Текст книги "Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ)"

Автор книги: Чулпан Тамга

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)

Боль была вселенской. Она не имела локации. Она была везде. Она была самим фактом его существования.

Он чувствовал, как горят синапсы, как трещат, ломаются нейронные связи, выстроенные годами обучения и опыта. Он слышал, как в его собственном черепе что-то хрустит, не физически, а на каком-то более глубоком, информационном уровне.

Это ломалась его личность. Артём Каменев, инженер, педант, человек правил, начинал рассыпаться.

Но он не отключался. Не позволял потоку смести себя полностью.

Где-то в самой глубине, в ядре его существа, работал его инженерный ум. Его педантичная, вышколенная годами дисциплина, его способность к анализу и систематизации – всё это, доведённое до автоматизма, работало теперь на пределе, на последнем издыхании.

Он не пытался понять этот хаос. Это было невозможно. Он лишь делал то, для чего был создан как специалист: он пропускал поток через себя. Как молниеотвод. Как трансформатор.

Он не мог его остановить. Но он мог… слегка изменить его характеристики.

Его сознание, превратившееся в чистое, безличное вычислительное устройство, начало на лету анализировать входящие данные. Искало паттерны не смысла, а структуры. Энтропийные всплески. Эмоциональные частоты. И пыталось их… сгладить.

Не отфильтровать – на это не было ни мощности, ни времени. Просто слегка приглушить самые резкие перепады, срезать самые острые, режущие «углы» искажённых желаний, немного выровнять общий фон.

Это была работа стабилизатора напряжения в сети, куда ударила молния. Бессмысленная с точки зрения спасения сети, но дающая лишние миллисекунды перед полным выходом из строя.

И этот сглаженный, но всё ещё чудовищный, всесокрушающий поток он направил туда – по только что расширенному до немыслимых пределов мосту. В то общее, синхронизированное пространство, что он делил с Верой.

Он был системой. Живой, страдающей, умирающей, но системой. И он выполнял свою функцию.

Вера приняла удар.

Когда поток, пропущенный через Артёма, хлынул в их общий канал, она вскрикнула – коротко, резко, как от удара ножом под ребро. Её тело выгнулось неестественной дугой, спина напряглась до хруста, пятки оторвались от земли.

Из её глаз, носа, ушей снова хлынула кровь, на этот раз тёмная, почти чёрная. Но она не отпустила жетон. Её рука, сжимавшая его, была как тиски.

Медный свет жетона, обычно тёплый и ровный, вспыхнул ослепительно белым, как будто металл раскалился докрасна, прожигая перчатку и кожу. Но эта боль была ничто по сравнению с тем, что творилось у неё внутри.

Морфий, жалобно скуля, обвился вокруг её головы, как живой, пульсирующий шлем. Его форма потеряла всякое подобие зверька. Он стал похож на клубок чёрных, мерцающих фиолетовым и медью проводов, вплетённых в её волосы, касающихся её висков, лба, затылка.

Он был её антенной. И её защитой. Он пытался – отчаянно, как может существо, рождённое из боли, – смягчить удар, взять на себя часть нагрузки. Но и он был не рассчитан на такое.

Вера не сопротивлялась потоку, идущему от Артёма. Наоборот, она открылась и ему, и тому хаосу, что он нёс. Но теперь это был не чистый, неотфильтрованный хаос площади.

Это был хаос, пропущенный через систему. Через Артёма. В нём появилась… не порядок, но структура. Уродливая, корявая, страшная, но структура.

Искажённые желания шли уже не сплошной, ревущей стеной, а чем-то вроде бурной, но всё же реки, в которой можно было различить отдельные потоки, водовороты, струи.

И сквозь этот новый, всё ещё невыносимый грохот, она, наконец, начала различать отдельные, знакомые ноты. Не слова. Не оформленные мысли. Чувства. Сырые, незащищённые, человеческие, слишком человеческие чувства. Они были слабыми, задавленными, но они были.

Страх.

Но не тот истеричный, жадный страх потерять деньги или статус. Другой. Простой, животный, глубокий. Страх матери, которая в панике сжимает руку ребёнка, не видя его в толпе, – страх не за себя, а за него. Страх старика, сидящего в одиночестве в холодной квартире и слушающего дикие звуки с улицы, – страх не смерти, а беспомощности, забвения. Страх молодого парня, прижавшегося к стене, – страх сойти с ума от всего этого, потерять контроль. Тихое, повседневное, но оттого не менее жуткое отчаяние перед лицом непонятного.

Надежда.

Не надежда выиграть в лотерею или найти клад. Упрямая, глупая, почти иррациональная надежда на то, что утром будет легче. Что эта ночь кончится. Что кто-то придёт и поможет. Что сын, с которым поссорился год назад, всё-таки позвонит. Что боль в спине, мучающая годами, когда-нибудь пройдёт. Что весна придёт по расписанию и растопит этот проклятый снег. Надежда не как требование, а как тихая молитва, которую шепчут про себя, сами не веря до конца.

Усталость.

Глубокая, костная, вымораживающая душу усталость. Не от конкретной работы, а от года. От жизни. От необходимости каждое утро вставать и делать вид, что всё в порядке. От бесконечных мелких проблем, долгов, ссор, неудач. Желание не богатства или славы, а просто возможности поспать. Помолчать. Остановиться. Хотя бы на час.

И любовь.

Не страсть, не обладание, не романтическая история. Любовь к спящему в коляске ребёнку, чьё личико сейчас искажено гримасой плача. Любовь к старой, глухой собаке, которая ждёт дома у двери и не понимает, почему хозяин не идёт. Любовь к этому дурацкому, уродливому, вечно недовольному, но родному городу. К его кривым, плохо освещённым улочкам. К вонючим подъездам. К соседке, которая вечно ворчит, но вчера принесла пирожков. К этому месту на площади, где сейчас творится ад, но где летом продают вкусное мороженое.

Любовь, которая не требует ничего взамен. Которая просто есть. Как дыхание. Как сердцебиение. Фоновая, незаметная, но делающая жизнь жизнью.

Она ловила эти чувства, эти крупицы чистого золота, в бурном потоке психической грязи. Это была мучительная, кропотливая работа. Каждое такое чувство было хрупким, его легко было потерять, раздавить, смешать с окружающим шумом.

Но она упрямо, с зубами, сцепившимися от напряжения, собирала их. Одну за другой. Страх этой женщины. Надежду того старика. Усталость этого парня. Любовь этой девушки к своему коту.

Они были разрозненными, слабыми, тонущими. Но их было много. Они были у каждого. У того, кто кричал от ужаса, прячась за мусорным баком. У того, кто пытался помочь упавшему, сам едва стоя на ногах. У того, кто просто сидел на снегу в оцепенении, уставившись в одну точку.

Они были разные, но в своей основе – одинаковые. Общечеловеческие.

– Вижу… – её мысль, слабая, тонкая, как паутинка, порвалась и снова сплелась, донесшись до того островка сознания, что ещё оставался у Артёма. – Вижу их… они все… здесь. Они все боятся… но не того… они надеются… но не на это… они так устали… и они… любят. Просто любят. Это всё, что у них есть. И они просто хотят… чтобы это осталось. Чтобы это не отняли.

Артём, находясь в самом аду своего распадающегося сознания, уловил эту мысль. Это был ключ. Не паттерн нового желания. Паттерн состояния. Паттерн бытия. Хотейска. Здесь и сейчас, в эту самую ужасную ночь.

Суть не в том, чего они хотят. Суть в том, кто они есть. И это «есть» было проще, глубже и сильнее любого «хочу».

– Держись… – он мысленно проскрежетал, и его мысль была похожа на искру, высеченную в полной темноте. – Собирай… соединяй… не в «хочу»… собери это в «есть»… в «мы есть»… такие, какие есть… сейчас…

Это было невыносимо трудно. Почти невозможно.

Удерживать разрушающуюся связь, пропускать через себя адский поток, и при этом помогать Вере собирать рассыпанные чувства в единую, целостную картину – это превышало пределы человеческих возможностей.

Они оба были на самой грани.

Артём чувствовал, как тёмные, пульсирующие пятна плывут перед его внутренним взором, поглощая последние островки ясности. Он начал забывать, кто он, где он, что происходит. Оставалась только функция: пропускать поток. Стабилизировать. Направлять.

Вера теряла связь с собственным телом. Её сознание растворялось в океане чужих эмоций, она переставала отличать свои чувства от чувств тысяч незнакомцев.

Ещё немного – и они оба исчезнут. Растворится в этом пси-буреве, станут его безликой частью, двумя каплями в чудовищном ливне безумия.

Но они держались. Держались друг за друга не физически, а тем, что было глубже любой физики.

Артём – своей слепой, фанатичной верой в систему, в порядок, в функцию, которая теперь была им самим. Вера – своим циничным, едким, яростным упрямством, которое теперь стало её единственной опорой, последним бастионом личности.

Их индивидуальности, их воспоминания, их боль, их страхи, их сила – всё это сплеталось в единый, живой, страдающий, но не сдающийся клубок. В один сложный, немыслимый, но работающий механизм.

Система и душа.

Регламент и порыв. Порядок и хаос. Логика и чувство. Педантичный инженер и циничная журналистка.

Всё смешалось в них, переплавилось в горниле общей боли и отчаяния, и родилось нечто новое. Не человек. Не устройство. Нечто третье. Союз. Симбиоз. Целое, большее суммы частей.

И в этот момент предельного слияния, в этой точке абсолютного отказа от себя ради другого, они вместе, как одно существо, совершили невозможное. То, что не мог сделать ни «МЕЧТАтель», ни любой магический артефакт.

Они взяли этот собранный, хрупкий, но невероятно плотный паттерн «состояния города» – все эти страхи, надежды, усталость, любовь – и не стали пытаться превратить его в новое желание. Не стали создавать из него щит или меч.

Они просто… выпустили его обратно. В тот же Эфир, что был отравлен. Но выпустили не как команду, не как просьбу, не как заклинание.

Они выпустили его как

факт

Как

напоминание

Как громкое, чистое, неоспоримое заявление о существовании.

«МЫ ЗДЕСЬ. МЫ ТАКИЕ. МЫ БОИМСЯ, НАДЕЕМСЯ, УСТАЛИ, ЛЮБИМ. И ЭТО – НАША РЕАЛЬНОСТЬ. НЕ ТА, КОТОРУЮ НАМ НАВЯЗЫВАЮТ. НЕ ТА, КОТОРУЮ МЫ САМИ ПРИДУМЫВАЕМ В СВОИХ САМЫХ ТЁМНЫХ ФАНТАЗИЯХ. НАША. НЕИДЕАЛЬНАЯ, БОЛЬНАЯ, УСТАЛАЯ, НО – НАША. И МЫ ЕЁ НЕ ОТДАДИМ.»

ГЛАВА 20: НЕ «ХОЧУ», А «БУДЕТ»

Тишина после схватки была не просто отсутствием звука. Она была плотной, осязаемой субстанцией, наполненной остаточными вибрациями разряженной магии, приглушёнными стонами, отдалённым воем сирен и тяжёлым, прерывистым дыханием двух людей, лежащих под старой липой. Артём, придя в сознание, первым делом ощутил эту тишину как физическое давление на барабанные перепонки. Потом вернулась боль – разлитая по всему телу, глухая, ноющая, с отдельными острыми вспышками в груди, где «Осколок» прожигал плоть, и в висках, где лопнули капилляры. Он лежал на спине, глядя в чёрное небо, усеянное редкими, неяркими звёздами, проглядывающими сквозь дымовую завесу над городом. Его сознание, недавно бывшее гигантским процессором, обрабатывающим океан данных, теперь представляло собой пустую, выжженную пустыню. Мысли возникали с трудом, медленно, как капли смолы.

Жив. Дышу. Вера...

Он с трудом повернул голову. Она лежала рядом, на боку, лицом к нему. Её глаза были закрыты, ресницы, слипшиеся от крови и снега, лежали на синяках под глазами. Из носа и ушей струйками текла алая кровь, яркая на фоне бледной, почти прозрачной кожи. Но губы были сжаты в тонкую, упрямую линию, а грудь поднималась и опускалась ровно, пусть и поверхностно. В её сжатой в кулак руке, прижатой к груди, сквозь прожжённую перчатку слабо светился жетон Деда Михаила – ровным, тёплым, медным светом, который, казалось, согревал её изнутри. Морфий, свернувшись в тугой, мохнатый клубок у неё на шее, походил теперь на маленького, спящего зверька из старой сказки, и его шерсть переливалась тем же успокоительным золотом.

Она жива. Они оба живы.

Артём попытался приподняться на локте, но тело не слушалось. Мышцы отказывались подчиняться, словно были перерезаны. Он лишь смог перекатиться на бок, чтобы лучше видеть её. И в этот момент их взгляды встретились. Вера открыла глаза. Они были такими же зелёными, острыми, но сейчас в них не было ни цинизма, ни ярости, ни даже боли. Была лишь глубокая, бездонная усталость и... понимание. То самое понимание, которое родилось в муках синхронизации и теперь прошло через горнило совместного кошмара. Она смотрела на него, и ему не нужно было слов, чтобы знать, что она чувствует. Он чувствовал то же самое. Пустота. Тишина. И странное, необъяснимое спокойствие поверх всего этого.

Она медленно, будто каждое движение давалось с невероятным трудом, разжала кулак. Жетон, тёплый и влажный от пота и крови, лежал на её ладони. Медный свет пульсировал в такт её слабому пульсу. Она посмотрела на жетон, потом на Артёма, и её потрескавшиеся губы дрогнули в попытке улыбнуться. Не получилось. Просто уголок рта дёрнулся.

– Глупо... – прошептала она, и голос её был хриплым, разбитым, но узнаваемым. – Драться... из-за куска металла... и тихих мыслей...

– Не из-за... – с трудом выдавил Артём, его собственный голос звучал как скрежет ржавых петель. – За... них. За право... иметь их.

Она кивнула, едва заметно, и закрыла глаза снова, как будто даже этот короткий диалог отнял последние силы. Артём тоже закрыл глаза, погрузившись в наблюдение за собственным разрушенным телом. Но странное дело – несмотря на боль, на опустошение, на чувство, что его буквально разобрали на молекулы и собрали обратно кое-как, где-то в самой глубине, под всеми слоями усталости, теплилась искра. Не триумфа. Не победы. Облегчения. Они сделали что-то невозможное. Они не просто победили. Они... остались собой. И сохранили город.

Его размышления прервал голос в наушнике. Сначала это были просто помехи, потом обрывки слов, и наконец голос Стаса Воробьёва, но не такой, каким Артём привык его слышать – устало-циничный, с подтекстом. Этот голос был чистым, без примесей, и в нём звучала тревога, граничащая с отчаянием.

–...Каменев! Полякова! Чёрт вас дери, ответьте! Если вы живы, дайте знать! Любой сигнал!

Артём снова поднёс дрожащую руку к уху, к микрофону. Он понял, что связь работает только в одну сторону – он слышит, но его микрофон, судя по всему, сгорел вместе с «Осколком». Он попытался пошевелить языком, чтобы что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип.

–...Вижу вас на камерах... у колодца... вы лежите... двигайтесь, если можете! – голос Стаса стал чётче, в нём появились нотки командного тона. – Говорит Воробьёв. Ситуация под контролем, но нестабильна. Волна эмиссии с фабрики прекратилась. Машина Левина вышла из строя. Но остаточные явления по всему городу. Люди в шоке. Много пострадавших. На площадь выезжают медики и наши группы. Держитесь. Мы идём к вам.

Артём попытался кивнуть, поняв, что его всё равно не видят. Он посмотдел на Веру. Она, кажется, тоже слышала – её брови слегка сдвинулись. Хорошо. Помощь близко. Осталось только продержаться. Он позволил сознанию снова поплыть, сосредоточившись на дыхании. Вдох. Выдох. Снег под щекой холодный. Откуда-то доносится плач. Или смех? Сложно отличить.

Но его инстинкты инженера, выжженные, но не уничтоженные, ещё работали. Часть его разума, всё ещё связанная с остатками интерфейса «Осколка», фиксировала изменения в энергетическом фоне. Да, мощная волна сырого Эфира прекратилась. Но в воздухе висели её последствия – как рябь на воде после брошенного камня. И где-то на краю его восприятия маячила другая аномалия. Не мощная, но... целенаправленная. Злая. Обиженная.

Он заставил себя открыть глаза и посмотреть на балкон ратуши.

Кирилл Левин всё ещё стоял там.

Он не двигался. Он смотрел вниз, на площадь, на двух лежащих у липы людей, на медленно приходящих в себя горожан. Его фигура, освещённая снизу, казалась вырезанной из чёрного льда. На его лице не было ни ярости, ни ненависти, ни даже разочарования. Было недоумение. Глубокое, детское, обидное недоумение. Он смотрел, как будто наблюдал за экспериментом, который по всем законам логики должен был дать один результат, а дал совершенно противоположный. Он не понимал.

Артём видел это даже на таком расстоянии. И в этот момент он почувствовал не злорадство, не торжество, а странную, почти жалость. Кирилл был гением. Безумным, опасным, но гением. Он создал невероятную машину, подчинил себе raw-магию, заставил работать то, с чем Институт боролся десятилетиями. И он проиграл. Не силе, не хитрости. Чему-то, чего он, в своей гениальной ограниченности, понять не мог.

Кирилл медленно поднял голову, его взгляд скользнул по площади, по колодцу, по ёлке, и наконец остановился на Артёме. Их взгляды встретились через сотню метров задымленного, морозного воздуха. И в этот миг Артём увидел в глазах Кирилла не просто недоумение. Он увидел вопрос. Немой, кричащий вопрос: «Как?».

Артём не смог бы ответить, даже если бы захотел. Но он знал ответ. Ответ был разбросан по всей площади, в каждом человеке, который, потирая виски, помогал подняться соседу, в каждой матери, прижимающей к груди плачущего ребёнка, в каждом старике, с недоумением оглядывающемся вокруг. Ответ был в тихих желаниях, которые не громче шёпота, но вместе звучат громче любого крика.

Кирилл, кажется, прочёл этот ответ в его взгляде. Потому что его лицо исказилось. Сначала просто дрогнуло, потом на нём появилась гримаса – не ярости, а чего-то более глубокого, более личного. Обиды. Той самой детской обиды, когда тебе не дали поиграть с самой красивой игрушкой, потому что она «не твоя». Или потому что ты сломаешь её. Его губы шевельнулись, он что-то сказал, но слова не долетели. Потом он резко развернулся и скрылся в тёмном проёме двери, ведущей внутрь ратуши. Исчез. Как призрак. Как тень.

Он ушёл. Не побеждённый в бою. Просто... не понятый. И не принятый.

Артём выдохнул, и вместе с выдохом из него, кажется, вышло последнее напряжение. Теперь можно было просто ждать. Он перевёл взгляд на Веру. Она снова смотрела на него, и в её глазах он увидел то же понимание. Она тоже видела уход Кирилла. И тоже не чувствовала триумфа. Только усталое «ну, наконец-то».

С площади доносился нарастающий гул – но уже не паники, а организованной суеты. Завывали сирены скорых и полицейских машин, которые с трудом пробивались через перекрытые улицы. Слышались голоса через мегафоны: «Осторожно! Проходите! Пострадавших – сюда!». По краю площади, пробиваясь сквозь толпу, двигались люди в тёмной униформе с эмблемой ИИЖ на плечах – группы быстрого реагирования. Они расчищали путь медикам, оттесняли любопытных, оказывали первую помощь.

Артём видел, как один из таких отрядов, возглавляемый знакомой фигурой в потрёпанной шинели, двигается прямо к ним. Стас Воробьёв шёл впереди, его лицо было серым от усталости и копоти, но он шёл быстро, решительно, раздвигая людей. За ним семенила Любовь Петровна, закутанная в огромный платок, с огромной сумкой-аптечкой. И ещё пара техников с носилками.

Через пару минут они были рядом. Стас остановился над ними, окинул взглядом, и его лицо дрогнуло – то ли от облегчения, то ли от ужаса при виде того, во что они превратились.

– Боже правый... – пробормотал он, опускаясь на корточки рядом с Артёмом. – Живы? Оба?

– Пока... да, – прохрипел Артём.

Стас кивнул, быстро, по-деловому, но его глаза выдавали эмоции. – Не двигайтесь. Сейчас осмотрим.

Любовь Петровна уже возилась около Веры, её тонкие, быстрые пальцы проверяли пульс, заглядывали в зрачки, осторожно промокала кровь с лица. – Шок, перегрузка, множественные микроразрывы капилляров, вероятно, внутренние кровоизлияния... но жива, Станислав Иванович, жива. Сердце бьётся, дыхание есть. Надо срочно в стационар.

– И его тоже, – Стас указал на Артёма. – Грудь... что это?

Он осторожно отодрал обгоревшие лохмотья пальто. Под ними зиял ужасный ожог – чёрная, пузырящаяся кожа вокруг впадины, где когда-то был вшит «Осколок». Теперь там была лишь обугленная плоть и куски оплавленного, почерневшего материала. Техники ахнули. Стас сжал губы.

– Чёртов «Осколок»... Я же говорил... – он не закончил, махнул рукой. – Аккуратно на носилки. Оба. Быстро!

Артёма и Веру бережно, с невероятной осторожностью подняли и уложили на жёсткие алюминиевые носилки. Когда техники поднимали Веру, она слабо застонала, но не открыла глаза. Морфий, потревоженный, жалобно пискнул и забился, но не стал атаковать, просто плотнее прижался к её шее, как бы защищая. Любовь Петровна накрыла его краем одеяла.

– И это... существо... тоже с нами, – сказала она твёрдо. – Оно часть её. Не трогать.

Никто не спорил.

Их понесли через площадь. Артём, лежа на спине и глядя в небо, видел мелькающие огни, лица склонившихся над ним людей, слышал обрывки разговоров:

«...главные, те самые, что с колодцем...»

«...они всё остановили, видел...»

«...как живые остались?..»

Его несли мимо колодца. Чёрная вода в нём была неподвижна, как зеркало, отражая мигающие синие огни машин. Ничего не напоминало о том, что всего полчаса назад из него бил свет. Он был просто старым колодцем. Символом. И якорем.

Потом их погрузили в заднюю часть специально оборудованного фургона ИИЖ с красными крестами на бортах. Двери захлопнулись, отрезав внешний мир. Внутри пахло антисептиком, озоном и холодным металлом. Рядом на койке лежала Вера, её уже подключили к капельнице и мониторам, которые тихо пищали, показывая слабые, но стабильные жизненные показатели. Артёма уложили рядом, начали обрабатывать ожог. Боль от прикосновений была острой, но он почти не чувствовал её – тело онемело, сознание уплывало. Он видел, как Любовь Петровна сидит между ними, держа за руки обоих – его и Веру. Её ладони были тёплыми, сухими, и от них шёл странный, успокаивающий покой.

– Спите, милые, – шептала она, как будто убаюкивая детей. – Всё кончилось. Вы справились. Теперь ваша очередь отдыхать. Спите.

И Артём послушался. Его веки сомкнулись, и на этот раз он погрузился не в болезненное забытье, а в глубокий, целительный, чёрный сон без сновидений.

Очнулся он в белой, полутемной комнате. Сначала он не понял, где находится. Потом узнал знакомый запах – антисептик, лекарства, пыль – запах медицинского блока ИИЖ. Он лежал на узкой больничной койке, застеленной жёстким, но чистым бельём. Над ним горела тусклая лампа, затенённая абажуром. В руке была игла от капельницы, подключённая к пакету с прозрачной жидкостью. На груди – аккуратная, тугая повязка. Боль была, но приглушённая, далёкая, как будто её заглушили сильными анальгетиками.

Он повернул голову. В соседней койке, отделённой от него ширмой, которую сейчас отодвинули, лежала Вера. Она спала. Лицо её было бледным, но уже не таким мертвенно-белым. Синяки под глазами стали жёлто-зелёными, следы крови смыты. Дышала ровно. На её шее, под подбородком, устроился Морфий – он принял форму небольшого, мохнатого шарика и тоже, казалось, спал, его медное свечение было ровным и тёплым, как свет ночника. На тумбочке рядом лежал жетон Деда Михаила.

В комнате, кроме них, никого не было. Тишина была мирной, больничной. За окном – тёмное небо, но по оттенку Артём понял, что уже близко утро. Новогодняя ночь прошла. Наступило первое января.

Он лежал и просто смотрел в потолок, пытаясь осознать всё, что произошло. Память возвращалась обрывками, как кусочки разбитого зеркала. Паника на площади. Уродливые материализации. Решение нарушить протокол. Боль. Океан хаоса. И потом... собирание тихих желаний. Не «хочу», а «пусть будет». Не требование, а надежда. Не эгоистичный крик, а тихий, коллективный вздох.

Они нашли «основной тон» Хотейска. И он оказался не монолитным, не громким, не пафосным. Он был мозаичным. Состоял из миллионов мелких, простых, человеческих кусочков. «Пусть дети будут здоровы». «Чтобы работа была». «Чтобы помириться с тем, с кем поссорился». «Чтобы хватило денег на скромный подарок». «Чтобы в доме было тепло». «Чтобы кот выздоровел». «Чтобы весна пришла пораньше». «Чтобы было не так одиноко». «Чтобы просто всё было хорошо». Не идеально. Просто хорошо.

И этот «основной тон» они, точнее, он, Артём, используя весь аппарат ИИЖ, пропущенный через свою сгоревшую нервную систему, не стал гасить всплеск Кирилла. Глушить его. Уничтожать. Он сделал тоньше – наложил. Как накладывают одну звуковую волну на другую, вызывая интерференцию. Волна сырого, эгоистичного «ХОЧУ!» и волна тихого, коллективного «пусть будет...» встретились в Эфире. И погасили друг друга. Не взрывом, не катаклизмом. Взаимным уничтожением.

Машина Кирилла, рассчитанная на обработку мощных, целенаправленных желаний, захлебнулась этой простой, но бесконечно сложной мозаикой. Она пыталась её анализировать, разложить по полочкам, но не могла – потому что в ней не было единой логики, единого паттерна. Только человечность. Только жизнь. И эта жизнь оказалась слишком сложной, слишком «неформатированной» для его красивой, стройной, но бесчеловечной системы. Его монолит «по-моему» разбился о миллионы мелких, неидеальных, но настоящих «по-нашему».

Артём закрыл глаза. В голове не было мыслей. Только пустота и лёгкость. Они сделали это. Не силой. Не магией в привычном смысле. Они просто напомнили городу о себе. И город ответил.

Дверь в палату тихо открылась. Вошёл Стас Воробьёв. На нём был тот же жилет, но, кажется, он даже не раздевался и не спал. Глаза покраснели, лицо осунулось ещё больше. Он подошёл к койке Артёма, посмотрел на него, потом на Веру, потом снова на Артёма.

– Ну, – хрипло сказал он. – Поздравляю. Вы оба официально герои. И инвалиды, скорее всего. Но вначале герои.

Артём попытался улыбнуться, получилось криво. – Спасибо... начальник.

– Не за что, – Стас потёр переносицу. – Отчёт писать будешь сам. Я даже не представляю, как это всё оформлять. «Сотрудник Каменев А.Д., нарушив все мыслимые и немыслимые протоколы, подключил себя к сырому Эфиру и сознанию гражданки Поляковой, после чего они совместно провели ритуал коллективной самоидентификации, что привело к нейтрализации угрозы». Меня вышвырнут из Института с таким отчётом.

– Скажете... это было... частью протокола «Благодарение», – прошептал Артём.

Стас фыркнул. – Да, конечно. Пункт 14.7, подпункт «чёрт-те что». Ладно. Шутки в сторону. Как ты? Чувствуешь что-нибудь, кроме боли?

– Пустоту... – честно сказал Артём. – И... спокойствие.

– Это хорошо. Пустота заживёт. А спокойствие... его мало у кого есть. Цени. – Он помолчал. – Врачи говорят, ты чудом жив. «Осколок» спалил не только кожу, но и часть мышечной ткани, задел ребро. Нервные повреждения есть, но, кажется, обратимые. Будешь долго восстанавливаться. Она... – он кивнул на Веру, – у неё хуже. Микроинсульты, множественные кровоизлияния в мозг, психическая травма. Но она крепкая. Выкарабкается. Это существо её... как его... Морфий, что ли... он, кажется, её как-то стабилизировал. Не дал развалиться окончательно. Теперь он у неё не паразит, а... симбиот, что ли. В общем, тоже герой.

Артём кивнул. – А город? Кирилл?

– Город... в шоке, но живёт. Остаточные явления ещё есть – у кого-то галлюцинации, у кого-то панические атаки. Но материализации прекратились. Система ИИЖ работает в усиленном режиме, стабилизируем фон. «МЕЧТАтель» после вчерашнего чуть не взорвался, но Лёша его кое-как оживил. В общем, бардак, но управляемый. – Стас помолчал. – Кирилл... исчез. С балкона ушёл, и след простыл. На фабрике нашли его установку – оплавленную, мёртвую. Он сам растворился в воздухе. Но я не верю, что он сдался. Он просто отступил, чтобы перегруппироваться. Или чтобы придумать что-то новое. Такие, как он, не сдаются. Они просто меняют тактику.

– Он не поймёт... – тихо сказал Артём. – Никогда не поймёт, почему проиграл.

– И слава Богу, – отрезал Стас. – Если бы понял, было бы ещё страшнее. Ладно, отдыхай. Я зайду позже. И... – он снова запнулся, что для него было нехарактерно, – спасибо. Оба вы. Город... он вам должен. И я, пожалуй, тоже.

Он развернулся и вышел, оставив Артёма наедине с его мыслями.

Артём лежал и смотрел на потолок. Чувство выполненного долга было, но оно не радовало. Скорее, давало странное умиротворение. Они сделали то, что должны были. Больше ничего не требовалось.

Он снова повернул голову к Вере. И увидел, что она смотрит на него. Её зелёные глаза были ясными, хоть и уставшими.

– Слышал? – спросила она тихо, без предисловий.

– Да.

– Герои-инвалиды. Звучит... как название рок-группы.

Артём хмыкнул, и это причинило боль в груди, но приятную. – Да.

Она помолчала. – Я помню... всё. И тот хаос. И то, как мы собирали... эти тихие мысли. Они были такими... простыми. И такими сильными.

– Да.

– И знаешь что? – она перевела взгляд на потолок. – Я всё ещё не верю в магию. Но я верю... в это. В то, что когда много людей хотят одного и того же... даже если они сами не знают, как это сформулировать... это становится силой. Настоящей.

– Коллективное бессознательное, – сказал Артём. – Только без мистики. Простая физика. Пси-физика.

– Какая разница, как называть, – она слабо махнула рукой. – Это сработало.

– Сработало.

Они лежали молча, каждый в своих мыслях, но это молчание было комфортным. Общим. Как после долгой, трудной работы, когда можно просто молчать и знать, что другой человек понимает тебя без слов.

Потом Вера спросила: – Что теперь?

– Не знаю, – честно ответил Артём. – Лечиться. Восстанавливаться. Писать отчёты.

– Скучно.

– Да.

– А потом?

Артём задумался. – Потом... наверное, работать. Систему надо менять. То, что мы сделали... это не должно быть разовым героическим актом. Это должно стать... частью работы. Надо учиться слушать не только громкие «хочу», но и тихие «пусть будет». Находить баланс.

Вера повернула голову, смотря на него с интересом. – Ты серьёзно? После всего этого ты хочешь остаться в этой конторе и всё менять изнутри?

– А куда деваться? – Артём пожал плечами, и снова поморщился от боли. – Это моя работа. Только теперь... я, кажется, лучше понимаю, зачем она.

Она усмехнулась. – Ну что ж... пожалуй, я тоже кое-что поняла. Разоблачать бюрократию – это одно. А помогать ей стать... человечнее – это другое. Может, стоит попробовать.

Артём посмотрел на неё с удивлением. – Ты хочешь... работать в ИИЖ?

– Боги, нет! – она фыркнула. – Но... сотрудничать. Консультировать. Как эксперт по «тихим желаниям» и прочей человеческой мишуре. У меня же теперь уникальный опыт. И напарник.

Она сказала это так легко, так естественно, что Артём даже не сразу понял. Напарник. Он. Они. После всего.

– Согласен, – просто сказал он.

– Вот и договорились, – Вера закрыла глаза. – А сейчас я снова спать. Умираю.

– Спи. Утро уже скоро.

– С новым годом, Артём.

– С новым годом, Вера.

Она уже не ответила, погрузившись в сон. Артём лежал и смотрел в окно, где за плотными шторами угадывался первый, зимний, хмурый рассвет нового дня. Нового года. Новой эры, возможно.