Текст книги "Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ)"

Автор книги: Чулпан Тамга

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

В самом центре рамы, в самом плотном переплетении проводов и нитей, как паук в середине паутины, висел кристалл. Небольшой, размером с кулак, мутный, как обледеневшее грязное стекло. Но внутри него копошилось, переливалось, билось что-то тёмное. Не просто тень или дым. Это был сгусток каких-то ускользающих форм, мелькающих букв, обрывков лиц, вспышек цветов – всего и ничего одновременно. Он выглядел живым. И смертельно больным. И ненасытно голодным.

– Господи... – выдохнула Вера, прикрыв рот ладонью, чтобы не закричать. Её глаза были широко раскрыты, в них отражалось мерцающее уродство.

Артём стоял, не в силах оторвать глаз. Его мозг, привыкший к схемам, регламентам и чистым потокам данных, лихорадочно пытался проанализировать увиденное, разложить на компоненты, но они не складывались в рабочую модель, только в диагноз. Это был гибрид алхимической реторты и серверной стойки, собранной сумасшедшим. Примитивный усилитель, сращенный с приёмником и фильтром наоборот. Нити – проводники, тянущиеся к Эфиру? Антенны? Кристалл – резонатор? Накопитель? Или... раковая опухоль на теле реальности?

Он поднял сканер, не глядя. Показатели зашкаливали, стрелки бились об ограничители. Излучение было чудовищным, но... сфокусированным, целенаправленным. Оно не расползалось по цеху, как должно было бы по всем законам магической термодинамики, а концентрировалось в плотном, искажённом поле вокруг кристалла. Поле, в котором правила, судя по всему, диктовал не здравый смысл и не законы физики, а чистая, необузданная, инфантильная воля.

– Это... инкубатор, – тихо, беззвучно прошептала Вера. Она смотрела не на установку, а куда-то сквозь неё, и её глаза были остекленевшими, будто она видела не глазами, а чем-то другим. – Морфий... он говорит. Он говорит, что это инкубатор. Для желания.

Артём с трудом перевёл на неё взгляд. Её лицо было бледным, почти прозрачным в этом свете.

– Для какого желания?

– Не для одного, – её голос был монотонным, как будто она надиктовывала. – Для... идеи желания. Для самого понятия «хочу», лишённого всего. Контекста. Осторожности. Страха. Стыда. Чистого, всепоглощающего, первородного «ХОЧУ, ЧТОБЫ ВСЁ БЫЛО ПО-МОЕМУ, СЕЙЧАС ЖЕ». Он выращивает не исполнение, а... жажду. Абсолютную. И она будет заразительна.

Слова, сказанные шёпотом, повисли в ледяном, тяжёлом воздухе. Они звучали абсурдно, безумно. Но глядя на эту пульсирующую, больную конструкцию, в них нельзя было не поверить. Это была не магия в привычном понимании. Это было насилие над самой природой хотения.

«Он выращивает его. Как вирус в чашке Петри. Чтобы выпустить в Колодец. В момент, когда все захотят сильнее всего»

, – донёсся голос Морфия. Он звучал хрипло, с трудом, будто каждое слово вытягивали из него клещами, и это причиняло боль.

«И тогда... всё пойдёт по его сценарию. Без фильтров. Без правил. Только «хочу» и «получай». Цепная реакция. Ад из розовых пони, внезапных богатств и разорванных на части соседей, которые захотят одного и того же»

.

– Надо это уничтожить, – прошептал Артём, и его руки сами потянулись к планшету, к интерфейсу дистанционного отключения, к протоколам экстренного вмешательства. – Сейчас. Пока он не активировал это полностью. Пока есть шанс вызвать перегрузку...

– Не торопитесь, коллеги, – раздался спокойный, бархатный, почти ласковый голос из темноты за спиной.

Они оба вздрогнули, резко обернулись, ослеплённые собственным фонарём и светом установки.

Из тени между двумя ржавыми станками, будто материализовавшись из самой тьмы, вышел Кирилл Левин.

Он был одет не в своё дорогое, безупречное пальто, как в прошлый раз, а в практичный тёмный комбинезон, похожий на рабочую одежду сварщика или лаборанта, только сшитый из дорогой, матовой ткани. На руках – тонкие кожаные перчатки без пальцев. Лицо его, освещённое теперь мерцанием его же творения, казалось почти классически красивым, скульптурным, если бы не глаза. Глаза цвета холодного янтаря, в которых не было ни злобы, ни фанатичного безумия. Была лишь абсолютная, ледяная уверенность в своей правоте. И живое, почти научное любопытство к ним, как к интересным подопытным.

– Я рад, что вы приняли приглашение, – сказал он, делая несколько неторопливых шагов вперёд. Он не приближался угрожающе, не делал резких движений. Скорее, как хозяин роскошного, но опасного сада, встречающий незваных, но долгожданных гостей. – И особенно рад, что вы вдвоём. Я рассчитывал только на инженера Каменева, но присутствие журналистки Поляковой... это приятный бонус. Ваш фамильяр, кстати, уникальный экземпляр. Настоящая редкость – спонтанная кристаллизация разочарования. Живой памятник тому, что происходит, когда ИИЖ говорит «нет».

Морфий на шее Веры съёжился в крошечный, твёрдый, холодный шарик, словно пытаясь стать невидимым, раствориться. Он не шевелился и не издавал ни звука.

– Левин, – выдавил из себя Артём. Он инстинктивно встал чуть впереди Веры, блокируя её собой, хотя понимал всю условность этого жеста. Его рука медленно потянулась к пряжке ремня, палец нащупал шероховатую кнопку активации. – Ваша деятельность нарушает шесть статей Кодекса магической безопасности и представляет прямую угрозу стабильности городского эфирного поля. Вы должны немедленно прекратить...

– О, пожалуйста, не надо, – Кирилл махнул рукой, как отмахиваются от надоедливой, но безвредной мухи. – Мы прекрасно знаем, что ваш Кодекс – это фикция. Красивая обёртка для системы подавления. Оправдание для того, чтобы кастрировать человеческие мечты, подрезать им крылья ещё до взлёта. Вы же видите? – он мягким, почти любовным жестом кивнул в сторону пульсирующей установки. – Видите, на что способна настоящая, неогранённая магия, когда ей не мешают ваши фильтры и согласования?

– Это не магия! – выкрикнула Вера из-за спины Артёма. Её голос дрожал, но не от страха, а от ярости, чистой и горячей. – Это... уродство! Ты берёшь самое тёмное, самое эгоистичное, самое инфантильное, что есть в людях, и лелеешь это, как ребёнка! Ты не освобождаешь, ты заражаешь!

– Я беру самое искреннее, – поправил её Кирилл, и его голос оставался спокойным, лекторским, будто он объяснял простую истину упрямым студентам. – Страх, злость, тоска, жажда власти, жажда любви, боль одиночества – это и есть двигатель. Это чистое топливо. Ваш Институт учит людей подавлять это. Стыдиться. Приглушать. А я говорю: обнимите это. Признайте. Возьмите в полные руки. И тогда... – он широко, театрально раскинул руки, и тени от его фигуры, гигантские, искажённые, заплясали на стенах цеха, как демоны, – тогда вы станете творцами своей реальности. Богами. Пусть на мгновение. Пусть ценой хаоса вокруг. Но это будет ваш хаос. Ваше, а не навязанное свыше, творение.

– Ценой жизней и рассудка других? – холодно, отчётливо спросил Артём, отсекая эмоции. Его палец уже лежал на кнопке, готовый к нажатию. – Ценой того, что слепое, буквальное желание одного сломает жизнь десятку других? Как с Алёной? Как с теми, чьи искажённые портреты сегодня раздавали на площади, как конфетти из кошмара?

– Алёна? – Кирилл нахмурился, как бы с усилием вспоминая. – Ах, да, милая девушка с навязчивым поклонником. Она получила то, что хотела. Внимание. Полное, тотальное, безраздельное. А то, что она не подумала о последствиях, о цене... Разве это моя вина? Я всего лишь честный исполнитель. В отличие от вас. – Он посмотрел прямо на Артёма, и в его взгляде, таком спокойном, вспыхнул холодный, безжалостный огонь презрения. – Вы берёте чужую мечту, такую хрупкую, такую яркую, такую полную жизни, и пропускаете её через свои фильтры, свои протоколы, свои комитеты по этике. И на выходе получается серая, безопасная кашица, которую уже и желанием-то назвать нельзя. Вы не исполняете желания. Вы их хороните. По частям. И берёте плату за похороны.

Артём почувствовал, как у него закипает кровь где-то глубоко внутри, но холодный разум тут же заливал эту вспышку ледяной водой анализа. Эта спокойная, логичная манера, эти извращённые, но отточенные, как бритва, аргументы... Они били точно в цель. В ту самую точку сомнения, которая грызла его изнутри всё эти годы работы, каждую ночь, когда он подписывал отчёты об «успешной нейтрализации потенциально деструктивного запроса».

– Есть вещи, которые нельзя исполнять буквально, – сквозь зубы, с усилием проговорил он. – Есть ответственность перед другими. Есть этика. Есть реальность, у которой есть свои законы, и ломать их – значит ломать всё.

– Этику придумали слабые, чтобы ограничивать сильных, – улыбнулся Кирилл, и в его улыбке не было злобы, только сожаление. – Но мы отвлеклись. Вы пришли сюда не спорить о философии, верно? Вы пришли, чтобы остановить меня. Или... понять, как это сделать. Каков же ваш план, инженер Каменев? Отправить экстренное сообщение в ваш Институт? Попытаться дистанционно отключить моё детище через заднюю дверь в прошивке? – Он кивнул на планшет в руках Артёма. – Попробуйте. Мне искренне интересно, сработают ли ваши протоколы, ваши пароли, ваши чипы против того, что создано вне всяких протоколов, по законам чистой, недифференцированной воли.

Артём не стал отвечать. Он перевёл взгляд на планшет, нажал заранее подготовленную, замаскированную команду – попытку дистанционного взлома и вывода установки из строя через гипотетические уязвимости в её энергетической схеме, которые он рассчитал на основе данных со площади. Экран планшета мигнул, выдал строку:

«Попытка подключения... ОШИБКА. Несовместимый интерфейс. Требуется ручной ввод. Доступ запрещён на уровне ядра реальности»

.

– Как я и думал, – вздохнул Кирилл с наигранной, почти комедийной печалью. – Ваши инструменты не работают в парадигме чистой воли. Они созданы для управления, а не для созидания или... освобождения. Вам нужен... более прямой подход. Более человеческий.

Он сделал шаг вперёд. Артём инстинктивно отступил на полшага, толкая Веру назад, за спину. Его дыхание участилось.

– Не подходите! – его голос прозвучал резко, по-командирски, но с той самой трещиной, которую он боялся услышать.

– Или что? – Кирилл остановился, его брови поползли вверх с искренним интересом. – Вы примените своё служебное заклинание? Протокол «Умиротворение нарушителя», пункт 8-Г? Давайте, покажите. Мне интересно посмотреть, как выглядит бюрократическое насилие в чистом виде.

Артём замер. Он мог активировать щит. Мог попытаться применить одно из разрешённых обездвиживающих заклинаний – слабый импульс, сбивающий с толку нервную систему, вызывающий временную дезориентацию. Но для этого нужна была фокусировка, время на «проговаривание» ментальной директивы. И уверенность, что это сработает на том, чья собственная магия была столь же чужеродна и непредсказуема, как эта пульсирующая установка. Уверенности не было. Была только пустота и риск сделать первый шаг в пропасть открытого конфликта.

– Вы не сделаете этого, – мягко, почти сочувственно сказал Кирилл, словно читая его мысли по микродвижениям лица. – Потому что вы не уверены. Потому что ваша система, ваш фундамент дал трещину, и вы это знаете. Вы стоите на руинах своих догм, инженер Каменев. И перед вами – выбор. Присоединиться к новой реальности. Стать частью процесса освобождения. Или быть сметённым вместе со старым, прогнившим миром, которому вы так верно служили.

Он повернулся, глядя на свою пульсирующую машину с тем же выражением, с каким Артём иногда смотрел на отлаженный, идеально работающий алгоритм.

– Завтра, в полночь, когда миллионы «хочу», самые громкие и самые тихие, устремятся к Колодцу, я выпущу это, – он указал на кристалл изящным движением пальца в перчатке. – Вирус идеального, эгоистичного, детского желания. И он смешает все ваши фильтры, все ваши буферы, как ложка динамита в стакане воды. И тогда... тогда начнётся настоящая магия. Хаотичная, яркая, непредсказуемая, опасная. Живая. Вы можете попытаться остановить меня. Но у вас нет инструментов. Ваши ключи не подходят к этим замкам. Или... – он обернулся к ним снова, и в его улыбке было что-то почти жалостливое, как к безнадёжно больному, – вы можете уйти. Прямо сейчас. Пойти и сказать вашему начальству, что вы бессильны. Что «Тихий час» – единственный выход. Ведь по сути, это одно и то же, не так ли? Ваше тотальное отключение Колодца и моё его тотальное переполнение – две стороны одной медали. Оба варианта убивают веру в чудо. Просто я предлагаю более зрелищный, более честный финал. Банкет вместо тихого угасания в темноте.

Он замолчал, давая им переварить сказанное. В цехе было тихо, лишь слабое, ритмичное гудение установки, похожее на дыхание спящего дракона, и их собственное учащённое, неровное дыхание нарушали абсолютную тишину. Свет от кристалла отбрасывал на их лица мерцающие, нестабильные тени.

Вера первой вышла из ступора. Она выпрямилась, отодвинула руку Артёма, которая всё ещё загораживала её, и сделала шаг вперёд, став с ним на одну линию. Её лицо было бледным, как снег за окном, но голос, когда она заговорила, не дрожал. Он был низким, тихим, но настолько плотным и наполненным, что перерезал гул установки, как нож.

– Ты ошибаешься, – сказала она. – Ты глубоко, фундаментально ошибаешься. Ты думаешь, что люди – это мешки с кричащими «хочу». Что в глубине все хотят только брать. Только «по-моему». Но это не так. Есть вещи, которые люди хотят вместе. Тихие вещи. Чтобы дети не болели. Чтобы хватило на хлеб и на книгу. Чтобы любимый человек улыбнулся. Чтобы мир просто был, и в нём было место не только для тебя. Ты их не видишь, потому что они не кричат. Они не рвутся на волю, как звери. Они просто живут там, внутри. Как костяк. И они – сильнее. Сильнее твоего крикливого, ядовитого, одинокого «хочу». Потому что они держат мир, а твоё – только хочет его сожрать.

Кирилл смотрел на неё с искренним, неподдельным интересом, как учёный на редкий, почти вымерший экземпляр насекомого, демонстрирующее неожиданное поведение.

– Наивно, – произнёс он с лёгким удивлением. – И трогательно. По-своему, красиво. Но сила, мисс Полякова, не в тишине. Сила – в крике. В первобытном, неудержимом порыве, который ломает стены. Ваши «тихие желания» – это шёпоток в грохоте оркестра. Их не слышно. И не будет слышно, когда заиграет моя симфония.

– Тогда мы найдём способ сделать их громче, – сказал Артём. Он опустил планшет. Щит на его ремне был всё ещё не активирован. Он смотрел на Кирилла не со страхом и не с ненавистью, а с каким-то новым, странным чувством – смесью профессионального отвращения к браку в работе и... холодного, почти математического понимания. Мысли сложились в схему. – Вы показали нам свою слабость, Левин. Главную.

Кирилл нахмурился впервые за весь разговор. Его безупречная маска на мгновение дрогнула, обнажив любопытство и лёгкое раздражение.

– Мою слабость?

– Да, – Артём говорил теперь уверенно, как будто читал выводы по готовому отчёту. – Ваша установка... она несовершенна. Гениальна в своём уродстве, но несовершенна. Она работает на одном принципе – усилении, искажении, перекрикивании. Она не может создать ничего нового. Только перекричать всё остальное. И чтобы перекричать, ей нужен внешний, уже существующий источник – те самые желания других людей, которые вы так презираете. Вы паразит. Красивый, убедительный, харизматичный паразит, но паразит. И у паразитов есть один фатальный недостаток – они не могут жить без хозяина. Без этих самых людей, чьи «шёпотки» вы считаете ничтожными. Мы найдём способ лишить вас этого хозяина. Или... – он сделал паузу, глядя на кристалл, – превратить его кровь в противоядие. Ваш вирус работает на чистом эгоизме? Значит, ему нужна противоположная среда. Мы найдём, как её создать.

Он повернулся к Вере, кивнул в сторону выхода.

– Пошли. Мы всё увидели. Данные собраны.

Они медленно, не спуская глаз с Кирилла, стали отступать к выходу, пятясь, стараясь не поворачиваться спиной. Тот не двигался, не пытался их остановить. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на них с тем же научным любопытством, смешанным теперь с лёгкой, снисходительной улыбкой.

– У вас есть меньше суток, – напомнил он им на прощанье, его голос мягко донёсся в тяжёлом воздухе. – И ваш единственный шанс остановить меня – это то самое «отключение», в котором вы меня обвиняете. Отключить Колодец, чтобы я не мог его заразить. Ирония судьбы, не правда ли? Чтобы спасти чудо, вам придётся его убить. По-вашему.

Они не ответили. Вышли из круга мерцающего света установки, шагнули в густую, почти физическую темноту цеха и, наконец, вырвались наружу, в ледяную, чистую, обжигающую лёгкие ночь.

Только оказавшись за пределами забора, в относительной безопасности пустыря, они остановились, опёршись о холодные, шершавые кирпичи той же стены, и перевели дух. Дрожь, которую они сдерживали внутри, вырвалась наружу – руки у обоих тряслись, у Веры подрагивали колени. Она сползла по стене, присев на корточки, и опустила голову на колени.

– Чёрт, – выдохнула она, и её голос сорвался на хрип. – Чёрт, чёрт, чёрт. Всё хуже, чем я думала. В тысячу раз хуже.

– Да, – согласился Артём, прислонившись к стене. Он чувствовал, как его колотится сердце, отдаваясь глухой болью в висках. В горле стоял ком. – Но мы получили данные. Мы видели. Мы поняли принцип. Это... это уже что-то.

– Видели чудовище, – прошептала Вера, не поднимая головы. Она дотронулась до Морфия. Тот всё ещё был сжат в твёрдый, холодный, безжизненный комок, как камень. – И он... он его узнал. Я чувствовала. Сквозь весь этот страх, сквозь оцепенение... Морфий... он его знает.

Артём посмотрел на неё, на её согнутую, уязвимую спину, на пальцы, судорожно сжимающие комок тьмы на её шее.

– Что ты имеешь в виду? Что значит «знает»?

– Я не знаю, – она затрясла головой, не поднимая её, и в её голосе блеснули слёзы – не тихие, а яростные, от бессилия и страха. – Но когда Левин смотрел на нас, когда он говорил... Морфий... он не просто боялся. Он... тосковал. Как будто видел что-то до боли знакомое. Что-то родное и ужасное одновременно. Как... как свою обратную сторону. И это страшнее всего. Страшнее этой его дурацкой машины.

Они стояли в темноте, под холодными, безучастными звёздами, едва видными сквозь дымку городского света, а сзади, в чреве старой фабрики, пульсировало чудовище, вынашивающее конец их мира, тихого и абсурдного. И в тишине, казалось, было слышно, как тикают часы. Незримо, неумолимо.

До Нового года – меньше суток.

ГЛАВА 12: СЕРДЦЕ МАШИНЫ

1.

Вернуться на фабрику «Большевичка» после всего было актом либо безрассудной храбрости, либо полного отчаяния. Артём склонялся ко второму.

Решение пришло глубокой ночью, когда он в своём кабинете бился над анализом данных, собранных во время первого визита. Запись с аудиодатчиков, показания сканера, его собственные зарисовки установки – всё это складывалось в жутковатую, но всё ещё неполную картину. Однако на спектрограмме Артём заметил тревожный тренд: энергетическая сигнатура установки росла не линейно, а по экспоненте. Как будто внутри кристалла шла цепная реакция. Если так продолжится, к полуночи он достигнет критической массы – и тогда уже не важно, выпустит его Левин в Колодец или нет; он взорвётся сам, выплеснув весь этот концентрированный эгоизм в эфир Хотейска. Нужно было действовать сейчас.

Вера, которую он нашёл спящей на потёртом диванчике в комнате для совещаний, отнеслась к идее безо всякого энтузиазма.

– Ты сбрендил окончательно? – она протёрла глаза, глядя на него сквозь дремотную мглу. – Мы только чудом оттуда унесли ноги! Он же нас просто так не отпустит во второй раз!

– Он нас и в первый раз отпустил, – напомнил Артём, ставя перед ней бумажный стаканчик со свежим, отвратительно крепким кофе из автомата. – Он хочет диалога. Или зрителей для своего триумфа. Сейчас, ночью, он, скорее всего, не там. Ему нужно следить за подготовкой к главному событию, координировать... что бы он там ни координировал. Это наш шанс изучить установку в деталях. Без его давления. Наши данные показывают нестабильный рост. Мы должны понять, есть ли у этой штуки аварийный стоп или она сама себя уничтожит, унося с собой полгорода.

– Шанс попасть в новую, улучшенную ловушку, – проворчала Вера, но кофе всё же взяла. Она сделала глоток, поморщилась. – Ладно. Допустим. Но зачем? Ты же сказал, дистанционно её не взломать. Интерфейс несовместимый.

– Да. Но чтобы найти совместимый, нужно понять, как она устроена изнутри. Нужны детали. Схемы подключения. Тип резонанса кристалла. Возможно, там есть физический предохранитель, блок питания... что-то, что можно вывести из строя старым добрым способом. Без магии, – он постучал пальцем по своему планшету. – У меня есть компактный спектрометр и сканер глубокого поля. Если мы сможем подобраться достаточно близко, не активируя защиту...

– «Если», – повторила Вера с убийственной интонацией. Но она уже вставала, поправляя помятую куртку. Морфий, дремавший у неё на коленях в форме тёмного, бесформенного клубка, с неохотой потянулся и пополз к её плечу. – Ладно, пошли. Но если там будет хоть намёк на присутствие этого красавчика – мы разворачиваемся и несёмся отсюда со скоростью звука. Договорились?

– Договорились, – кивнул Артём, хотя слово «договор» теперь казалось ему хрупким, как лёд на луже. Любое соглашение с Верой было временным перемирием в войне их мировоззрений.

В этот раз они ехали на служебной машине ИИЖ – невзрачной «Ладе» серого цвета, которая пахла старыми сигаретами и тоской. Дорога ночным городом была сюрреалистичным опытом. Огни гирлянд мигали в пустых улицах, в окнах домов горели синие экраны телевизоров, и весь Хотейск, казалось, затаил дыхание в ожидании праздника, который мог не наступить. Или наступить в таком виде, о котором никто не мечтал. Артём смотрел на проплывающие мимо витрины, украшенные дешёвым блеском, и думал о том, сколько за этим стеклянным фасадом скрывается мелких, несбывшихся «хочу» – желаний на скидку, на внимание кассирши, на то, чтобы ребёнок не капризничал. Бытовой магии, которую его отдел даже не считал за магию, а просто «фоновым эмоциональным шумом». Именно из этого шума, как из болотного газа, Левин, видимо, и выгонял своё адское зелье.

На подходе к промзоне Артём заглушил двигатель, и они последние несколько сот метров прошли пешком, в гробовой тишине, нарушаемой лишь хрустом их собственных шагов по насту. Ночь была ясной, морозной, звёзды сияли ледяными иглами, будто кто-то проткнул чёрный бархат неба. Фабрика в их свете казалась ещё более мрачной и огромной, тень от её трубы ложилась на снег длинным, искажённым пальцем.

– Никаких огней, – прошептала Вера, останавливаясь у того же пролома в заборе. Её дыхание вырывалось густым облаком. – Тишина. Меня это пугает больше, чем в прошлый раз. Тогда была хоть какая-то надежда на неожиданность. Теперь мы знаем, что там.

– Сканер показывает ту же активность. Но она стабильна. Никаких всплесков, характерных для присутствия человека, – отозвался Артём, проверяя прибор, стараясь заглушить собственный нарастающий трепет холодом данных. – Похоже, он и правда ушёл. Энергетический профиль совпадает с автономным режимом. Как у спящего, но живого существа.

Они проскользнули внутрь, двигаясь уже по знакомому маршруту, но теперь каждый шаг отдавался в сознании эхом прошлого визита. Темнота цеха № 4 на этот раз не казалась такой враждебной. Она была пустой. Безжизненной. Но в этой безжизненности таилось что-то хуже враждебности – равнодушие огромного, спящего механизма, который даже не считал их угрозой. Луч фонарика Артёма выхватил из мрака те же груды хлама, те же тени, застывшие в немом крике. И вдали – всё то же мерцающее, холодное сияние, биение сердца в теле тьмы.

Установка работала. Она пульсировала тем же неспешным, гипнотизирующим ритмом, который теперь казался не просто странным, а неестественно регулярным, как пульс робота. Серебристые нити от неё к стенам и потолку светились чуть ярче, чем днём, будто впитывая энергию самой ночи, холод и тишину. А в центре рамы, в паутине проводов, кристалл...

Кристалл изменился.

Днём он был мутным, с тёмными вкраплениями, похожими на гниль. Сейчас он просветлел, стал почти прозрачным, как лёд на глубине. И внутри него отчётливо виднелись те самые «нити» – но не металлические. Они были похожи на чёрные, тонкие корни или трещины, которые медленно, но верно пульсировали, разрастаясь от центра к краям, как паутина в стеклянном шаре. С каждой пульсацией от кристалла исходила слабая, почти неосязаемая дрожь – не звуковая, а какая-то иная, от которой закладывало уши, слезились глаза и начинали ныть старые шрамы на душе. Это была вибрация чистого, ничем не сдерживаемого хотения.

– Боже... – прошептала Вера, замирая на месте. – Он... он растёт. И он стал... чище.

– Чище? – переспросил Артём, не отрывая глаз от прибора.

– Да. Раньше там было что-то мутное, грязное. А сейчас... он похож на идеальный, отполированный алмаз. Только алмаз изо льда и чёрных трещин. Он стал сильнее.

Артём молча кивнул и включил спектрометр и сканер. Приборы зажужжали, собирая данные, их звук казался кощунственно громким в этой тишине. Он сам подошёл ближе, стараясь не задеть ни одну из тех серебристых нитей, которые теперь, при ближайшем рассмотрении, оказались не сплошными, а состояли из мириад микроскопических светящихся точек, словно цифровой дождь, застывший в воздухе. Вблизи установка выглядела ещё более кошмарной. Это был не просто хлам, собранный в кучу отчаяньем и безумием. В нём была своя, извращённая, но безупречная логика. Медные трубки были расположены в точном, хотя и незнакомом Артёму, геометрическом порядке, напоминающем фрактал или схему нейронной сети. Колбы с тёмной, густой жидкостью соединялись системой стеклянных капилляров, по которым жидкость медленно перетекала, куда-то вглубь конструкции, к основанию рамы, где, судя по всему, находился первичный кристалл-затравка. Светодиоды мигали не хаотично, а в сложной, завораживающей последовательности, напоминающей... двоичный код. Очень старый, очень примитивный, но код. Артём пригляделся и с холодным ужасом узнал в мелькании точек и пауз шифр Бодо – один из первых телеграфных кодов. Машина Левина говорила на языке позапрошлого века.

– Это... это не просто усилитель, – пробормотал Артём, лихорадочно фотографируя всё подряд. – Это схема. Цепь. Собранная по принципам, которые... которые не должны работать вместе. Алхимические символы вытравлены прямо на печатных платах от советских ЭВМ. Провода из чистой, бескислородной меди впаяны в разъёмы от древних серверов. Это... технологический некромант, воскресивший древнюю магию на костях современного железа. Он не создал новое. Он скрестил два трупа и заставил их двигаться.

– Всё ещё думаешь, что можно найти предохранитель? – иронично спросила Вера, но сама не отрывала глаз от кристалла. Её лицо в его холодном свете казалось восковым, неживым. Морфий на её плече не шевелился, но его бесформенные контуры странно вибрировали в такт пульсациям, будто он был настроен на ту же частоту, что и это чудовище, и это резонанс причинял ему боль.

Артём не ответил. Он закончил сканирование и достал планшет, подключаясь к нему через компактный передатчик. На экране поплыли строки данных – температурные показатели, энергетический выход, частотные характеристики. Всё это было аномально, всё кричало о нестабильности и чудовищной мощности, но... никаких явных точек отказа. Ни одного слабого места, которое можно было бы атаковать физически. Разве что разбить молотком. Но что это даст? Взорвётся ли кристалл, как перегретый аккумулятор? Высвободит ли накопленное в виде импульса, который выжжет психику всему городу? Это было как пытаться обезвредить бомбу, не зная, где у неё детонатор, и с подозрением, что детонатор – это ты сам.

– Попробую снова протокол удалённого доступа, – тихо сказал он, больше для самоуспокоения. – Я немного модифицировал запрос, добавил эмуляцию аналогового сигнала, подобрал частоту, близкую к фоновому шуму Эфира. Если он использует какую-то гибридную систему управления, есть шанс...

Он запустил программу. На планшете появилось окно с попыткой рукопожатия с устройством. Секунда. Две. Пять... Экран мигал, симулируя поиск связи. Артём чувствовал, как у него холодеют кончики пальцев. Тишина вокруг казалась звенящей.

И вдруг – ответ.

«Попытка подключения... ОШИБКА. Обнаружена защита уровня 9. Автоматическое отклонение. Источник: ВНЕШНИЙ РЕГУЛЯТОР».

– Внешний регулятор? – нахмурился Артём, оторвав взгляд от экрана. – Что это... Центральный узел где-то ещё? Или...

И тут установка вздохнула.

Не метафорически. Весь воздух в радиусе десяти метров дрогнул, стал плотным и вязким. Серебристые нити напряглись, как струны, и засветились ярким, ядовито-зелёным светом, цветом яда и гниющей люминесценции. Из колб с жидкостью пошли пузыри, и жидкость внутри закипела, хотя по сканеру её температура была ниже нуля. А кристалл... кристалл издал звук. Тихий, высокий, чистый, как звон хрустального бокала, но в нём была такая концентрация... чего-то чужого, что у Артёма и Веры одновременно закружилась голова и затошнило. Это был звук не из этого мира. Звук идеальной, ледяной пустоты, которая хочет быть заполненной.

– Что ты сделал? – шикнула Вера, хватая его за рукав так, что её ногти впились в ткань даже через куртку.

– Ничего! Я только попытался подключиться! Это... это автоматическая система иммунного ответа! Она идентифицировала попытку взлома как вирус! – выпалил Артём, отшатываясь.

Из глубины конструкции, откуда-то из-под груды плат и проводов, из самой тени между ржавыми трубами, выползло... нечто. Не механическое. Не живое. Нечто вроде тени, но состоящей из того же мерцающего, зелёного света, что и нити, словно сгусток оцифрованных проклятий, вырвавшийся на свободу. Оно не имело постоянной формы – оно струилось, как дым, но дым, обладающий ужасающей плотностью и намерением. Через секунду оно приняло форму длинного, гибкого, многовекторного щупальца и медленно, неотвратимо поползло по полу в их сторону, оставляя за собой на бетоне тонкий, обгорелый, дымящийся след. Запах озона сменился запахом гари и... корицы. Абсурдный, сладковатый ужас.

– Отходи! – крикнул Артём, толкая Веру назад, к стене.

Щупальце двинулось быстрее, не изгибаясь, а словно вырастая из пола в нужном направлении. Оно не издавало звуков, но воздух вокруг него дребезжал. Артём судорожно нажал на пряжку ремня. Слабый голубоватый купол силового поля вспыхнул вокруг него на мгновение, создавая теплое, знакомое ощущение защиты. Но когда щупальце коснулось его – не с силой, а легко, как перо, – поле затрещало, покрылось паутиной ярких трещин и погасло, словно его и не было, словно это была картонная декорация. В ушах Артёма прозвучал короткий, высокий пик – звук сгоревшей микросхемы в пряжке.