Текст книги "Радости и горести знаменитой Молль Флендерс"

Автор книги: Даниэль Дефо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

XXV
Мнѣ замѣняютъ казнь ссылкой. – Свиданіе съ Ланкаширскимъ мужемъ

Спустя двѣ недѣли у меня явились основанія опасаться, что въ слѣдующую сессію меня включатъ въ приказъ объ исполненіи смертной казни; съ большими трудностями послѣ самой униженной просьбы мнѣ замѣнили казнь ссылкой; я пользовалась слишкомъ дурной извѣстностью и на меня смотрѣли, какъ на женщину, совершившую не въ первый разъ преступленіе, хотя въ данномъ случаѣ ко мнѣ относились не особенно справедливо, потому что передъ закономъ я не была рецидивисткой, такъ какъ судилась только въ первый разъ, чѣмъ и воспользовался прокуроръ предложивъ суду вновь пересмотрѣть мое дѣло.

Теперь я была увѣрена, что мнѣ оставили жизнь, хотя и сохранили ее при тяжкихъ условіяхъ; я была осуждена на изгнаніе, что было само по себѣ ужасно, хотя все же лучше смерти. Я не возражала ни противъ приговора, ни противъ выбора мѣста ссылки; когда передъ глазами стоитъ смерть и особенно такая, какая меня ожидала, мы готовы на все, лишь бы избѣжать ее.

Теперь возвращусь къ моей гувернанткѣ, которая опасно заболѣла и которая, видя приближеніе смерти отъ болѣзни, какъ я видѣла ее по приговору, покаялась; все это время она не была у меня, но когда поправилась и стала выходить, она тотчасъ пришла.

Я описала ей все, что произошло со мной за это время; я разсказала, какъ волновали меня приливы и отливы страха и надежды, какимъ образомъ и при какихъ условіяхъ я избѣжала своей роковой участи; бывшій тутъ же пасторъ выразилъ опасеніе, что я снова начну порочную жизнь, когда мнѣ придется попасть въ ужасное общество людей, обыкновенно отправляемыхъ въ ссылку. Дѣйствительно, я сама съ грустью думала объ этомъ, мнѣ было хорошо извѣстно, какихъ страшныхъ каторжниковъ высаживаютъ на берега Виргиніи, потому я и сказала своей гувернанткѣ, что опасенія пастора имѣютъ свои основанія.

– Да, да! – отвѣчала она, – но я надѣюсь, что тебя не соблазнятъ такіе ужасные примѣры.

Но лишь только вышелъ пасторъ, она сказала, что не слѣдуетъ падать духомъ, потому что, можетъ быть, найдется возможность устроить меня совершенно иначе, о чемъ подробнѣе поговоритъ со мною потомъ.

Я внимательно посмотрѣла на нее и замѣтила, что она имѣла болѣе бодрый и веселый видъ, чѣмъ обыкновенно; немедленно у меня возникли тысячи предположеній относительно моего освобожденія, но я не могла себѣ представитъ ни одного, которое можно было бы осуществить; однако я слишкомъ заинтересовалась этимъ, чтобы позволить ей уйти, не объяснившись въ чемъ дѣло. Она отказывалась, но такъ какъ я сильно настаивала, то она намекнула мнѣ на свои планы въ нѣсколькихъ словахъ:

– Есть у тебя деньги, или нѣтъ? Знала ли ты когда-нибудь женщину, которая отправлялась бы въ ссылку, имѣя въ карманѣ 100 фунтовъ, дитя мое?

Я сразу поняла въ чемъ дѣло, но сказала, что у меня нѣтъ основаній надѣяться на что либо, кромѣ самаго строгаго исполненія приговора, и такъ какъ на эту строгость мы должны смотрѣть, какъ на милость, то нѣтъ повода думать, что его не исполнять во всей точности. На это она отвѣтила только: попробуемъ, что можно будетъ сдѣлать… На этомъ мы разстались.

Послѣ этого я пробыла въ тюрьмѣ еще около пятнадцати недѣль, – почему такъ долго, я не знаю, – но въ концѣ этого времени меня посадили на корабль въ Темзѣ вмѣстѣ съ шайкой изъ тринадцати такихъ подлыхъ и такихъ ожесточенныхъ созданій, какихъ никогда не производилъ Ньюгетъ въ мое время; дѣйствительно, описаніе всѣхъ ихъ безстыдствъ, дерзкихъ плутней, ихъ поведенія во время путешествія составило бы гораздо большій разсказъ, чѣмъ исторія моей жизни; у меня сохранились интересныя записки по этому поводу, подробно составленныя капитаномъ корабля и его помощникомъ.

Безъ сомнѣнія, надо полагать, что было бы безполезно входить здѣсь въ описаніе тѣхъ незначительныхъ случайностей, которыя произошли со мной въ промежутокъ времени между окончательнымъ распоряженіемъ о моей высылкѣ и отправкой меня въ Америку. Исторія моя близится къ концу и потому для такихъ подробностей нѣтъ мѣста, но я опишу только обстоятельства, сопровождавшія мою встрѣчу съ моимъ ланкаширскимъ мужемъ.

Какъ я уже говорила, онъ былъ переведенъ изъ главнаго общаго отдѣленія въ обыкновенную тюрьму, на тюремномъ дворѣ, вмѣстѣ съ тремя своими товарищами, такъ какъ, спустя нѣкоторое время, къ нимъ прислали третьяго; здѣсь, я не знаю почему, они сидѣли цѣлыхъ три мѣсяца, въ ожиданіи суда. Вѣроятно, они нашли возможность подкупить свидѣтелей и потому судъ не имѣлъ доказательствъ для ихъ обвиненія. Наконецъ послѣ всевозможныхъ затрудненій судъ собралъ достаточно уликъ противъ двухъ, которыхъ и приговорили въ ссылку; но другіе двое, и одинъ изъ нихъ мой ланкаширскій мужъ, оставались еще въ подозрѣніи. Я полагаю, что противъ каждаго изъ нихъ у суда были ясныя улики, но по закону судъ обязанъ непремѣнно допросить двухъ свидѣтелей, безъ которыхъ онъ не имѣетъ права рѣшить дѣла; тѣмъ не менѣе судъ постановилъ не выпускать ихъ изъ тюрьмы, въ полной увѣренности, что въ концѣ концовъ явятся такіе свидѣтели; какъ мнѣ кажется, съ этой цѣлью была сдѣлана публикація, въ которой объявляли, что въ тюрьмѣ заключены такіе то преступники и что каждый желающій можетъ ихъ видѣть.

Желая удовлетворить свое любопытство, я воспользовалась этимъ случаемъ и, заявивъ, что меня ограбили въ почтовой Денстэбльской каретѣ, я объявила, что желаю видѣть двухъ разбойниковъ съ большой дороги; отправляясь на тюремный дворъ, я переодѣлась и закутала свое лицо такъ, что его было почти не видно, и онъ ни въ какомъ случаѣ не могъ меня узнать. Когда я возвратилась оттуда къ себѣ, то объявила всѣмъ, что я хорошо знаю обоихъ преступниковъ.

Тотчасъ по всей тюрьмѣ разнесся слухъ, что Молль Флэндерсъ хочетъ представить улики противъ одного изъ грабителей на большой дорогѣ, и что вслѣдствіе этого приговоръ о моей ссылкѣ будетъ отмѣненъ.

Они тоже узнали объ этомъ, и мой мужъ немедленно пожелалъ увидѣть эту Молль Флэндерсъ, которая такъ хорошо знаетъ и хочетъ быть свидѣтельницей противъ него; поэтому я получила позволеніе пойти къ нему. Я надѣла свое лучшее платье, получивъ на это разрѣшеніе, и отправилась на тюремный дворъ, закрывъ лицо особенной повязкой; сначала онъ очень мало говорилъ со мной, онъ спросилъ знаю ли я его; я отвѣчала: «да, очень хорошо», такъ измѣнивъ голосъ, что это вмѣстѣ съ закрытымъ лицомъ лишало его возможности составить себѣ малѣйшее представленіе обо мнѣ. Затѣмъ онъ опять спросилъ, гдѣ я его видѣла, я отвѣчала: между Денстэблемъ и Брикхилемъ; причемъ, обратясь къ бывшему тутъ стражнику, я сказала, не можетъ ли онъ оставить насъ вдвоемъ; послѣдній очень вѣжливо удалился.

Едва только онъ вышелъ, какъ я заперла дверь, сняла свою повязку и, заливаясь слезами, воскликнула:

– Дорогой мой, вы не узнали меня?

Онъ поблѣднѣлъ и не могъ выговорить слова, какъ пораженный громовымъ ударомъ; будучи не въ силахъ сдержать свое изумленіе, онъ сказалъ только: «Позвольте мнѣ сѣсть». Потомъ онъ сѣлъ возлѣ стола, подперъ рукой голову и въ оцѣпенѣніи опустилъ глаза внизъ. Съ своей стороны, я сильно плакала и долго не могла выговорить слова, но потомъ, давъ волю своей страсти, я повторяла одно: «Дорогой мой, вы не узнали меня». На это онъ отвѣтилъ «Нѣтъ». Долго онъ не говорилъ ни слова. Чувство изумленія не оставляло его, наконецъ онъ поднялъ на меня глаза и сказалъ:

– Неужели вы такъ жестоки? – Я не поняла, что онъ хотѣлъ и отвѣчала:

– Неужели вы можете называть меня жестокой?

– Придти ко мнѣ сюда, въ это проклятое мѣсто, сказалъ онъ, не значитъ ли это – оскорблять меня! Но вѣдь я не ограбилъ васъ по крайней мѣрѣ на большой дорогѣ?

Изъ этого я увидѣла ясно, что онъ ничего не знаетъ о моей несчастной жибни, и думаетъ, что я, услыхавъ, что онъ здѣсь, явилась съ цѣлью упрекать его за то, что онъ меня бросилъ. Но я коротко объяснила, что пришла не для того, чтобы оскорблять его, а напротивъ, я пришла къ нему съ цѣлью взаимнаго утѣшенія, въ чемъ онъ убѣдится, когда я скажу ему, что мое положеніе во многихъ отношеніяхъ хуже его. Послѣднія слова его нѣсколько встревожили, хотя онъ и спросилъ меня, съ легкой насмѣшкой:

– Развѣ это возможно? Вы застаете меня въ Ньюгетѣ, между двумя приговоренными товарищами, и говорите, что ваше положеніе хуже моего.

– Такъ, сказала я, все это вѣрно, но если я вамъ объясню, что я приговорена къ смерти, тогда вы согласитесь, что мое положеніе хуже вашего.

Теперь онъ замолкъ, какъ будто у него отнялся языкъ… Мы сѣли и я разсказала ему изъ моей жизни все, что нашла удобнымъ, объяснивъ, что я впала въ крайнюю бѣдность, которая будто бы и бросила меня въ дурное общество.

– На мое несчастье, объясняла я, меня приняли въ тюрьмѣ за нѣкую извѣстную и знаменитую воровку Молль Флэндерсъ, о которой всѣ слыхали, но никто не видѣлъ… Но это, какъ ему хорошо извѣстно, не мое имя. Долго я разсказывала ему о томъ, что было со иною съ тѣхъ поръ, какъ мы разстались; и между прочимъ, какъ я видѣла его въ то время, когда онъ не подозрѣвалъ объ этомъ, видѣла въ Брикхиллѣ, гдѣ его преслѣдовали и гдѣ я объявила всѣмъ, что знаю его какъ честнаго джентльмена. Благодаря моему заявленію, облаву прекратили, и констэбль распустилъ верховыхъ по домамъ.

Онъ очень внимательно слушалъ всю мою исторію, многія подробности часто вызывали его улыбку, онъ находилъ ихъ интереснѣе своихъ. Но, когда я разсказала о Брикхиллѣ, онъ въ изумленіи воскликнулъ:

– Значитъ это вы, моя дорогая, остановили народъ въ Брикхиллѣ!

– Да, отвѣтила я и снова повторила разсказъ.

– Итакъ, вы мнѣ тогда спасли жизнь! Я счастливъ тѣмъ, что вамъ обязанъ ею, потому что теперь хочу отплатить вамъ тѣмъ же, я хочу освободить васъ, цѣною своей жизни.

Я объяснила ему, что ничего этого не надо, что это былъ бы очень большой рискъ, что не стоитъ подвергать себя случайности, ради ничего нестоющей жизни. «Нѣтъ, – отвѣтилъ онъ, – эта жизнь для меня дороже всего на свѣтѣ, эта жизнь дала мнѣ новую жизнь, потому что до послѣдней минуты я никогда не подвергался такой опасности, какъ въ тотъ разъ».

При этомъ онъ разсказалъ мнѣ длинную исторію своей жизни, дѣйствительно очень оригинальную и занимательную исторію, изъ которой я узнала, что онъ вышелъ на большую дорогу за одиннадцать лѣтъ до того времени, когда женился на мнѣ; что женщина, называвшая его «братомъ», совсѣмъ не была его родственницей, а принадлежала къ ихъ шайкѣ; она вела съ ними переписку, жила постоянно въ городѣ, потому что имѣла очень много знакомыхъ; она сообщала точныя свѣдѣнія о тѣхъ лицахъ, выѣзжавшихъ изъ Лондона, которыя могла служить предметомъ богатой добычи; она думала прибрать къ рукамъ мое состояніе, въ то время когда привезла меня къ нему, но обманулась, потому что онъ не согласился на это; узнавъ отъ нея, что я очень богата, онъ рѣшилъ бросить свою удалую жизнь на большой дорогѣ и начать новую жизнь, не показываясь нигдѣ въ обществѣ, пока послѣдуетъ какая нибудь общая амнистія или пока найдетъ случай купить прощеніе при помощи денегъ; но дѣла приняли иной оборотъ, и ему пришлось взяться за старое ремесло.

Долго онъ разсказывалъ мнѣ о своихъ приключеніяхъ. Изъ нихъ особенно были замѣчательны ограбленіе почтовыхъ каретъ изъ Уэстъ-Честера возлѣ Ликфильда, гдѣ ему досталась большая добыча, и нападеніе на пять скотоводовъ на Западѣ, ѣхавшихъ на ярмарку изъ Бедфорда въ Уилтширъ за покупкой барановъ; за эти два раза онъ добылъ столько денегъ, что, по его словамъ, если бы онъ зналъ, гдѣ я находилась, то навѣрное принялъ бы мое предложеніе отправиться вмѣстѣ со мной въ Виргинію, гдѣ мы могли бы устроиться, пріобрѣтя плантацію или поселясь въ какой нибудь другой англійской колоніи.

Онъ написалъ мнѣ три письма, по указанному мною адресу, но ни на одно не получилъ отвѣта. Дѣйствительно, я очень хорошо знала, что эти письма я получила въ то время, когда была женой моего послѣдняго мужа, и не могла на нихъ отвѣтить…

Послѣ этого я просила его разсказать мнѣ сущность настоящаго дѣла и чѣмъ оно угрожаетъ ему. Онъ объяснилъ, что противъ него нѣтъ никакихъ уликъ, хотя его обвиняютъ въ трехъ послѣднихъ грабежахъ, изъ которыхъ, по счастливой случайности, онъ замѣшанъ только въ одномъ. Къ тому же противъ него имѣется только одинъ свидѣтель, чего для суда недостаточно; но судъ полагаетъ, что найдутся другіе, а потому, когда онъ увидѣлъ меня, то думалъ, что я пришла сюда именно съ этой цѣлью. Такимъ образомъ онъ полагаетъ, что, если никто не покажетъ противъ него, тогда его оправдаютъ, хотя онъ имѣетъ указанія, что, въ случаѣ его согласія, его отправятъ въ ссылку безъ суда; но онъ готовъ идти лучше на висѣлицу, чѣмъ въ ссылку, такъ какъ безъ ужаса не можетъ подумать о томъ, что его сошлютъ на плантаціи, подобно тому, какъ римляне ссылали своихъ рабовъ въ рудники. Это общее мнѣніе всѣхъ джентльменовъ, которые, благодаря своей злосчастной судьбѣ, стали разбойничать на большой дорогой; казнь положитъ конецъ всѣмъ земнымъ бѣдствіямъ; что же касается вопроса, что будетъ потомъ, то, по его мнѣнію, каждый человѣкъ скорѣе можетъ искренно раскаяться въ теченіи послѣднихъ пятнадцати дней своего существованія, подъ вліяніемъ грядущей казни и жизни въ тюремной ямѣ для осужденныхъ, чѣмъ въ пустыняхъ и лѣсахъ Акероди; что рабство и каторжныя работы такія вещи, до которыхъ не можетъ унизиться истинный джентльменъ; что онѣ служатъ средствомъ заставить каждаго изъ нихъ сдѣлаться собственнымъ палачомъ; это гораздо хуже и у него не достанетъ терпѣнія даже думать объ этомъ.

Я употребила всю силу моего краснорѣчія, чтобы разубѣдить его въ его взглядахъ, прибавя самый краснорѣчивый доводъ женщины – слезы. Я говорила ему, что позоръ публичной казни долженъ подѣйствовать на джентльмена сильнѣе всякого другого оскорбленія, какое онъ можетъ встрѣтить за моремъ, что во всякомъ случаѣ лучше жить, чѣмъ умереть отъ насильственной смерти; что ему будетъ не трудно пріобрѣсти расположеніе капитана корабля, такъ какъ обыкновенно это бываютъ люди съ прекраснымъ характеромъ, и что, ведя себя хорошо и особенно имѣя деньги, онъ всегда найдетъ возможность выкупить себя, по прибытіи въ Виргинію, особенно, если, какъ мнѣ кажется у него нѣтъ недостатка въ деньгахъ, которыя въ подобномъ положеніи являются единственнымъ вѣрнымъ другомъ.

Онъ улыбнулся и отвѣтилъ, что не говорилъ мнѣ, что у него есть деньги. Я рѣзко перебила его, сказавъ, что изъ моего разговора нельзя было придти къ заключенію, что я ожидаю отъ него какой-либо помощи, если онъ и имѣетъ деньги; не смотря на то, что у меня ихъ немного, я не нуждаюсь, и скорѣе прибавлю къ его запасу, чѣмъ возьму у него; я предлагаю ему это не потому, чтобы не могла обойтись безъ его помощи, но думаю, что намъ лучше всего покинуть отечество и отправиться жить туда, гдѣ мы будемъ жить свободно, а не подъ гнетомъ воспоминаній о тюрьмѣ, гдѣ мы станемъ размышлять о нашихъ прошлыхъ бѣдствіяхъ, сознавая, что наши враги насъ забыли и что мы живемъ новыми людьми въ новомъ мірѣ, не зная никого, кто бы могъ напомнить намъ наше прошлое.

Я высказывала всѣ эти доводы такъ горячо и на всѣ его страстныя возраженія я отвѣчала такъ убѣдительно, что наконецъ онъ обнялъ меня и сказалъ, что моя искренняя привязанность къ нему побѣдила его и что онъ приметъ мой совѣтъ и заставитъ себя подчиниться роковой судьбѣ, надѣясь найдти поддержку въ такомъ вѣрномъ другѣ и товарищѣ по несчастью.

XXVI
На бортѣ корабля. – Письмо къ моей гувернанткѣ. – Мой мужъ отправляется вмѣстѣ со мной

Но возвращаюсь къ себѣ. Время моего отправленія приближалось. Моя гувернантка, продолжая быть моимъ вѣрнымъ другомъ, дѣлала попытки исходатайствовать мнѣ прощеніе, но я не могла получить его, не истративъ всего моего капитала; такимъ образомъ мнѣ пришлось бы приниматься за свое старое ремесло, что было хуже всякой ссылки, гдѣ я могла такъ или иначе существовать.

Въ февралѣ мѣсяцѣ мы въ числѣ тринадцати ссыльныхъ были сданы купцу, который производилъ торговлю съ Виргиніей, на корабль, стоявшій на якорѣ въ Делтфордъ-ригъ. Тюремный офицеръ доставилъ насъ на бортъ корабля, и хозяинъ корабля выдалъ ему росписку въ полученіи.

Ночью надъ нашей каютой заперли люкъ и насъ помѣстили татъ тѣсно, что я боялась задохнуться отъ недостатка воздуха: на другой день утромъ корабль поднялъ якорь, и мы спустились по рѣкѣ до мѣста, извѣстнаго подъ именемъ Бьюгсбойсъ-Холь; говорили, что это сдѣлали по соглашенію съ купцомъ, чтобы лишить насъ всякой возможности бѣжать. Однако же, когда корабль сталъ здѣсь на якорь, намъ позволили выйти на палубу, хотя и не на шканцы, которые обыкновенно предназначается для капитана и пассажировъ.

Когда по шуму шаговъ надъ моей головой и движенію корабля я замѣтила, что мы идемъ подъ парусами, то пришла въ сильное недоумѣніе; я боялась, что мы уйдемъ, не повидавшись съ нашими друзьями; но скоро я разубѣдилась въ этомъ, слыша, что бросаютъ якорь; въ то же время кто то сообщилъ, что утромъ намъ позволятъ выйти на палубу для свиданія съ тѣми, кто къ намъ пріѣдетъ.

Всю эту ночь я спала на голомъ полу, вмѣстѣ съ другими арестантами; но потомъ намъ отвели маленькія каморки, по крайней мѣрѣ тѣмъ, у кого были постели, и уголъ для сундука или чемодана съ бѣльемъ, если кто имѣлъ его. Это необходимо прибавить, потому что у нѣкоторыхъ только и были тѣ сорочки, что на нихъ, и ни одного фартинга въ карманѣ. Однако же я не видѣла, чтобы они терпѣли большую нужду на кораблѣ, особенно женщины, которымъ матросы давали за деньги стирать свое бѣлье и пр., что давало тѣмъ возможность пріобрѣтать необходимое.

Когда на слѣдующее утро насъ выпустили на палубу, я спросила у одного изъ служащихъ, разрѣшатъ ли мнѣ послать на берегъ письмо моимъ друзьямъ, чтобы они, узнавъ гдѣ мы стоимъ, могли прислать мнѣ нѣкоторыя необходимыя вещи. Это былъ боцманъ, человѣкъ очень вѣжливый и привѣтливый; онъ объяснилъ, что съ первымъ приливомъ въ Лондонъ отправится корабельный ботъ и онъ сдѣлаетъ распоряженіе доставить на немъ мое письмо.

Дѣйствительно, онъ доставилъ мое письмо въ руки гувернантки я привезъ отвѣтъ; передавая мнѣ письмо, онъ возвратилъ данный мною шиллингъ, говоря:

– Возьмите ваши деньги, онѣ не понадобились, письмо я доставилъ самъ.

Меня такъ удивило это, что сначала я не знала, что ему сказать, однако, послѣ небольшой паузы, я отвѣтила:

– Вы слишкомъ добры, сэръ; и было бы совершенно справедливо, если бы вы оставили деньги у себя за исполненіе моего порученія.

– Нѣтъ, нѣтъ, – сказалъ онъ, – мнѣ и такъ хорошо заплатили. Кто эта дама? Ваша сестра?

– Нѣтъ; она хотя мнѣ и не родственница, но мой самый дорогой и единственный другъ въ мірѣ.

– Вѣрно, что мало такихъ на свѣтѣ друзей. Вы знаете, она плакала, какъ ребенокъ, читая ваше письмо.

– О, да, – замѣтила я, – я увѣрена, что она не пожалѣла бы и ста фунтовъ, если бы могла вырвать меня изъ этого ужаснаго положенія.

– Неужели? – спросилъ онъ, – но я думаю, что я могъ бы за половину дать вамъ возможность освободиться…

Онъ такъ тихо сказалъ эти слова, что ихъ никто не могъ услышать.

– Увы, сэръ, – отвѣчала я, – но это было бы такое освобожденіе, что если бы меня поймали, то я заплатила бы за него своею жизнью.

– Да, разъ вы уйдете съ корабля, надо быть очень осторожной, и въ этомъ отношеніи я ничего не могу сказать.

На этомъ мы пока прекратили разговоръ.

Между тѣмъ моя гувернантка, вѣрная до послѣдней минуты, передала письмо моему мужу въ тюрьму и получила на него отвѣтъ; на другой день, она пріѣхала сама, привезла мнѣ, во-первыхъ, такъ называемую морскую койку и обыкновенную домашнюю утварь; потомъ сундукъ, сдѣланный спеціально для моряковъ, со всѣми удобствами и наполненный всѣмъ, что мнѣ было необходимо; въ одномъ изъ угловъ этого сундука устроенъ былъ потаенный ящикъ, въ которомъ хранилась моя касса, то есть въ ней она положила столько денегъ, сколько я рѣшила взять съ собой. Я просила ее оставить у себя часть моего капитала, съ тѣмъ чтобы она купила и прислала мнѣ потомъ тѣ вещи, которыя понадобятся, когда я устроюсь, потому что деньги не имѣютъ особеннаго значенія тамъ, гдѣ все покупаютъ за табакъ; при самомъ большомъ благоразуміи было бы не выгодно везти ихъ отсюда.

Но мое положеніе въ этомъ отношеніи было совершенно особенное: я не могла отправляться въ ссылку безъ денегъ и безъ вещей, но съ другой стороны не могло не обратить на себя вниманіе то, что бѣдная арестантка, которая должна быть проданной тотчасъ какъ ступитъ на берегъ, везетъ съ собой большой грузъ различныхъ товаровъ; эти товары могли конфисковать; поэтому я взяла съ собою только часть своего капитала, оставя другую у моей гувернантки.

Она привезла мнѣ много другихъ вещей, но я должна была не особенно выставлять ихъ на показъ, покрайней мѣрѣ, до тѣхъ поръ, пока не узнаю характера нашего капитана. Когда моя гувернантка вошла на корабль, я дѣйствительно думала, что она умретъ; у нея замерло сердце при мысли, что она разстается со мной въ такомъ положеніи; она плакала такъ безутѣшно, что я долго не могла съ ней говорить.

Тѣмъ временемъ я успѣла прочитать письмо отъ моего мужа, въ которомъ онъ говорилъ, что не можетъ такъ скоро собраться, чтобы отправиться со мной на одномъ кораблѣ; но главное, онъ начинаетъ сомнѣваться, чтобы ему позволили выбрать корабль по своему желанію, хотя онъ отправляется въ ссылку не по суду, а добровольно; если же, благодаря какому нибудь несчастью на морѣ или моей смерти, онъ не застанетъ меня тамъ, то это погубитъ его навсегда.

Все это представляло такія затрудненія, что я не знала, что дѣлать; я разсказала моей гувернанткѣ наше дѣло съ мужемъ, не открывая впрочемъ, что онъ мой мужъ, и объяснивъ только, что мы согласились ѣхать вмѣстѣ, если ему разрѣшатъ отправиться на томъ же кораблѣ, и что онъ имѣетъ деньги.

Теперь же главной заботой было устроить такъ, чтобы онъ могъ отправиться на одномъ кораблѣ со мной, чего мы наконецъ и достигли, хотя съ большими затрудненіями, при чемъ онъ долженъ былъ подвергнуться всѣмъ формальностямъ ссыльнаго каторжника, хотя отправлялся въ ссылку не по суду; это было для него большимъ оскорбленіемъ. Правда, его освободили отъ рабства и потому его не могли, какъ насъ, продать по прибытіи въ Виргинію, но за то онъ былъ обязанъ заплатить за свое путешествіе капитану, отъ чего мы были избавлены; все это привело его наконецъ въ такое недоумѣніе, что онъ, какъ ребенокъ, не могъ ничего дѣлать безъ указаній.

Между тѣмъ я провела цѣлыхъ три недѣли въ неопредѣленномъ положеніи: я не знала, будетъ ли со мною мой мужъ или нѣтъ, поэтому я и не могла рѣшить, въ какомъ смыслѣ принятъ предложеніе честнаго боцмана, что по справедливости казалось ему весьма страннымъ.

Въ концѣ этого времени мой мужъ прибылъ на корабль; онъ былъ раздраженъ и имѣлъ унылый видъ; его гордое сердце кипѣло гнѣвомъ и негодованіемъ на то, что его, какъ каторжника, привели и бросили на корабль три Ньюгетскихъ тюремныхъ сторожа. Онъ горько ропталъ на своихъ друзей, которые хотя и ходатайствовали о немъ, но встрѣтили большія затрудненія и имъ объявили, что ему оказана большая милость, потому что послѣ полученнаго изъ разрѣшенія на добровольную ссылку открылись противъ него такія улики, что его слѣдовало предать суду. Этотъ отвѣтъ успокоилъ моего мужа, такъ какъ онъ очень хорошо зналъ, что ожидало его послѣ суда, и теперь только онъ оцѣнилъ мой совѣтъ согласиться на добровольную ссылку; когда онъ успокоился и его раздраженье противъ этихъ адскихъ ищеекъ, какъ онъ называлъ судей, прошло, лицо его прояснилось и онъ сталъ веселъ. Я сказала ему, какъ я счастлива, что мнѣ удалось второй разъ вырвать его изъ когтей. Онъ обнялъ меня и съ глубокой нѣжностью призналъ, что я дѣйствительно дала ему такой совѣтъ, лучше котораго нельзя было придумать.

– Дорогая моя, сказалъ онъ, – ты мнѣ два раза спасла жизнь! Отнынѣ она принадлежитъ тебѣ и я всегда буду слѣдовать твоимъ совѣтамъ.

Первой нашей заботой было опредѣлить наши средства; онъ откровенно объяснилъ мнѣ, что, когда его привели въ тюрьму, то у него былъ порядочный капиталъ, но жизнь тамъ, на правахъ джентльмена, пріобрѣтеніе друзей и расходы по веденію процесса стали очень дорого, такъ что у него осталось всего 108 фунтовъ золотомъ, которые и находятся при немъ.

Главное наше неудобство заключалось въ томъ, что капиталъ въ деньгахъ не былъ производителенъ при поселеніи; я полагаю, что у моего мужа дѣйствительно не было денегъ больше того, сколько онъ говорилъ; но у меня въ то время, когда случилось со мной это несчастье, лежало въ банкѣ отъ 700 до 800 фунтовъ, которые находились въ рукахъ моей вѣрной подруги. Не смотря на то, что эта женщина была безъ принциповъ, она сохранила ихъ, и такимъ образомъ помимо тѣхъ, что я брала съ собой, у нея оставалось 300 фунтовъ моихъ денегъ; кромѣ того я увозила съ собой много цѣнныхъ вещей, между прочимъ двое золотыхъ часовъ, столовую серебрянную посуду и нѣсколько колецъ: и все это было краденное. Съ такимъ состояніемъ и имѣя шестьдесятъ одинъ годъ отъ роду, я пустилась въ новый міръ въ качествѣ ссыльной, которую изъ милосердія отправили за море вмѣсто того, чтобы отправить на висѣлицу. На мнѣ было старое, хотя чистое и необорванное платье, и на всемъ кораблѣ никому не было извѣстно, что я везу съ собой богатый грузъ.

Но такъ какъ у меня былъ большой запасъ очень хорошихъ платьевъ и бѣлья, то я просила уложить все въ два сундука и доставить на корабль, адресовавъ его на мое настоящее имя въ Виргинію; билетъ на этотъ багажъ былъ у меня въ карманѣ, въ сундукахъ вмѣстѣ съ платьемъ и бѣльемъ лежали всѣ цѣнныя вещи, часы, кольца и пр., кромѣ тѣхъ денегъ, которыя я спрятала въ бывшій со мною сундукъ въ потаенномъ ящикѣ. Открыть этотъ ящикъ постороннему лицу нельзя было, не разбивши въ куски всего сундука.

Теперь корабль начиналъ наполняться пассажирами, которымъ размѣстили очень удобно въ большой и малыхъ каютахъ; только насъ каторжниковъ забили внизъ, я не знаю куда. Когда привели моего мужа, я обратилась къ боцману, уже представившему столько доказательствъ своего расположенія ко мнѣ сказала, что я такъ часто обращалась къ его помощи, что не хочу оставаться у него въ долгу и прошу принять отъ меня подарокъ. При этомъ я положила ему въ руку гинею и объяснила, что здѣсь мой мужъ и мы находимся въ самомъ несчастномъ положеніи: мы не принадлежимъ къ тому разряду людей, съ которыми мы прибыли сюда, и потому хотѣли бы знать, не можемъ-ли мы получить отъ капитана разрѣшеніе воспользоваться нѣкоторыми удобствами, за что мы охотно заплатимъ ему. Боцманъ съ удовольствіемъ принялъ деньги, обѣщая мнѣ свою помощь.

Потомъ онъ сказалъ намъ, что не сомнѣвается въ согласіи капитана, человѣка съ прекраснымъ и добрымъ характеромъ, доставить намъ желаемыя удобства и что онъ отправится на берегъ при приливѣ и переговоритъ съ капитаномъ. На слѣдующее утро я спала дольше обыкновеннаго и, когда вышла на палубу, то увидѣла боцмана съ другими матросами, занятаго своимъ дѣломъ. Я съ нѣкоторой грустью смотрѣла на него, желая переговорить. Увидя меня, онъ самъ подошелъ ко мнѣ; но я, не давъ ему времени начать разговоръ, улыбаясь, сама начала такъ:

– Я боюсь, сэръ, что вы насъ забыли, потому что вижу, какъ у васъ много дѣла.

Онъ тотчасъ же отвѣтилъ:

– Пойдемте со мной, вы увидите, какъ я забылъ васъ.

И онъ повелъ меня въ большую каюту, гдѣ за столомъ, заваленнымъ бумагами, сидѣлъ джентльменъ красивой наружности и что-то писалъ.

– Вотъ, – сказалъ боцманъ, обращаясь къ нему, та дама, о которой говорилъ вамъ капитанъ.

Потомъ, поворотясь ко мнѣ, онъ прибавилъ:

– Я настолько не забылъ вашего дѣла, что отправился на домъ къ капитану и сообщилъ ему ваше желаніе воспользоваться вмѣстѣ съ вашимъ мужемъ удобствами на кораблѣ; капитанъ прислалъ этого джентльмена штурмана, который покажетъ вамъ каюту и устроитъ все по вашему желанію, причемъ капитанъ поручилъ мнѣ передать вамъ, что съ вами будутъ обходиться не такъ, какъ вы можете ожидать, но такъ же хорошо, какъ и съ другими пассажирами.

Тогда заговорилъ со мной штурманъ, не давъ мнѣ времени поблагодарить боцмана за его любезность; онъ подтвердилъ слова боцмана, прибавя, что капитанъ всегда радъ быть добрымъ и милостивымъ, и особенно къ людямъ, которыхъ постигло несчастье. Потомъ онъ показалъ мнѣ нѣсколько каютъ, изъ нихъ однѣ были устроены возлѣ каютъ-компаніи, другія дальше, передъ каютой капитана, но не всѣ выходили въ большую общую каюту; онъ предложилъ мнѣ выбрать любую. Я взяла одну изъ послѣднихъ, гдѣ можно было превосходно помѣстить сундукъ, наши ящики и обѣденный столикъ.

Потомъ штурманъ объяснилъ мнѣ, что боцманъ далъ капитану такой прекрасный отзывъ о насъ, что послѣдній сдѣлалъ распоряженіе сказать намъ, что мы можемъ, если хотимъ, обѣдать съ нимъ во все время нашего путешествія, на общихъ условіяхъ со всѣми пассажирами, что мы можемъ сами сдѣлать запасъ свѣжей провизіи, если же нѣтъ, то у него ея будетъ достаточно, чтобы мы могли пользоваться его столомъ. Послѣ столь долгихъ и тяжкихъ испытаній, все это для меня было такой новостью, что я какъ бы снова ожила. Я поблагодарила штурмана и сказала, что капитанъ можетъ назначить намъ какія угодно условія; потомъ я попросила его позволить мнѣ передать все мужу, который чувствуетъ себя не особенно здоровымъ и потому не выходилъ еще изъ каюты. Затѣмъ я пошла къ мужу; дѣйствительно, онъ былъ до того угнетенъ тѣмъ безчестіемъ, которое, по его словамъ, нанесли ему, что я едва узнала его; но потомъ, когда я разсказала какъ меня приняли и какъ мы устроимся на кораблѣ, онъ сталъ совершенно другимъ человѣкомъ: на его лицѣ снова появилась бодрость и сила. Справедливо говорятъ, что великіе умы переносятъ несчастія съ большимъ душевнымъ угнетеніемъ, чѣмъ обыкновенные люди.