторону. А он, все еще держа целую гору работ, наклонил голову, чтобы поцеловать краешек ее носа.
– Вынь кисточку для красок изо рта.
– Что? – Она взглянула на него с выражением полной рассеянности и радости. Она все еще думала о своих двух картинах, которые ей нужно было надписать к выставке.
– Я сказал, – он осторожно отставил картины в сторону и потянулся одной рукой за кисточкой, – вынь эту вещь изо рта.
– Зачем? Таким образом остаются свободными руки, чтобы отыскать… – Но он заставил ее замолчать, наградив немедленным поцелуем.
– Вот зачем, моя маленькая тупица. А теперь ты собираешься в постель? – Он прижал ее к себе поближе, и она, уютно примостившись в его объятиях, улыбнулась.
– Через минуту. Могу ли я закончить вот это?
– Не вижу оснований для отказа. – Он уселся в уютное старое кресло у своего рабочего стола и наблюдал, как она просматривала картину за картиной, разыскивая те, которые еще не успела надписать. – Вы так же волнуетесь, как и я, мадам, перед выставкой?
До выставки в четверг оставалось всего лишь четыре дня. Его конечной целью было ввести ее полностью в мир искусства. Ей давным-давно надо было выставляться. Он смотрел на нее с гордостью и радостью, пока она, запрятав конец кисточки в волосах, снова высвободила руки. На лице у нее появилась широкая улыбка, которая заиграла в уголках рта и придала оживление ее глазам.
– Волнуюсь? Ты смеешься. Я наполовину в состоянии помешательства. Я уже не сплю несколько дней.
Он подозревал, что это так. Каждую ночь в кровати, когда после часов, отданных любви, он, уже сонный, смотрел на нее, все, что он запоминал напоследок, была именно эта улыбка. А по утрам внезапно она просыпалась очень рано. Вскакивала, готовила ему завтрак, потом исчезала в комнатке-хранилище, где работала до изнеможения. Она привезла к нему все свои сокровища до показа на выставке. Она даже не хотела их заранее помещать в галерее, дожидаясь дня открытия вернисажа у него.
Наконец она надписала последнюю картину и повернулась к нему, усмехнувшись.
– Я не знаю, доживу ли я до вечера в четверг.
– Обязательно доживешь.
Он восторгался, наблюдая за ней. Она была очень красива. В последнее время она еще больше похорошела, в ее лице появились черты мягкой одухотворенной красоты, в ее глазах горел огонь исступленной страсти. Подобно бархатному отсвету пламени, в ней ощущались нежность и горение одновременно. Волшебством озарялись их часы, проведенные вместе. Никогда ранее он не испытывал ничего подобного. Маленький дом в Кармел оживлялся благодаря ее присутствию, комнаты наполнялись цветами, громадные кипы плавника складывались вместе, когда они, расположившись у «своей» дюны недалеко от дома, обогревали ноги у костра. Она заполонила собой все его мечтания, его дни; он не выпускал ее из своих объятий. Он не представлял своей дальнейшей жизни без нее.
– О чем ты думаешь? – Она наклонила голову, опершись на стеллажи из картин.
– О том, как я люблю тебя.
– Ох, – Она улыбнулась, и глаза ее сделались такими ласковыми, когда она взглянула на него. – Я об этом много думаю.
– О том, как я люблю тебя? – Он улыбнулся вместе с ней.
– Да, и о том, как я тебя люблю. До того как появился ты, чем я занималась?
– Ты жила просто прекрасно и никогда даже не занималась приготовлением завтраков.
– Это звучит ужасно. – Она подошла к нему, и он усадил ее к себе на колени.
– Все это оттого, что ты взволнована предстоящей выставкой и не можешь заснуть. Подожди еще месяц или два… – Он сделал вынужденную паузу, намереваясь произнести «или год», но у них не было года. Всего лишь пять или шесть недель. – Вот увидишь. Тебе надоест готовить завтраки.
Она хотела бы увидеть. Она хотела увидеть это в течение всей жизни, а не месяца.
– Мне никогда не надоест это. – Она положила голову ему на грудь, чувствуя себя в полной безопасности, словно ребенок. Они оба прекрасно загорели во время отдыха в конце недели в Кармел, и на ее ногах еще оставались следы песка, пока она водила ими по полу. – Ты знаешь, о чем я думаю?
– О чем? – Он закрыл глаза и ощутил свежий запах ее волос.
– Что нам так повезло. Что можно желать еще?
«Будущего», – подумал, но не сказал он. Он открыл глаза и посмотрел на нее, пока она сидела у него на коленях.
– Разве тебе не хотелось бы еще одного ребенка?
– В моем возрасте? – Она была ошеломлена. – Мой Бог, Пилар скоро исполнится шестнадцать.
– Что в этом общего? Что ты имеешь в виду, когда говоришь «в твоем возрасте»? Многие женщины рожают, когда им за тридцать.
– Но мне тридцать семь. Это было бы безумием.
Он покачал головой. Дина все еще была в изумлении.
– Если этот возраст не помеха для мужчины, почему это возбраняется женщине в те же годы?
– В этом, мой дорогой, есть большое различие. И ты сам это знаешь.
– Нет, не знаю. Мне бы хотелось иметь нашего ребенка. Или даже двоих. И я не думаю, что ты слишком стара для этого.
Бэби? Сейчас?Она взглянула на него в изумлении, но он был совершенно серьезен. Она была по-прежнему в его объятиях.
– Ты правда так думаешь?
– Да. – В течение долгого времени он наблюдал за выражением ее лица и не мог понять, что на нем написано. Смущение, изумление или также печаль и боль.
– Или ты не собираешься вообще больше иметь детей, Дина? – Он никогда не спрашивал об этом ранее. У него не было оснований для этого. Она покачала головой.
– Нет, у меня нет особой причины, по которой я не могу, но… Я не думаю, что смогу снова пройти через все это. Рождение Пилар после смерти двух мальчиков было подарком судьбы. Я не думаю, что захочу снова решиться на это.
– А врачи знают, почему это случилось?
– Просто случайность, они сказали. Две необъяснимые трагедии. Возможности того, что это произойдет дважды в одной семье, равнялись почти нулю, но это случилось.
– Зато теперь это уже не произойдет. – В его голосе прозвучала такая решимость, что Дина отстранилась от него.
– Ты что, пытаешься уговорить меня заиметь ребенка? – Глаза ее стали очень большими, а лицо было неподвижно.
– Я не знаю. Возможно. Похоже на это, не так ли? – Он улыбнулся и склонил голову. Затем посмотрел на нее. – Ты считаешь, что я этим и занимался?
Она кивнула, внезапно став серьезной.
– Не делай этого больше.
– А почему нет?
– Я слишком стара для этого. – И у меня уже есть ребенок. И муж.
– Это – единственная причина, которую я решительно отказываюсь принять во внимание! Все это – вздор! – Его голос звучал почти гневно, и ей захотелось узнать почему. Какое имело значение для него, была она слишком стара или нет, чтобы иметь ребенка?
– Да, я не молода. Мне уже почти сорок. И это уже почти безумие. Я чувствую себя снова как ребенок. Я веду себя, как будто мне семнадцать, а не тридцать семь.
– И что в этом плохого? – Он нашел взглядом ее глаза, и она сдалась.
– Абсолютно ничего. Мне это нравится.
– Отлично. Тогда пошли спать.
Он поднял ее на руки и отнес в другую комнату, положив на большую удобную кровать. Покрывало было смято там, где они лежали после возвращения из Кармел; в комнате горела всего одна небольшая лампа. Мягкие краски стен создавали уют и очарование, а из большой вазы с маргаритками, срезанными Диной из горшков на террасе в пятницу вечером, доносилось в спальню дыхание свежести деревенского воздуха. Она внесла в его дом нечто особенное, придав ему тот аромат, о котором он мечтал годами. Он по-настоящему никогда не знал, чего ему не хватало, но теперь, когда появилась Дина, он понял, чего именно. Чего ему недоставало, так это Дины с ее зелеными глазами и черными волосами, собранными вместе на голове, с ее босыми ногами, торчащими из его кровати или закинутыми одна на другую, когда она сидела на террасе с этюдником в окружении цветов. Той самой Дины, с ее стеллажами картин и кисточек, засунутых во все кофейные чашки, с ее рубашками, которые она у него «занимала», испорченными красками и с бесчисленной массой сделанных ею вещей, продуманных до мелочей. Здесь и галстуки, вычищенные ею, и костюмы, убранные аккуратно в шкаф, небольшие подарки, купленные для всех случаев жизни, книги, которые она доставала с учетом его вкуса. И все это она делала со смехом, слегка поддразнивая его, и с нежным взглядом глаз, которые всегда все понимали. Она вплыла в его дом как во сне. И он не хотел просыпаться никогда. Только при условии, если Дина находится рядом.
– Бен? – Она лежала рядом с ним в темноте, и ее голос был таким тонким.
– Что, дорогая?
– А что, если я получу плохие отзывы о выставке? – Ее голос напоминал голос испуганного ребенка, и он хотел было засмеяться, но передумал. Он знал, насколько ей было страшно.
– Ты не получишь. – Он снова обнял ее под покрывалом, которое много лет назад в Нью-Йорке подарила его матери жена одного художника. – Отзывы будут прекрасными. Я обещаю.
– Откуда ты знаешь?
– Я знаю, потому что ты очень хорошая, очень. – Он поцеловал ее в щеку и задрожал от прикосновения ее обнаженного тела, прижавшегося к нему, – И потому, что я очень люблю тебя.
– Ты глупый.
– Я прошу прощения… – Он взглянул на нее с ухмылкой. – Я сказал, что люблю тебя, а ты думаешь, что я глуп. Послушай-ка, ты… – Он прижал ее к себе еще ближе, покрыв поцелуями рот, и они оба исчезли под покрывалом.
Она проснулась в шесть утра на следующий день и сразу же отправилась в свою рабочую комнату. Она вспомнила об одной из картин, которую следовало изъять из выставочного каталога. Затем она подумала о другой, у которой нужно было сменить раму. После кофе она вспомнила еще о двух картинах без подписи, и так это продолжалось в течение оставшихся четырех дней. Из-за выставки она была в постоянном напряжении. Все это время Бен улыбался ей, любил, обхаживал. Он водил ее ужинать, таскал по кинотеатрам, вынуждал ее посещать вместе с ним пляж; днем он заставлял ее плавать, по ночам утолял с ней голод любви. В четверг он пригласил ее на ленч в ресторан.
– Я не хочу об этом слышать. – Он протянул руку.
– Но, Бен, что, если…
– Ни слова. Ни слова о выставке до завтрашнего дня.
– Но…
– Нет! – Он поднес палец к ее губам, но она отодвинула его, излив на него новый поток слов, полный беспокойства. – Как вино?
– Какое вино? – Она рассеянно посмотрела вокруг, и он посмотрел на ее стакан.
– Вино, которое ты не пьешь. Как оно?
– Я не знаю, и я хотела спросить тебя… – Он зажал пальцами уши, и она рассмеялась. – Бен! Прекрати!
– Что? – Он радостно улыбнулся ей через стол. Она продолжала смеяться.
– Послушай меня! Я хотела спросить тебя кое-что относительно вечера!
Он начал нежно мурлыкать, по-прежнему закрыв уши пальцами. Дина не смогла не рассмеяться снова.
– Ты – ужасный человек, и я ненавижу тебя!
– Нет, это неправда. Ты не можешь отвязаться от меня, и ты хочешь утащить меня куда-либо, чтобы там расправиться. Верно?
– Действительно, раз ты так говоришь…
Она широко улыбнулась и пригубила немного вина; весь ленч они занимались тем, что подтрунивали друг над другом. Он специально высвободил для себя вторую половину дня. Все картины Дины были развешаны самым удачным образом для показа. Салли с утра осталась в галерее, чтобы держать все под контролем. Он решил, что ему стоит пробыть с Диной весь день до вечера, чтобы она не передумала в последний момент и не умерла от страха. Он приготовил ей сюрприз в этот день. После ленча по дороге к машине он посмотрел на часы.
– Дина, ты не возражаешь, если я остановлюсь у Сакса?
– Сейчас? – Она была удивлена. – Нет, не возражаю.
– Я недолго. – Он припарковал машину перед магазином и замысловато улыбнулся. – Хочешь зайти?
– Нет, я подожду.
– Уверена в этом? – Он не настаивал; он знал, что сегодня она не захочет оставаться в одиночестве, даже на короткое время.
– Ну, хорошо. Я зайду. – Уловка была несложной, и он радостно вошел с ней в магазин.
– Что ты собираешься сделать?
– Забрать платье. – Он сказал об этом очень уверенно и весьма небрежным тоном.
– Платье?
– Для Салли. Она сказала, что у нее не будет времени. Поэтому я предложил ей забрать его и привезти прямо к открытию выставки в галерею, чтобы она успела переодеться. Между прочим, а что ты наденешь? – Она была так занята подготовкой картин и рам, что он не был уверен, придала ли она этому особое значение.
– Я не знаю. Я подумала, что мне стоит надеть черное платье.
Она захватила с собой для выхода два или три платья из дома. Они висели у него в шкафу вместе с ее джинсами, с забрызганными краской рубашками, несколькими парами шерстяных брюк и полдюжиной кашемировых свитеров со стоячим воротником. Ему нравилось, как выглядел ее гардероб рядом с его одеждой.
– А почему бы тебе не надеть зеленое платье?
– Оно слишком модное. – Ее мысли были далеко-далеко, когда она говорила. – Послушай, ты знаешь, какие критики придут на выставку? – Ее глаза остановились на нем.
– Я не думаю, что оно слишком модное. – Он развеселился.
– Ты слышал, о чем я тебя спросила? – В ее голосе прозвучала печаль.
– Нет. А что насчет зеленого платья?
– Забудь о зеленом платье, я хотела спросить тебя… – Он с силой поцеловал ее в губы, и она чуть не задохнулась, пока они поднимались на лифте на второй этаж. – Бен! – Но вокруг не было никого, кто мог бы увидеть, что он сделал. – Ты выслушаешь меня?
– Нет. – Он уже заговорил с продавщицей. Она вынесла ему платье. – Великолепно. – Он улыбнулся ей и посмотрел на Дину.
– А ты как считаешь?
– Гм… – Она все еще где-то витала в мыслях, но внезапно ее внимание было привлечено платьем. Оно было из шерсти с вкраплениями голубого и розовато-лилового оттенков, с высоким воротом, длинными рукавами и с открытой спиной. К нему было подобрано в тон великолепного покроя пальто-накидка. – Это – прелестно, не так ли? Это платье Салли? – Она подошла поближе и потрогала тонкую шерсть рукой. Ткань и модель были французскими, видимо, ей это обошлось в целое состояние. – Это великолепно. – Продавщица и Бен, улыбнувшись, переглянулись. – Может быть, мне стоит надеть зеленое платье, в конце концов.
– Я не уверен. Почему бы тебе не примерить это? – Его полный простодушия взгляд привел Дину в смущение.
– Надеть платье Салли? Не глупи.
– А ты можешь одолжить ей свое зеленое.
– Мой дорогой, я люблю тебя, но, мне думается, ты сошел с ума. – Она улыбнулась продавщице и попыталась уйти, но Бен нежно взял ее под руку и зашептал в ухо.
– Я полагаю, что ты тоже ненормальная, а теперь иди и примерь свое новое платье.
Она посмотрела на него с изумлением.
– Ты шутишь? – Он покачал головой. – Оно для меня?
Он, улыбнувшись, удовлетворенно кивнул.
– Тебе оно нравится?
– Я… О, Бен. Я не могу. Оно изумительно!
Она повернулась, чтобы снова взглянуть на платье, и ее глаза расширились. Оно было изысканным и, видимо, чудовищно дорогим. И Бен сделал это ради нее? Человек, который водил автомобиль неизвестной немецкой модели, который предпочитал есть спагетти, а не икру? Человек, который гордился тем, что у него не было постоянной горничной, а всего лишь уборщица, приходившая раз или два в неделю, чтобы навести в доме порядок? И это в то время, когда его дед жил, окруженный армией слуг, а его отец, уйдя в отставку, поселился во дворце недалеко от Рима. И этот человек купил ей подобное платье? На такого рода вещь она бы не решилась попросить денег даже у Марка.
– Боже милостивый!
– Перестань и иди примерь его. Я хочу видеть!
Она повиновалась, и наконец он увидел. Это было само совершенство. Покрой, стиль, цвет. Она выступала, идя к нему навстречу, словно королева, с накидкой через плечо. Ее загар подчеркивал густые оттенки шелковой материи лилово-розоватого цвета, ее обнаженная спина и плечи были вылеплены специально для этого платья.
– А что ты наденешь к платью?
– Бриллиантовые серьги и блестящие босоножки черного цвета. И подберу вверх волосы.
– О, Господи, я этого не вынесу. – Он улыбнулся такой довольный, что даже продавщица рассмеялась.
Когда она надела его вечером, он сидел на кровати. Они улыбнулись друг другу, и он застегнул ей сзади молнию настолько, насколько это позволял фасон платья с открытой спиной. Она закрепила в ушах бриллиантовые сережки и причесала высоко взбитые волосы. Она выглядела прекрасно, и у него на миг перехватило дыхание. Затем с улыбкой он нежно снял ее бриллиантовые серьги.
– Что ты делаешь?
– Снимаю их.
Она была озадачена.
– Почему? Они тебе не нравятся? – Возможно, оттого, что их подарил ей Марк. – У меня нет других, которые бы так же подходили к этому платью.
– Не волнуйся! – Он полез в карман и достал маленькую коробочку из голубого шелка. Открыв ее, он вынул две большие и очень красивые жемчужные горошины, к которым были подвешены крохотные бриллианты. Серьги были старинные и смотрелись великолепно. – Я хочу, чтобы ты их надела.
– О, Бен. – Дина посмотрела на серьги, не скрывая своего восхищения, а затем перевела взгляд на Бена. – Что ты сделал? – И платье, и серьги, и выставка. Он отдавал ей так много. Все…
– Серьги принадлежали моей бабушке. Я хочу, чтобы они были твоими, Дина. Сегодня особенный вечер. – Слезы появились у нее на глазах, когда она взглянула на него снова. С нежностью он всматривался в ее лицо. – Я хочу, чтобы этот вечер стал самым прекрасным днем в твоей жизни. Сегодня начинается твоя новая жизнь в мире искусства, Дина. И я хочу, чтобы каждый знал, какая ты хорошая художница. – В его глазах было столько любви, о которой она никогда и не подозревала, что ее сердце учащенно забилось, и она обвила его руками.
– Ты так добр ко мне.
– Мы добры друг к другу, а это – очень ценный дар.
– Я не могу взять серьги. – Она не могла. Пока она навсегда не останется с Беном. Но уже в следующем месяце ей придется вернуться к Марку.
– Нет, ты можешь взять серьги. Я хочу, чтобы они были у тебя. Независимо ни от чего.
Он понял. Он всегда понимал. И от этого становилось еще хуже. Слезы текли ручьями, заливая ее лицо, полное грусти и печали. Рыдания сотрясали ее плечи.
– Любимая, не надо.
– О, Бен… Я не могу уйти от тебя.
– Ты и не должна. Еще не время. Давай всего лишь наслаждаться тем, что у нас есть сейчас.
Он не был так философски настроен вначале, и она подумала, не согласился ли он в конце концов с тем, что должно будет скоро произойти.
– Я люблю тебя. – Ее голос задрожал. Она прижалась к нему, и он закрыл глаза.
– Я тоже люблю тебя. Ну а теперь не пора ли нам идти на твой вернисаж?
Он отстранился, чтобы еще раз взглянуть на нее, и она кивнула вместо ответа.
Он взял одну из сережек и прикрепил ей на ухо. А затем, наклонясь к ее губам для поцелуя, надел и вторую.
– Ты выглядишь бесподобно. И я так рад, что это твоя выставка.
– Я продолжаю думать, что, когда я проснусь, это все останется как во сне. Я проснусь на пляже в Кармел, чувствуя себя, как Рип Ван Уинкл, и Ким все еще будет ждать меня в гостинице. Каждый раз, когда я так думаю, я оглядываюсь; и ты существуешь на самом деле. – Она взглянула на него с изумлением и восторгом, и он рассмеялся.
– И это действительно так. – Он снова засмеялся, просунув руку ей за платье. – И я очень хочу доказать тебе это, моя дорогая. Но боюсь, что у нас нет времени. – Он вытянул в ее сторону руку, слегка поклонившись. – Мы идем?
Она взяла его под руку.
– А как же!
– Ты готова? – Они только что подъехали ко входу в галерею.
– О, Господи, нет!
Она протянула к нему руки, глаза ее были широко раскрыты, но он прижал ее к себе лишь на миг и быстро повел внутрь. Там уже были фотограф и значительное число приглашенных гостей. Искусствоведы были в полном сборе, и она даже заметила Ким, которая пыталась завязать тесное знакомство с одним из представителей прессы. Салли зорко следила за всеми и, увидев великолепное лилово-розоватое платье Дины, пришла в неописуемый восторг.
