Текст книги "Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ)"

Автор книги: Чулпан Тамга

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

– Чёрт! – Артём отпрыгнул, чувствуя, как по спине пробегает ледяной пот. Щупальце прошло по воздуху в сантиметре от его ноги, и даже на этом расстоянии он почувствовал леденящий холод и странное, тягучее желание перестать двигаться, перестать сопротивляться.

Вера, отступив к стене, нащупала в кармане свой баллончик. Но её рука замерла. Что он сделает против энергетической тени? Брызги слезоточивого газа зависнут в воздухе и испарятся, не достигнув цели. Она смотрела на приближающуюся угрозу с лицом, на котором гнев боролся с отчаянием.

И тут заговорил Морфий.

Голос его прозвучал не в голове Веры, а в самом воздухе, низко, вибрирующе, но на удивление внятно, перекрывая гул установки. В нём не было обычной язвительности, насмешки. Была усталая, древняя ясность, как у очень старого и очень уставшего существа, которое наконец-то вспомнило, кто оно.

«Не трогай его. Не двигайся. Это не часть машины. Это страж. Отражение намерения. Он реагирует только на прямое насилие или попытку переписать код. На агрессию. На страх он не ответит. Страх он... питает».

Артём и Вера замерли, буквально вжимаясь в стену. Щупальце, не встретив больше сопротивления, замедлило движение, заколебалось на месте, как пёс, потерявший след. Его зелёное свечение померкло, стало призрачным. Оно поводило из стороны to сторону своим безглазым концом, словно принюхиваясь, а затем начало медленно, нехотя втягиваться обратно в недра установки, растворяясь в тенях между деталями, как вода в песке. Зелёный свет на нитях померк, вернувшись к холодному серебристому свечению. Кристалл перестал звенеть. Тишина вернулась, но теперь она была другой – настороженной, выжидающей.

– Морфий? – тихо позвала Вера, дотрагиваясь до него дрожащими пальцами. Её фамильяр был горячим на ощупь, как раскалённый уголёк, и его форма наконец пошевелилась, вытягиваясь, становясь чуть более определённой – похожей на маленького, лохматого, совершенно невиданного зверька с двумя яркими, как угли, точками-глазами.

«Я здесь»

, – сказал он, и его голос всё ещё звучал необычно, глубже, звучнее.

«И я... вижу. Наконец-то вижу ясно. Сквозь шум. Он мешал, этот постоянный гул разочарования. А сейчас... сейчас тихо. И страшно ясно».

– Что ты видишь? – спросил Артём, не опуская планшета, хотя теперь это казалось бесполезным жестом.

Морфий повернул свои светящиеся точки-угольки к кристаллу. Его «взгляд» был пристальным, почти болезненным.

«Это не усилитель. Я ошибался. Все мы ошибались. Усилитель – это оболочка. Рамка, провода, эта мерзкая жидкость-элексир... это всего лишь инкубатор. Как ящик с подогревом для яйца рептилии. Сложная, изощрённая печь. А вот это...»

– он едва заметно кивнул в сторону пульсирующего сердца установки, -

«...это и есть яйцо. Зародыш. Но не чьего-то конкретного желания. Он собрал урожай. Он взял тысячи, десятки тысяч, может, миллионы обрывков. Самые громкие, самые настойчивые, самые неудовлетворённые «хочу» из тех, что годами копились вокруг Колодца, как ржавчина. Те, что ваш Институт отверг как «деструктивные» или «неподъёмные». Те, что люди сами закопали в глубине души, потому что боялись. Он их выкопал. Очистил от всего лишнего – от страха последствий, от заботы о других, от сомнений, от стыда. Отфильтровал до кристальной чистоты. Оставил только голую, первозданную волю. А потом... скрестил их. Связал в один пучок. Вырастил из этого генетического коктейля нечто новое. Идеальное, всеобъемлющее желание-паразит. Не желание чего-то. Желание ЖЕЛАТЬ. Максимально эффективно».

– Паразит? – переспросила Вера, и её голос сорвался. – Как... как ты?

Морфий на мгновение помолчал, и его форма дрогнула.

«Да. Как я. Но я – случайность. Неудачный выброс. А это – искусственное. Целенаправленное. Оно не может существовать само по себе, в вакууме. Ему нужен хозяин. Носитель. Система, которую можно перезаписать. И Левин выбрал идеального хозяина – сам Колодец. В момент пиковой нагрузки, в полночь, когда через него пройдёт больше всего искренних, эмоционально заряженных желаний, когда каналы будут открыты настежь... он выпустит этот кристалл... этот вирус в основной поток. И он приживётся. Он встроится в ядро. Он подменит собой естественный, древний, слегка сонный механизм исполнения. И тогда... тогда любое, даже самое крошечное желание, брошенное в Колодец, будет автоматически пропущено через этот фильтр. Через этот один-единственный, примитивный, как камень, принцип: «ХОЧУ, ЧТОБЫ ВСЁ БЫЛО ПО-МОЕМУ. СЕЙЧАС ЖЕ». Буквально. Без адаптации. Без компромиссов. Без ваших дурацких «а что, если». Администратор системы сменится. И новый администратор будет куда менее... снисходителен. Он будет исполнять букву, а не дух. И мир станет местом, где самое громкое «хочу» становится законом физики на пять минут. Пока его не перекричит следующее».

Артём слушал, и у него холодело внутри, будто в груди образовывалась ледяная пустота. Это было хуже, чем он думал. Гораздо, неизмеримо хуже. Левин не просто хотел устроить хаос одной безумной ночи, пиротехнический взрыв эгоизма. Он хотел изменить сам фундаментальный принцип работы магии в Хотейске. Сделать её не инструментом мечты (пусть и урезанной, безопасной), а оружием чистой, безудержной, конкурирующей воли. Последствия были немыслимы. Город превратился бы в арену миллиона пересекающихся, конфликтующих, взаимоисключающих реальностей, каждая из которых пыталась бы подавить другую по праву сильнейшего, самого отчаянного «хочу». Это был бы не апокалипсис огня и серы. Это был бы медленный, мучительный апокалипсис абсурда, где законы гравитации менялись бы по прихоти того, кто сильнее хочет улететь, а вода в кране могла бы превратиться в кровь или шампанское, в зависимости от того, чья истерика окажется искреннее.

– Надо его уничтожить, – сказал Артём, и в его голосе звучала уже не профессиональная необходимость, а животный, первобытный ужас перед этой безупречной безумностью. – Физически. Сейчас. Пока не поздно. Даже если взорвётся... даже если это убьёт нас. Лучше небольшой выброс сейчас, чем тотальное заражение через несколько часов.

«Попробуй»

, – безразлично, почти апатично сказал Морфий.

«Страж проснётся снова. И на этот раз он не остановится. Он не защищает устройство, Артём. Он защищает идею. А идею молотком не разобьёшь. Её можно только заменить другой идеей. Или переубедить. А ты готов спорить с алгоритмом?»

– Так что же делать? – в отчаянии спросила Вера, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. – Стоять и смотреть, как это чудовище созреет, как цыплёнок в инкубаторе? Ждать, пока оно вылупится и клюнет нам всем глаза?

«Есть другой способ»

, – медленно, с усилием проговорил Морфий, как будто слова давались ему с болью. Его светящиеся глазки пристально, не моргая, смотрели на кристалл, и в этом взгляде была странная смесь отвращения и... голода.

«Но он опасен. Невыразимо опасен. И требует того, чего у вас, возможно, нет. Или есть, но вы об этом не подозреваете, потому что это тихо».

– Чего? – одновременно, в унисон, спросили Артём и Вера.

«Желания. Равного по силе, но противоположного по природе. Не «хочу, чтобы всё было по-моему». А... «хочу, чтобы всё было... по-нашему». Коллективного. Не эгоистичного. Не для себя, а для всех. Не берущего, а дающего. Не кричащего, а... поющего. Такое желание, если бы его удалось сформулировать, материализовать, ввести в ту же систему... оно могло бы... перезаписать вирус. Не уничтожить, а вытеснить. Занять его место в ядре. Переопределить правила. Но для этого нужно, чтобы оно было искренним. Глубоким, как шахта. И чтобы его захотело много людей одновременно. Не по приказу. Не из страха. А добровольно. А это...»

– Морфий сделал паузу, и его форма сжалась, -

«...сложно. Люди разобщены. Они разучились хотеть вместе. Их научили хотеть против друг друга».

Артём молчал, переваривая слова. Мысль о коллективном, альтруистическом желании была красивой, поэтичной, но абсолютно нереалистичной с точки зрения инженера. Как собрать такое желание? Как его измерить? Как технически доставить его сюда, в самое сердце машины, минуя защиту, которая реагирует на агрессию? Это была задача не для протоколов, а для... чуда. А он разучился в них верить.

– Интересная теория, – раздался спокойный, бархатный, прекрасно модулированный голос из темноты за их спинами. – Наивная. Романтичная. Но, боюсь, неосуществимая на практике. Как и всё, что основано на вере в «общее благо».

Они обернулись, как по команде, сердце Артёма громко стукнуло о рёбра.

Кирилл Левин стоял в нескольких шагах от них, непринуждённо прислонившись к ржавому каркасу старого станка. На нём снова было то самое дорогое, безупречно сидящее пальто, на шее – лёгкий кашемировый шарф. Он выглядел отдохнувшим, свежим, почти беззаботным, как человек, вышедший на утреннюю прогулку. В руках он держал не оружие, а небольшой, изящный матовый термос из нержавеющей стали.

– Я почуял возню в системе, – сказал он, откручивая крышку термоса с лёгким, приятным шипением. Оттуда потянул густой пар и тонкий, сложный запах дорогого чая – с дымком, с ягодами. – Автоматика сообщила о повторной попытке несанкционированного доступа с того же сигнатурного ключа. Я подумал: «Кто же, если не мои любопытные, настойчивые гости?» И решил заглянуть. Признаться, не надеялся, что вы так быстро вернётесь. Выносливее, чем кажетесь на первый взгляд. Это похвально.

– Левин, – прошипел Артём, инстинктивно снова пытаясь активировать щит, но пряжка лишь жалобно щёлкнула – сгоревшая микросхема. Он почувствовал себя голым.

– О, не стоит суетиться, – Кирилл махнул свободной рукой, словно отмахиваясь от надоедливого насекомого. – Я повторюсь: я не для драки. Честно. Вы мне даже... симпатичны. Вас интересно наблюдать. Вы – наглядное, живое пособие по тому, почему моя работа так важна и необходима. – Он сделал небольшой глоток чая, поморщился от горячего, но улыбка не сошла с его лица. – Ваш фамильяр, кстати, умен. Почти всё угадал. Точность диагноза впечатляет. Только насчёт «противоположного желания»... он либо лукавит, либо заблуждается. Или просто слишком хочет в это верить.

Морфий на плече Веры съёжился, будто от удара, но не стал возражать. Он просто смотрел на Кирилла своими светящимися точками, и в его «взгляде» читалось что-то невыразимо сложное: ненависть, признание, тоска и какое-то древнее, глубинное понимание.

– Что вы хотите? – спросила Вера. Её голос дрожал, но она держалась прямо, смотрела ему в глаза, не опуская головы. – Похвастаться? Прочитать нам ещё одну лекцию о силе воли, пока ваше детище тут пульсирует?

– Поговорить, – искренне, почти тепло ответил Кирилл. Он сделал ещё один небольшой шаг вперёд, но не приближаясь опасно, сохраняя дистанцию. – Вы же пришли сюда изучать. Так изучайте. Я открыт для диалога. Спрашивайте. Я не скрываю своих целей. Напротив, я жажду, чтобы их наконец-то поняли. По-настоящему. Не как угрозу, а как... возможность.

– Мы поняли, – холодно, отчётливо сказал Артём, вставая между Верой и Левиным, хотя этот жест был чисто символическим. – Вы хотите уничтожить город, маскируя это под освобождение. Вы хотите заменить один вид несвободы – бюрократический – на другой, куда более страшный: анархию сильнейшего. Это не эволюция. Это регресс до состояния звериной твари.

– Уничтожить? – Кирилл поднял брови с искренним, почти детским удивлением. – О, нет, дорогой Артём. Позвольте мне называть вас так. Мы же почти коллеги. Я хочу его оживить. Вдохнуть в него жизнь. Сейчас ваш Хотейск – это спящий, уставший, апатичный организм. Он функционирует, но не живёт. Он дышит, но не чувствует. Он боится своих же желаний, как ребёнок боится темноты. Я хочу влить в него адреналин чистого, ничем не ограниченного хотения. Да, будет больно. Да, будет страшно. Будет шок. Но он проснётся. Откроет глаза. И каждый человек в нём станет художником своей реальности. Пусть на пять минут. Пусть ценой соседской картины. Но это будет ЕГО картина.

– Художником, который закрасит картину соседа только потому, что ему так захочется! Или потому, что его «хочу» окажется громче! – выкрикнула Вера, и в её голосе прорвалась вся накопленная ярость. – Вы предлагаете не искусство, а вандализм! Бойню талантов!

– Возможно, – легко, почти воздушно согласился Кирилл, как будто обсуждал погоду. – Но разве это не честнее? Не прозрачнее? Сейчас ваша система, ваш милый Институт, позволяет закрашивать чужие картины тихо, исподтишка, через эти ваши «корректировки», «адаптации» и «согласования с общественным благом». Вы делаете это, прикрываясь заботой и безопасностью. Я же предлагаю делать это открыто. В честной, прямой борьбе воль. Сильнейший получит то, что хочет. Слабый... – он слегка пожал плечами, – ну, слабый всегда проигрывает. Таков закон природы, закон вселенной. Вы же не отменяете гравитацию только потому, что кому-то больно падать?

– Мы строим перила, – сквозь стиснутые зубы, с холодной яростью проговорил Артём. – И лестницы. И лифты. И страховочные тросы. Чтобы падать было необязательно. Чтобы можно было подняться наверх и слабому, и сильному. Чтобы прогресс измерялся не силой крика, а умением ДОГОВОРИТЬСЯ и построить общий лифт!

– И тем самым вы делаете людей беспомощными! – в голосе Кирилла впервые, едва уловимо, прозвучали нотки настоящей, горячей страсти. Он поставил термос на ближайший ящик. – Они разучиваются карабкаться! Разучиваются ХОТЕТЬ так сильно, так безоглядно, чтобы преодолеть боль, страх, саму гравитацию! Вы выращиваете в теплицах поколение вежливых, удобных, предсказуемых конформистов, которые боятся даже помечтать по-крупному, потому что знают – их мечту «адаптируют» до неузнаваемости! Вы кастрируете сам дух!

– Мы защищаем их от последствий их же глупости, слепоты и сиюминутности! – парировал Артём, и его голос теперь звучал так же горячо. – Желание «хочу летать» у того, кто не умеет и не понимает аэродинамики, ведёт к падению с крыши и луже на асфальте. Желание «хочу, чтобы он меня полюбил» без взаимности – к насилию над свободной волей другого человека, к одержимости, к трагедии! Наша работа – не мечтать ЗА людей, а следить, чтобы их собственные, часто слепые мечты не убили их самих и не покалечили окружающих! Это не цензура! Это гигиена!

– И кто дал вам это право? – мягко, почти сочувственно спросил Кирилл. – Кто назначил вас, Артём Каменев, и вам подобных, верховными судьями над чужими мечтами? Кто вручил вам скальпель для ампутации «опасных» желаний? Ваша бюрократия? Ваши выборы? Ваши комиссии по этике? Вы прячетесь за красивыми словами «безопасность», «стабильность», «общественное благо», но по сути вы – самые опасные из цензоров. Потому что вы искренне уверены в своей правоте. Вы не злодеи. Вы – скучные, добросовестные санитары, которые готовы залепить гипсом здоровую ногу, лишь бы пациент не споткнулся.

Он снова взял термос, открутил крышку, выпил остатки чая, не спуская с них своего янтарного, не моргающего взгляда.

– Но хватит философии. Смотрите. Вот оно. – Он кивнул в сторону кристалла, и в его движении была почти отеческая гордость. – Квинтэссенция. Выжимка. Самый чистый продукт человеческого «хочу», какой только можно получить. Очищенная от ваших страхов, ваших «а что подумают», ваших сомнений. Она прекрасна, не правда ли? Прекрасна в своей мощи, своей простоте, своей... истинности. Завтра в полночь она соединится с Колодцем. И произойдёт не катастрофа. Произойдёт... пробуждение. Революция сознания. Люди увидят, на что они способны на самом деле, когда с них снимут ваши предохранители. И да, сначала будет хаос. Сумасшедший, ослепительный, ужасающий хаос. Но из хаоса, из этой кипящей творческой энергии, родится новый порядок. Не ваш, застывший, как бетон. А живой, динамичный, дышащий порядок сильных. Свободных. Настоящих. Тех, кто не боится желать.

– А слабые? – тихо, но очень чётко спросила Вера. В её глазах стояли слёзы – не от страха, а от ярости. – Старики, которые не могут крикнуть? Дети, которые ещё не научились? Инвалиды? Те, чьё «хочу» – просто чтобы их не били, чтобы было что поесть? Их новые «сильные» просто сотрут с лица земли, потому что их желание «жить в покое» тише, чем желание «забрать твой дом»?

Кирилл посмотрел на неё, и в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то похожее на неподдельное, глубокое сожаление. Как будто он ждал этого вопроса и жалел, что должен на него ответить.

– Эволюция безжалостна, мисс Полякова, – сказал он тихо. – Она не спрашивает разрешения. Она не считается с жертвами. Но она честна. Она не лжёт. В новом мире, который родится, у каждого будет шанс стать сильным. Найти в себе этот крик. Или... – он сделал паузу, – найти сильного покровителя. Заключить сделку. Предложить что-то взамен. Сейчас же у вас лишь иллюзия выбора. Иллюзия справедливости, за которой прячется тот же закон джунглей, только в галстуках и со степенями. Я предлагаю заменить иллюзию на суровую, но честную реальность. Реальность, где цена желания известна заранее.

Он помолчал, давая своим словам повиснуть в тяжёлом, напоённом озоном воздухе. Гул установки казался теперь похожим на тиканье гигантских, неумолимых часов. Обратного отсчёта до нуля.

– Вы можете попытаться остановить меня, – наконец сказал Кирилл, и в его голосе не было вызова, только констатация. – У вас есть... сколько там? Одиннадцать с небольшим часов? Вы можете бежать к вашему начальству, к Воробьёву, умолять его, доказывать, требовать отменить «Тихий час» и бросить все силы, всех ваших «быстрых реагиров» на штурм этой фабрики. Но, во-первых, они вам не поверят. Или сделают вид, что поверили, но отдадут приказ «действовать в рамках регламента», что означает «ничего не делать». А во-вторых... – он улыбнулся, и в этой улыбке, впервые за весь разговор, не было ни капли злобы, насмешки или высокомерия. Только холодная, каменная уверность в неизбежности. – Даже если вам чудом удастся разрушить эту конкретную установку, это ничего не изменит. Идея уже здесь. Она витает в воздухе. Она вписана в сам Эфир. Я – всего лишь первый проводник. Первая искра. Выключите меня – через месяц, через год найдётся другой. Более умный, более осторожный или, наоборот, более безрассудный. Потому что то, что я делаю... оно естественно. Оно соответствует самой природе магии, которую вы так старательно пытались приручить. Магия – это не безопасный инструмент. Это дикая сила. И я просто возвращаю её людям.

Он поправил шарф, взял пустой термос.

– Мой вам совет, как... ну, не скажу как друзьям. Как достойным, упрямым противникам. Не тратьте последние часы на борьбу с приливной волной. Не пытайтесь построить дамбу из песка. Лучше подготовьтесь. Примите новый мир. Или найдите в себе силы желать в нём так же громко, так же безоглядно и так же без стыда, как это буду делать другие. Ведь в конечном счёте, – он посмотрел на каждого из них по очереди, и его взгляд был тяжёлым, как гиря, – всё в этой вселенной сводится только к этому. Насколько сильно ты хочешь. И насколько готов за это заплатить. Всем. Всем, что у тебя есть.

Он кивнул им на прощание – короткий, почти вежливый кивок, – повернулся и медленно, неспеша зашагал прочь, его тень скользила по ржавым станкам. Через несколько шагов он растворился в чёрной щели между двумя огромными прессами, как призрак. Его шаги не были слышны.

Артём, Вера и Морфий остались стоять перед пульсирующим сердцем машины, в тишине, нарушаемой лишь её монотонным, всепроникающим гулом, который теперь казался насмешкой. Слова Левина висели в воздухе, тяжёлые, как свинцовые слитки. Они были безумны. Они были чудовищны, аморальны, античеловечны. Но в них, чёрт побери, была своя леденящая душу, безупречная внутренняя логика. Логика урагана, логика лесного пожара. И против этой логики все их аргументы о перилах и лифтах вдруг показались мелкими, бутафорскими.

– Он... он в это верит, – наконец прошептала Вера, обхватив себя руками, будто ей было холодно. – Искренне, до мозга костей верит, что делает благо. Что освобождает. Это самое страшное. Злодеи, которые знают, что они злодеи, – это одно. А фанатики, свято верящие в свою миссию...

– Это не делает его менее опасным, – сказал Артём. Но его голос звучал устало, опустошённо. Он опустил планшет. Бесполезный кусок пластика и стекла. Щит на ремне был мёртв. – Но он прав в одном. Даже если мы найдём динамит и взорвём это место в пыль... это не будет победой. Это будет отсрочка. Потому что он прав – идея уже здесь. В воздухе Хотейска. В этом всеобщем выгорании, в этой усталости от полумер. Он лишь дал ей форму.

«Значит, вы будете пытаться? Искать то самое «противоположное желание»?»

– спросил Морфий. Его голос снова стал тише, вернувшись к своему обычному, слегка сипловатому, саркастичному тону, но в нём теперь, на самом дне, чувствовалась какая-то новая, странная нота. Почти... надежда. Или вызов.

– У нас нет выбора, – ответил Артём. Он посмотрел на Веру, увидел в её глазах то же опустошение, ту же ярость и, глубже, упрямую, неистребимую искру того самого «докопаюсь до правды, даже если она меня убьёт». – Мы должны попытаться. Надо возвращаться. Говорить со Стасом. Со всеми, кто ещё готов слушать. С Дедом Михаилом. С Любовью Петровной в архиве. Надо попытаться сделать то, что кажется абсолютно невозможным. Найти в этом болоте что-то общее.

– Создать гимн из какофонии, – горько усмехнулась Вера. – Спеть хором, когда каждый орёт в своём ухе. Желание из миллионов разных, часто противоречащих друг другу «хочу». Звучит как красивая, дурацкая сказка. Такие не сбываются.

– Иногда, – неожиданно для себя самого, тихо сказал Артём, – только сказки и остаются, когда кончаются все протоколы, инструкции и рациональные планы. Когда логика приводит к пропасти. Может, пора попробовать иррациональное.

Он в последний раз взглянул на кристалл, на те чёрные, пульсирующие, живые нити внутри него – сгусток всех самых тёмных, самых эгоистичных, самых отчаянных желаний города, вывернутых наизнанку и скрученных в единый клубок ненависти к миру, который говорит «нет». А потом повернулся и пошёл к выходу, спиной к этому сиянию, чувствуя, как оно жжёт ему затылок.

За ним, внезапно, без раздумий, взяла его за руку Вера. Её пальцы были холодными, цепкими, и этот жест был абсолютно спонтанным и в то же время необходимым – как попытка удержаться друг за друга в быстро несущемся потоке.

Им предстояло самое сложное за все эти безумные дни. Не взламывать коды, не сражаться с энергетическими щупальцами, не убеждать начальство. Искать. Искать в уставшем, циничном, разобщённом, вечно недовольном городе то, во что уже почти никто не верил. Искать общее желание. Не для себя. Для всех. Для «нас».

А в глубине цеха, в сердце машины, тикали часы, отмеряя последние мгновения старого мира.

До Нового года оставалось одиннадцать часов.