Текст книги "Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ)"

Автор книги: Чулпан Тамга

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

Он думал о том, что они нашли. Не «хочу». «Будет». Не требование, а надежда. Не сила одного, а сила всех. Это было хрупко. Это было неидеально. Это можно было сломать, растоптать, заглушить. Но пока оно было живо, пока люди могли шептать свои тихие «пусть будет...», город будет стоять. И они будут его беречь. Уже не как служащие системы, а как его часть. Как те, кто услышал его шёпот и ответил.

Следующие дни слились в одно длинное, тёплое, сонное существование. Артём и Вера лежали в соседних койках, их дни проходили в процедурах, осмотрах, тихих разговорах и долгих часах молчания, когда каждый был погружён в свои мысли.

Через два дня Веру перевели из реанимации в общую палату. Её состояние стабилизировалось, хотя врачи всё ещё качали головами, глядя на её сканы. «Вы должны были умереть, – сказал один из них, пожилой невролог с умными, усталыми глазами. – По всем медицинским канонам, такая нагрузка на сосуды мозга... Но вы живы. И, кажется, даже в здравом уме. Это или чудо, или у вас какая-то невероятная сила воли».

– Или у меня есть друг, который не даёт сойти с ума, – ответила Вера, глядя на Морфия. Тот, свернувшись на подушке, лишь слабо мурлыкал в ответ, его медное свечение стало мягче, теплее, менее агрессивным.

Артёму повезло меньше – ожог оказался глубоким, и хотя «Осколок» выгорел, не успев причинить критического вреда внутренним органам, восстановление обещало быть долгим. Ему делали перевязки, кололи антибиотики, а главное – наблюдали за нервной системой. Временами у него возникали странные ощущения – будто кто-то касается его мыслей изнутри, или он слышит отголоски чужих эмоций. Врачи объясняли это остаточными эффектами перегрузки, но Артём знал, что это не так. Это был след того самого слияния с Верой. Канал, который они открыли, не закрылся до конца. Он остался – тонкий, едва заметный, но живой.

Однажды ночью, когда в палате горел лишь ночник, а за окном падал тихий, новогодний снег, Артём не спал. Он лежал и смотрел на тень от ветки на потолке. И вдруг почувствовал – не голос, не образ, а просто... присутствие. Тёплое, знакомое, немного едкое.

Ты не спишь.

Он не удивился. Просто повернул голову к соседней койке. Вера лежала на боку, смотря на него. Её глаза светились в полутьме.

– Ты тоже? – тихо спросил он.

Она кивнула. – Не могу. Мысли крутятся. И ещё... я чувствую, как болит твоя грудь. Или мне кажется?

– Не кажется, – признался Артём. – Иногда... я чувствую, как у тебя ноет голова. Или как Морфий шевелится.

Она улыбнулась – впервые за эти дни по-настоящему, без боли и усталости. – Значит, не глюки. Хорошо. А то я уже думала, что сошла с ума окончательно.

Они помолчали. Тишина в палате была густой, уютной.

– Знаешь, о чём я думаю? – сказала Вера. – О том, что мы сейчас лежим тут, как два разбитых горшка, а город там, снаружи... он живёт. Люди ходят на работу, покупают хлеб, ссорятся, мирятся... И они даже не знают, что произошло. Ну, знают, что было какое-то ЧП, что-то с колодцем, но... они не знают деталей. Им не сказали.

– Так и надо, – сказал Артём. – Если бы они узнали всю правду... началась бы паника. Или, что хуже, начали бы требовать большего. Система работает лучше всего, когда её не замечают.

– Да, твоя любимая бюрократия, – Вера усмехнулась, но без злости. – Но я не об этом. Я о том, что... они просто живут. И это... приятно. Знать, что ты защищал именно это. Не какую-то великую идею, не систему... а вот эту обыденность. Потому что она и есть самое ценное.

Артём посмотрел на неё с удивлением. За эти несколько дней она изменилась. Не внешне – она всё ещё была бледной, исхудавшей, с синяками под глазами. Но внутри... что-то сдвинулось. Какая-то стена рухнула. Или, наоборот, построилась – но другая. Не стена цинизма, а что-то более прочное, более тихое.

– Ты стала другой, – сказал он вслух.

– Да, – она не стала отрицать. – И ты тоже. Ты теперь не просто инженер, следующий протоколам. Ты... тот, кто их меняет. Или, по крайней мере, пытается.

– Это страшно, – признался Артём неожиданно для себя. – Раньше у меня были правила. Чёткие, понятные. Я знал, что делать в любой ситуации. А теперь... теперь я знаю, что правила могут быть неправильными. И что иногда их нужно нарушать. И это... страшнее любой боли.

Вера протянула руку через промежуток между койками. Он взял её ладонь. Она была тёплой, живой.

– Зато теперь у тебя есть я, – сказала она просто. – Чтобы говорить тебе, когда ты снова становишься занудным бюрократом. И у меня есть ты – чтобы говорить мне, когда я снова начинаю всё разрушать. Баланс, понимаешь?

Артём улыбнулся. – Баланс. Да, это хорошее слово.

Они лежали, держась за руки, и смотрели на потолок. И в этот момент Артём почувствовал нечто новое – не боль, не усталость, не пустоту. Что-то тёплое, тихое, растущее где-то глубоко внутри. Не «хочу». Даже не «будет». Просто... «есть». Они есть. Город есть. И этого достаточно. Пока что.

На пятый день к ним пришёл Стас Воробьёв, но не один. С ним была Любовь Петровна и... неожиданно, Дед Михаил. Старик выглядел как обычно – в старом ватнике, с палкой, лицо в морщинах, но глаза ясные, спокойные. Он стоял у порога палаты, оглядывая их обоих, и кивнул, будто удовлетворённо.

– Живы, – сказал он просто. – И целы. Хорошо.

– Спасибо вам, – сказала Вера искренне. – За жетон. Он... помог.

– Не мне благодарить, – ответил Дедушка. – Вы сами помогли себе. И городу. Я просто дал инструмент. А вы им воспользовались правильно.

Любовь Петровна поставила на тумбочку у Веры небольшой термос и свёрток в ткани. – Варенье из облепихи. И сухарики. Для сил. Вы оба выглядите как выжившие из ума приведения.

– Мы и есть, – усмехнулся Артём.

Стас тяжело вздохнул и присел на свободный стул. – Ладно, к делу. Новости, не все хорошие. Во-первых, комиссия из центра приедет через неделю. Будут разбираться с инцидентом. Официальная версия – теракт с использованием неизвестного химического агента, вызвавшего массовые галлюцинации. ИИЖ представлен как организация, оперативно устранившая угрозу. Вы оба – сотрудники, получившие травмы при исполнении. Никакой магии, никакого Кирилла, никаких «основных тонов». Всё чисто, сухо, скучно.

– А как же правда? – спросила Вера, но без прежней ярости. Скорее, с усталым интересом.

– Правда останется здесь, – сказала Любовь Петровна, поправляя очки. – В архиве. В специальной папке с грифом «Особые случаи». Для тех, кому это действительно нужно будет знать. Для истории. А для всех остальных... лучше так.

– Согласен, – неожиданно сказал Артём. – Иногда тайны существуют не для того, чтобы скрывать, а для того, чтобы защищать.

Вера посмотрела на него, потом кивнула. – Ладно. А что с... теми, кто пострадал? С Алёной, с другими?

– Алёна в порядке, – ответил Стас. – Её парень очнулся, но ничего не помнит. Считает, что у него был нервный срыв. Они теперь вместе ходят к психологу. Остальные... большинство уже выписаны. Некоторые будут наблюдаться ещё долго. Но в целом... город зализывает раны. И, кажется, даже стал немного добрее. После таких потрясений часто так бывает – люди на миг вспоминают, что они люди.

– А Кирилл? – спросил Артём.

Тут все замолчали. Дед Михаил первым нарушил тишину.

– Он ушёл. Далеко. Но он не исчез. Такие, как он... они как болезнь. Их не вылечишь, можно только загнать в ремиссию. Он будет искать новый город, новых людей, новую лабораторию для своих экспериментов. И, возможно, когда-нибудь вернётся. Или появится где-то ещё. Но теперь мы знаем, как с ним бороться. И это главное.

– Мы? – переспросила Вера.

– Вы, – поправился Дедушка. – Вы двое. Вы нашли способ. Не силой, не хитростью. Просто... будучи собой. И будучи вместе. Это сильнее любой магии.

Они снова помолчали. Потом Стас поднялся.

– Ладно, хватит сантиментов. Через неделю комиссия. Артём, как только врачи разрешат, тебя ждёт куча бумажной работы. Нужно составить детальный отчёт – тот, который для внутреннего пользования. Со всеми техническими деталями. И, – он посмотрел на Веру, – вам, гражданка Полякова, тоже придётся дать показания. Как эксперту по... эм... социальным реакциям на нестандартные ситуации.

Вера улыбнулась. – «Эксперт по социальным реакциям». Звучит солидно. Договорились.

– И ещё одно, – добавила Любовь Петровна. – Институт решил создать новый отдел. Временный, экспериментальный. Для работы с... нестандартными резонансами и коллективными паттернами. Руководителем будет Артём. А консультантом – Вера. Если, конечно, вы согласны.

Артём и Вера переглянулись. В её глазах он увидел то же, что чувствовал сам – неожиданность, сомнение, но и... интерес. Да, это было страшно. Да, это была ответственность. Но это было и новое начало. Возможность что-то изменить. Не снаружи, не ломая, а изнутри. Аккуратно, осторожно, как и подобает инженеру. И журналисту, который научился не только разрушать.

– Согласен, – сказал Артём.

– Я тоже, – кивнула Вера.

– Вот и хорошо, – Стас хмыкнул. – Теперь хоть кто-то будет заниматься этой ерундой, а не я. Ладно, отдыхайте. Выздоравливайте. Работа подождёт.

Они вышли, оставив их одних. Дед Михаил на прощанье ещё раз кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость.

Дверь закрылась. В палате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим писком мониторов и дыханием двух людей, которые лежали в соседних койках и смотрели в потолок, думая о будущем.

– Отдел нестандартных резонансов, – сказала Вера задумчиво. – Звучит как бюрократический кошмар.

– Да, – согласился Артём. – Но это наш кошмар. И мы сделаем его... человечным.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Она протянула руку. Он взял её. И они лежали так, держась за руки, глядя в потолок, за которым был город – живой, неидеальный, их город. А где-то далеко, в недрах Института, «МЕЧТАтель» тихо жужжал, обрабатывая данные, и в его памяти уже сохранился новый алгоритм, основанный на «основном тоне Хотейска». Алгоритм надежды. Алгоритм «пусть будет».

И это было только начало.

За окном медленно темнело. Вечер первого января подходил к концу, уступая место ночи. Город зажигал огни – не праздничные гирлянды, а обычные, бытовые, тёплые огни в окнах домов, где люди сидели за ужином, смотрели телевизор, спорили о чём-то неважном, смеялись, зевали, готовились ко сну. Обычная жизнь. Та самая, которую они защитили.

Артём смотрел в окно и думал о том, что завтра начнётся новый день. Будет больно. Будет трудно. Будет куча бумаг, встреч, отчётов, споров. Но будет и что-то ещё. Работа, которая имеет смысл. И человек рядом, который понимает. Человек, с которым можно молчать и знать, что тебя слышат. Человек, который прошёл через тот же ад и вышел из него другим – не сломленным, а... собранным заново. Как и он сам.

Он повернул голову. Вера спала, её дыхание было ровным, спокойным. На её лице не было ни боли, ни напряжения. Только мир. И Морфий, свернувшись у её щеки, светился тёплым, золотистым светом, как маленькое солнце в зимней ночи.

Артём улыбнулся. Закрыл глаза. И впервые за много лет заснул без снов, без кошмаров, без мыслей о правилах и протоколах. Просто заснул, зная, что всё будет хорошо. Не потому, что он так хочет. А потому, что так должно быть. Потому что они сделали всё, что могли. И теперь могли позволить себе просто быть.

А за окном, над спящим городом, медленно плыли зимние звёзды, холодные и далёкие, но от этого не менее прекрасные. И где-то среди них, может быть, была и одна особенная – та, что загадана миллионами тихих желаний, слившихся в одно общее: «Пусть будет мир. Пусть будет тепло. Пусть будет надежда». И пока эти желания живы, пока есть те, кто их слышит и бережёт, город будет стоять. И звёзды будут светить. И новый день обязательно наступит.

ГЛАВА 21: ТИШИНА ПОСЛЕ БУРИ

00:15.

Тишина после бури была не пустотой, а чем-то материальным – вязкой, тёплой субстанцией, впитавшей в себя эхо криков, треск разрядов и вибрации разорвавшегося Эфира. Она обволакивала всё, как вата, глуша даже звуки продолжающегося праздника. Где-то вдали ещё играла музыка, взрывались хлопушки, смеялись люди, но здесь, у чёрного жерла колодца, царила особая, приглушённая зона, будто само пространство выдохнуло после невыносимого напряжения.

Артём сидел на холодных каменных ступенях, прислонившись спиной к мокрому от инея бортику. Его руки безвольно лежали на коленях, пальцы слегка подрагивали – остаточные явления нейронной перегрузки. Перед глазами всё ещё стояли калейдоскопические вспышки: миллионы нитей желаний, океан сырого «хочу», который они едва успели накрыть простой, человеческой мозаикой «пусть будет». Его сознание, ещё час назад бывшее гигантским процессором, обрабатывающим данные всего города, теперь напоминало выжженный чип. Мысли приходили с трудом, медленно, словно пробиваясь через толщу ваты.

Он физически чувствовал пустоту в груди на месте «Осколка». Не боль – её заглушили экстренные анальгетики из аптечки ИИЖ, – а именно пустоту. Как будто вырвали кусок системы жизнеобеспечения. Он был голым проводником, через который прошел разряд такой силы, что должно было разорвать в клочья. Но он выдержал. Они выдержали.

Рядом, почти касаясь его плеча, сидела Вера. Она сгорбилась, обхватив колени руками, уткнувшись подбородком в колени. Её рыжие волосы, выбившиеся из пучка, слиплись от пота и снега, на щеке темнел свежий синяк. Морфий на её плече не был больше ни клубком теней, ни саркастичным барсучком. Он представлял собой просто тёплое, аморфное пятно тусклого медного цвета, слабо пульсирующее в такт её дыханию. Казалось, он тоже был опустошён до дна, выжат, как губка.

Они не разговаривали. Не потому что нечего было сказать, а потому что слова казались сейчас излишними, почти кощунственными. Они просто сидели, слушая, как возвращается к жизни город, который только что балансировал на грани распада.

Артём машинально, по инерции служащего, попытался мысленно составить отчёт. «31 декабря, 00:15. Операция «Благодарение». Цель: нейтрализация широкополосного эфирного возмущения, инициированного субъектом Л-9 (Левин). Метод: наложение коллективного эмоционального паттерна «основной тон Хотейска» на аномальный сигнал. Результат...» Он споткнулся. Как описать это? «Результат: успешная интерференция, приведшая к коллапсу агрессивной эмиссии и стабилизации фона в радиусе...» Нет. Это были пустые слова. Настоящий результат был вот он: тишина. Смех на площади. И эта невыносимая, сладкая усталость.

Он вспомнил момент, когда их сознания слились в один поток. Он не просто видел её мысли – он ощущал их кожей: жгучую ярость, скрывающую беспомощность, колючий скепсис, оборачивающийся одинокой тоской, и где-то на самом дне – хрупкую, едва живую надежду, которую она сама давно похоронила под слоями сарказма. А она… она видела его: бесконечные коридоры правил, построенных как крепостные стены, за которыми прятался испуганный мальчик, до сих пор ждущий, что мама вернётся, если всё делать правильно. Она почувствовала холод его пустоты на месте «Осколка» – и ужаснулась. Они были обнажены друг перед другом до последней мысли, до самой постыдной слабости. И это было страшнее любого боя.

Его мысли прервал мягкий скрип снега. К ним подходил Дед Михаил. Старик шёл неспешно, опираясь на свою сучковатую палку. Его лицо, испещрённое морщинами, было спокойно, как поверхность лесного озера утром. Он остановился перед ними, окинул обоих долгим, внимательным взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталую нежность.

– Лёд выдержал, – произнёс он тихо, голос его был хриплым, но твёрдым. – Все прыгали, кричали, а он – выдержал. Потому что лёд крепкий не там, где его не трогают. А там, где его испытывают. И он держит.

Он посмотрел на колодец, на чёрную, неподвижную воду, в которой теперь отражались только гирлянды да редкие звёзды.

– Вы – хорошие трещины, – добавил он неожиданно и, кивнув ещё раз, развернулся и пошёл прочь, растворяясь в предрассветной полутьме, как ещё один дух этого вечно странного города.

Артём перевёл на него взгляд, но старик уже скрылся. «Хорошие трещины». Возможно, это была самая точная оценка их деятельности за всю ночь. Они не починили систему. Они её потрескали, чтобы она могла дышать.

Следом, почти сразу, подошёл Стас Воробьёв. Он выглядел так, будто прошёл через мясорубку и был собран обратно на скорую руку. Его шинель была в копоти и подпалинах, лицо серое от усталости, но в красных от бессонницы глазах горел холодный, ясный огонь – огонь человека, который держит ситуацию под контролем, даже если этот контроль висит на честном слове. В руках он нёс два армейских термоса.

Не говоря ни слова, Стас поставил термосы на ступеньку между Артёмом и Верой. Металл глухо звякнул о камень. Он постоял секунду, глядя куда-то мимо них, в сторону ратуши, где уже гас последний отблеск странного света, потом коротко кивнул – самому себе, кажется, – развернулся и зашагал прочь, к кучке техников ИИЖ, возившимся с оборудованием у фасада.

Через несколько минут появилась Любовь Петровна. Она шла осторожно, подбирая подол длинного клетчатого плаща, в руках у неё был небольшой ридикюль. Остановившись, она молча достала из сумки два пакетика с сухим чаем и два пластиковых стаканчика, аккуратно положила рядом с термосами.

– От себя, милые, – сказала она без всяких предисловий. – Там, в этих казённых, наверняка та же бурда, что и всегда. А это – настоящий каркаде. Согревает душу, а не просто желудок.

Она посмотрела на Веру, на её посеревшее лицо, и её взгляд смягчился.

– Ты, девочка, держись. Твой пушистый комок ещё отойдёт. Он просто в шоке – никогда столько искренности за раз не пропускал. – Она потянулась, поправила очки. – А тебе, Артём Ильич, передают низкий поклон из архива. Ваши корректировки в картотеку «Нестандартных резонансов» спасли три папки от списания в макулатуру. Так что считайте, что вы сегодня полезны вдвойне.

И, не дожидаясь ответа, она так же бесшумно удалилась, оставив после себя лёгкий запах лаванды и пыли.

Тишина снова сомкнулась. Только где-то далеко кричала девчонка: «С новым годом!» – голос был счастливым, ничего не подозревающим.

Вера первой пошевелилась. Она медленно, будто каждое движение требовало нечеловеческих усилий, протянула руку к термосу. Пальцы её дрожали, но она ухватилась за него, открутила крышку. Оттуда поднялся густой, обжигающий пар, пахнущий чем-то травяным, горьковатым и невероятно родным.

Она поднесла термос к лицу, вдыхая пар, и её глаза на мгновение закрылись. Потом сделала маленький глоток, сморщилась и хрипло, почти беззвучно произнесла:

– Знаешь, а кофе у тебя был отвратительный.

Голос её был сорванным, в нём скрежетали все крики, все заклинания, весь стресс этой ночи. Но в словах была та самая, знакомая, едкая нота. Она возвращалась к себе. К своей броне.

Артём не открывал глаз. Он сидел, откинув голову назад, чувствуя, как холод камня проникает сквозь ткань пальто. Услышав её слова, уголки его губ дрогнули в слабой попытке улыбки.

– Это был чай, – ответил он так же тихо, голос его звучал как скрежет наждака по металлу. – Согласно протоколу о восстановлении ресурсов после экстремальных эфирных нагрузок. Пункт 2-А. «Горячее витаминизированное питье на основе иван-чая с экстрактом родиолы розовой для стабилизации пси-фона оператора».

Он произнёс это на одном дыхании, автоматически, как зачитывал сотни подобных пунктов за свою карьеру. И в этой абсолютной, сюрреалистичной уместности цитирования регламента в момент, когда мир только что не разлетелся на куски, было что-то невероятно смешное.

Сперва Вера лишь фыркнула – короткий, хриплый выдох. Потом из её горла вырвался сдавленный, хриплый звук, похожий на попытку кашля. Но это был смех. Тихий, надтреснутый, лишённый всякой иронии, чистый смех полного, абсолютного истощения.

Артём открыл глаза и посмотрел на неё. И его собственный смех пришёл неожиданно – не из груди, а откуда-то из глубины живота, тихий, прерывистый, почти беззвучный. Он смеялся над абсурдом. Над протоколом. Над тем, что они сидят тут, полумёртвые, и обсуждают вкус казённого чая. Над тем, что они вообще живы.

Они смеялись, сидя на ступеньках у древнего колодца, в центре города, который только что пытались разобрать на атомы чужие желания. Это был не смех победы. Не смех облегчения. Это был

смех спасённых

Смех тех, кто заглянул в бездну, ощутил её ледяное дыхание на своей коже и чудом сумел отшатнуться, увлекая за собой других. В этом смехе не было веселья. Было странное, горькое принятие: да, мир безумен, система дырява, магия – опасная штука, но они всё ещё здесь. И они только что доказали, что даже в этом безумии есть что-то, что стоит беречь.

Смех быстро иссяк, сменясь новой волной изнеможения. Вера снова прислонилась лбом к коленям, термос стоял рядом. Артём потянулся к своему, сделал глоток. Жидкость обожгла губы и язык, но тепло медленно, неохотно поползло по пищеводу, пытаясь растопить внутренний лёд.

Они снова замолчали, но тишина между ними была уже другой. Не пустой, а наполненной. Общим пережитым кошмаром. Общей пустотой после него.

Артём перевёл взгляд на площадь. Картина была сюрреалистичной. С одной стороны – обычное новогоднее веселье: люди в смешных шапках, блеск мишуры, дети с фейерверками (которые, к счастью, были самыми обычными химическими). С другой – островки странного: группа медиков ИИЖ в тёмно-синей форме помогала подняться женщине, которая смотрела на свои руки с недоумением, будто впервые их видела; техники сканировали местность приборами, похожими на георадары; где-то убрали полупрозрачную, призрачную арку изо льда, оставшуюся от материализации чьего-то желания о «сказочном дворце».

Город залатывал дыры. Как и они.

– Он ушёл, – тихо сказала Вера, не поднимая головы.

Артём понял, о ком она. – Да.

– Не поймали.

– Нет.

– Вернётся?

Артём задумался. Вспомнил лицо Кирилла на балконе – не злобное, а обиженное, недоумевающее. Человека, чью прекрасную, стройную теорию разбили о нелепую, живую, мозаичную практику.

– Не знаю. Думаю, нет. Не сюда. Он искал совершенства. А здесь... – Артём обвёл взглядом площадь, с её потрёпанным асфальтом, криво висящей гирляндой, смешными ларьками и живыми, неидеальными людьми. – Здесь слишком много... человеческого. Для него это провал эксперимента. Он пойдёт искать более стерильную лабораторию.

– Надеюсь, ты прав, – прошептала Вера. – Потому что я, честно говоря, больше не могу. Ни физически, ни морально.

– Согласно протоколу, после подобных операций полагается три недели оплачиваемого отдыха и курс реабилитации, – автоматически ответил Артём и тут же поймал себя на том, что снова цитирует инструкции. Старая привычка умирала с трудом.

Вера наконец подняла голову и посмотрела на него. Её зелёные глаза в свете фонарей казались огромными, тёмными, в них не осталось ни капли привычного сарказма. Только усталость и что-то ещё... хрупкое.

– Ты серьёзно веришь, что всё теперь будет «согласно протоколу»? – спросила она беззлобно. – После того, как мы с тобой этот самый главный протокол вдребезги разнесли?

Артём задумался. Нет, конечно. Ничего уже не будет по-старому. «МЕЧТАтель» едва не сгорел, система ИИЖ показала свою уязвимость, а два сотрудника (один официальный, второй – примкнувший) провели ритуал, который не был предусмотрен ни в одном руководстве. Начнётся разбор полётов, комиссии, бесконечные отчёты. Но...

– Протоколы можно переписать, – сказал он вслух, удивившись собственной мысли. – На основе полученного опыта. Чтобы в следующий раз... было эффективнее.

Вера фыркнула, но в этот раз звук был скорее добрым. – Вот ты и заразился. Говоришь как настоящий реформатор.

– Не реформатор, – поправил Артём. – Инженер. Система дала сбой. Её нужно модернизировать. Учесть новые параметры. Например, коэффициент «основного тона». Или индекс коллективной, неэгоистичной надежды.

Он говорил серьёзно, и Вера смотрела на него, постепенно возвращаясь в себя. Её взгляд стал острее, в уголках губ заплясали знакомые искорки.

– Боже, ты и правда неисправим. Только что мир чуть не рухнул из-за желаний, а ты уже составляешь индекс надежды. Ладно. Значит, будем модернизировать. Но сначала... – она сделала ещё один глоток из термоса и скривилась, – нужно запретить этот чай. Это оружие массового поражения вкусовых рецепторов.

– Заявка будет рассмотрена в порядке общей очереди, – с мёртвой серьёзностью ответил Артём, и они снова засмеялись. Тише, слабее, но уже почти по-нормальному.

Морфий на плече Веры слабо шевельнулся. Медное пятно слегка сгустилось, потянулось, приняв на мгновение форму маленького, сонного зверька с ушами-лопухами. Он тыкнулся холодным носиком в её шею, пробурчал что-то неразборчивое и снова расплылся в тёплую лужу.

– И он выдохся, – констатировала Вера, коснувшись пятна пальцами. – Впервые за много лет... молчит. Не язвит. Даже приятно как-то. И жутковато.

– Он был частью канала, – сказал Артём. – Пропустил через себя огромный объём данных. Ему тоже нужно время на перезагрузку. Согласно моим предварительным расчётам...

– Артём, – перебила его Вера, но уже без раздражения. – Давай без расчётов. Хотя бы пять минут. Давай просто... посидим.

Он замолчал, кивнул. И они снова погрузились в тишину, но теперь она была комфортной. Они смотрели, как медленно гаснут огни на площади, как расходятся последние гуляки, как небо на востоке начинает светлеть, уступая ночи первый намёк на рассвет. Новый год вступал в свои права. Настоящий, без магических катастроф.

Вдруг Вера вздрогнула и выпрямилась, прислушиваясь.

– Слышишь?

Артём насторожился. Сперва он услышал только привычный гул города. Потом различил отдельный звук. Глухой, металлический, ржавый. Раз. Пауза. Ещё раз. И ещё.

Это били куранты на ратуше. Не мелодия, а просто отдельные, тяжёлые удары. Скрип шестерён, лязг древнего механизма, который не работал много лет. Они пробили семь раз. Неровно, с запинками, будто прочищая горло.

И замолчали.

На площади воцарилась изумлённая тишина. Даже оставшиеся техники ИИЖ подняли головы.

– Что это было? – прошептала Вера.

Артём смотрел на тёмный силуэт башни. – Механизм... заработал. Сам по себе.

– Это... побочный эффект? От нашего «наложения»?

– Возможно. Или... – он запнулся, – или это было его желание. Колодца. Башни. Или всего города. Просто... пробить. Напоследок.

Вера усмехнулась. – По-моему, у тебя начинается профессиональная деформация. Ты всему ищешь желания.

– Привычка, – вздохнул Артём.

С востока, поверх крыш, выползла первая узкая полоса холодного, пепельного света. Рассвет. День нового года. Самый обычный, не магический день.

Со стороны, где стояли машины ИИЖ, к ним направилась Любовь Петровна. Она шла, закутавшись в огромный клетчатый платок, в руках несла ещё один термос и свёрток в бумаге.

– Милые мои, – сказала она, подойдя, и её голос звучал как шуршание старых страниц. – Вы тут замёрзнете совсем. На, выпейте настоящего чаю, с мёдом и липой. И пирожков. С капустой. Бабуля с котом передала. Говорит, «тем, кто лёд уберёг».

Она поставила свёрток и термос рядом, потрепала Веру по спутанным волосам, поправила Артёму воротник пальто – жестами удивительно материнскими, несмотря на всю свою архивариусскую суровость.

– А теперь, – добавила она уже строже, – вас обоих ждут в медицинском блоке. На осмотр и дебрифинг. Станислав Иванович грозится притащить вас силой, если через пятнадцать минут вы не сдвинетесь с места. Так что допивайте и приходите. Город спасён, но бумажная работа, как известно, бессмертна.

Она развернулась и засеменила обратно, оставив их с пирожками и новым, пахнущим мёдом чаем.

Вера развернула бумагу. Пирожки были тёплыми, духовитыми. Она взяла один, отломила кусочек, протянула Артёму. Он взял, съел. Капуста была вкусной. Простой, земной, человеческой едой.

Они молча делили пирожок, смотря на то, как площадь постепенно пустеет. Из подъезда одного из домов вышел пожилой мужчина с собакой, начал медленно расчищать тропинку к урне. Где-то на втором этаже включили свет на кухне – кто-то, наверное, готовил завтрак для семьи после бессонной ночи. Эти простые, бытовые детали казались теперь чем-то священным. Знаком того, что жизнь – настоящая, не магическая, не искажённая – продолжается.

– Слушай, – неожиданно сказала Вера, вытирая пальцы о бумагу. – Там, когда всё это... происходило. Ты же чувствовал. Всё, что у меня внутри.

Артём кивнул, не глядя на неё.

– И я тебя, – продолжила она. – Все твои правила, все эти протоколы... они как панцирь. А под ним...

– Пустота, – закончил он за неё. – Я знаю.

– Не пустота, – возразила Вера. – Просто... тишина. Как сейчас. После бури. Там, где раньше была боль, теперь просто тишина.

Он посмотрел на неё. В её глазах не было ни жалости, ни снисхождения. Только понимание. Они оба знали, каково это – носить в себе рану, которую уже не чувствуешь, но которая определяет каждый твой шаг.

– Морфий, – сказал Артём осторожно. – Он ведь не просто паразит, правда?

Вера вздохнула, погладила тёплое пятно на плече.

– Не знаю. Я думала – да. Что он кормится моим цинизмом. А теперь... теперь кажется, что он просто был моим эхом. Отражением того, что я сама в себе заглушила. А сегодня... сегодня я крикнула так громко, что эхо не успевало возвращаться. Оно захлебнулось.

– И теперь молчит.

– И теперь молчит. И я не знаю, станет ли от этого легче. Или... страшнее. Потому что если его не станет, то с кем мне тогда спорить?

– Со мной, – предложил Артём просто. – У меня много правил. Их можно оспаривать.

Вера улыбнулась – по-настоящему, без сарказма.

– Договорились.

Они допили чай, доели пирожок. Рассвет набирал силу, окрашивая небо в грязно-розовые и сизые тона. С площади ушли последние техники, остался только один патрульный у входа в ИИЖ. Город засыпал.

– Ну что, инженер? – спросила Вера, снова опираясь спиной о колодец. – Готов к бумажной работе?

Артём посмотрел на светлеющее небо, на пустующую площадь, на тёплое пятно Морфия на плече Веры. Он чувствовал себя разбитым, опустошённым, с выжженными нейронами и обугленной грудью. Но где-то глубоко внутри, под всеми слоями усталости, теплилась маленькая, твёрдая искра. Не триумфа. Удовлетворения. От хорошо выполненной, пусть и безумной, работы.

– Согласно протоколу, – сказал он, и в его голосе впервые за эту долгую ночь прозвучала лёгкая, почти неуловимая ирония, – после спасения города от эфирного апокалипсиса полагается обязательное заполнение формы А-117 «Отчёт о чрезвычайном происшествии» в трёх экземплярах. Так что да. Готов.

Вера рассмеялась – уже звонче, свободнее. – Тогда пошли. А то твой Стас и правда притащит. И, кстати, – она встала, пошатываясь, и протянула ему руку, чтобы помочь подняться, – насчёт того индекса надежды... это была неплохая идея. Для начала.