Текст книги "Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ)"

Автор книги: Чулпан Тамга

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

Планшет в его руках завибрировал, издав короткий, специфический для служебных сообщений звук. Пришло новое уведомление, но уже не от общей системы ИИЖ, а от личного, зашифрованного приложения, связанного с прямым каналом Стаса. Сообщение было коротким, без эмоций, как выстрел: «Возвращайтесь. «Тихий час» утверждён руководством. Приказ подписан. Начало подготовки к отключению – 18:00 сегодня. Время отключения Колодца – 23:30. У вас есть меньше суток на то, чтобы найти и представить реальную альтернативу. Если можете.»

Артём молча показал экран Вере. Она наклонилась, прочла, и её лицо исказила сложная гримаса, в которой было и отвращение к глупости начальства, и злорадство «я же говорила», и что-то похожее на свинцовую решимость. Решимость человека, который понимает, что надеяться больше не на кого.

– Ну что, ходячий регламент? – она выдохнула, и густое облако пара от её дыхания смешалось с морозной дымкой и странным сладковатым запахом аномалий. – Будешь готовить красивый отчёт об успешном выполнении приказа о полевой оценке? Или у тебя в этих самых кипах регламентов и инструкций есть тайный, засекреченный пункт «действия сотрудника в случае, если начальство ведёт себя как стадо паникующих идиотов»?

У Артёма не было такого пункта. Было только чувство ледяной, всесокрушающей тяжести на душе, как будто на него надели бетонный плащ. И было чёткое, кристальное, почти болезненное понимание: они проигрывают. Левин одним своим тестовым, «шумовым» запуском вынудил всю громоздкую, неповоротливую махину ИИЖ перейти к панической, самоубийственной обороне. И эта оборона, этот «Тихий час», играла Левину прямо на руку, была частью его сценария. Они собирались сами выключить свет в тот момент, когда он планировал зажечь свой, адский фейерверк.

– Нет, – тихо, но очень чётко сказал он. Слово вырвалось само, прежде чем он успел его обдумать. – Такого пункта нет.

– Тогда что есть? – спросила Вера. В её глазах, прищуренных от снега и напряжения, читался тот же вопрос, что клокотал, шипел и требовал выхода у него внутри. – Что есть у тебя, Артём Каменев, инженер третьего разряда, кроме верности инструкциям, которые сейчас ведут к провалу?

Артём судорожно сглотнул. Морозный воздух обжёг горло, как спирт. Он зажмурился на секунду, отсекая хаос площади, крики детей, мигание гирлянд. Внутри, в темноте за веками, пронеслись строки регламентов, статьи устава, схемы подключения, графики резонансов... И среди этого – тёплый металл трамвайного жетона в кармане. И голос Деда Михаила: «Напомнить льду, что он тёплый».

– Есть, – начал он, заставив себя говорить медленно, выстраивая фразы как кирпичики стены, – протокол действий в нештатной ситуации, созданной внешним враждебным агентом с целью дискредитации или выведения из строя системы. Глава 14, раздел «Г». – Он открыл глаза. – Первый этап – идентификация агента и его методов воздействия. Второй – анализ эксплуатируемых уязвимостей системы. Третий – разработка и применение контрмер, направленных не на сокрытие уязвимостей, а на их устранение или использование против самого агента.

Он замолчал, переводя дух. Его голос звучал казённо, глупо, как зачитанная по бумажке речь, но эти слова были каркасом, скелетом, на который можно было нарастить плоть настоящего плана. Вера смотрела на него, не моргая, будто пытаясь прочесть между строк.

– Мы прошли первый этап, – продолжал он, уже увереннее. – Агент – Кирилл Левин. Его метод – прямое, грубое, широкополосное воздействие на Эфир Намерений через канал Колодца, создание «шума» для маскировки и подготовки основной атаки. Второй этап... уязвимость, которую он использует, – в самой основе нашей работы. Мы фильтруем, ограничиваем, адаптируем желания, чтобы они не вредили тому, кто загадал, и окружающим. Он использует сам факт этой фильтрации, этой «заботы», против нас. Он показывает – смотрите, без ваших фильтров желания сбываются «ярче», «полнее», «честнее». Даже если это ведёт к хаосу, к уродливым материализациям, к нарушению приватности. Люди видят ледяной замок и не думают, что он может рухнуть. Они думают: «Вот это да! Чудо! Сбылось!» Он играет на нашей ответственности, превращая её в слабость.

– То есть наша главная уязвимость – это наша совесть, – резюмировала Вера. Её губы тронула кривая, безрадостная усмешка. – Поэтично. И чертовски иронично.

– Контрмеры... – Артём снова зажмурился, пытаясь выцепить мысль из хаоса паники, усталости и леденящего ветра. – Мы не можем просто заблокировать его сигнал. Его «шум» уже здесь, в Эфире, он уже смешался с нормальным фоном. Надо... надо его не заглушить, а пересилить. Дать свой, более сильный, более чёткий, более... фундаментальный сигнал. Такой, который заставит сам Эфир резонировать с нами, а не с ним. Создать не подавление, а приоритет.

– Желание против желания? – Вера подняла бровь, её скепсис вернулся. – Ты предлагаешь устроить магическую дуэль на площади? Броситься к колодцу и начать орать в него «Хочу, чтобы всё было хорошо!»? Думаешь, это сработает?

– Нет, – Артём открыл глаза. И в них, за стёклами заиндевевших очков, появился странный, не свойственный ему обычно огонёк. Не вдохновения, нет. Огонёк азарта расчётливого игрока, который увидел в безнадёжной, проигранной партии один-единственный, очень сложный, но возможный ход. Огонёк того, кто превратил катастрофу в головоломку. – Одно желание, даже самое сильное, самое искреннее, он перекроет своим бесконечным потоком мусора. Надо... надо использовать сам принцип его атаки против него. Он создаёт хаотичный шум из миллионов мелких, чужих, неотфильтрованных «хочу». А мы... мы можем создать не шум. Мы можем создать гимн.

Вера молчала несколько секунд, переваривая сказанное. Снег падал ей на плечи, на капюшон. Морфий тихо шипел, но уже не в насмешку, а с любопытством. Потом она медленно, очень медленно кивнула.

– Гимн. Из чего? Из таких же обрывков? Из миллиона «хочу мира, здоровья и счастья», которые размазаны по городу и ничего не весят?

– Из того, что уже есть, – Артём резко повернулся и пошёл прочь от площади, не к выходу на улицу, а обратно, к зданию ИИЖ, но уже не с походкой обречённого, а быстрым, решительным, почти неистовым шагом человека, у которого вот-вот закончится время, но который наконец-то увидел дорогу. – Из настоящих, неиспорченных, неискажённых желаний самого Хотейска. Не тех, что он подсовывает через свою помеху. А тех, что живут здесь всегда. Тихих. Упрямых. Повседневных. Человечных. Тех, что «греют лёд», как говорил Дед Михаил. Надо их найти, выделить из общего фона, усилить, сфокусировать и... направить обратно в Колодец. Не как просьбу, а как утверждение. В момент его пиковой активности, в новогоднюю ночь. Чтобы они стали не помехой для его «шума», а... фундаментом, на который этот шум будет ложиться и рассыпаться. Чтобы эфирный «лёд» не стал хрупким от его «мороза», а остался тёплым и эластичным изнутри.

– Ты сейчас говоришь почти как фанатик, – заметила Вера, поспешая за ним по скользкому снегу. Но в её голосе, к её собственному удивлению, не было осуждения или насмешки. Был интерес. И вызов. – Почти как он. Только с другим знаком.

– Нет, – Артём обернулся на ходу, и на его обветренном, усталом лице мелькнуло что-то вроде улыбки. Безрадостной, уставшей, вымученной, но – улыбки. Разница, Полякова, фундаментальная. Он хочет взорвать систему, чтобы на её месте расцвёл дикий, неуправляемый, опасный сад. А я... – он сделал паузу, подбирая слова, – я хочу починить систему. Починить её так, чтобы в этом саду, среди всех этих странных, ярких, иногда колючих цветов, можно было жить. Не боясь, что тебя съедят, ужалят или просто задавят буйной порослью. Чтобы был не только сад, но и тропинки. И скамейки. И чтобы на этих скамейках могли сидеть люди и просто... радоваться, что сад есть. Разница, как говорится, принципиальная.

Они шли по заснеженным, постепенно оживающим к вечеру улицам, оставляя за спиной постепенно оседающий, тающий ледяной замок и людей, которые с растущим удивлением и тревогой обнаруживали в своих карманах воспоминания незнакомцев. У них было меньше суток. Меньше суток на то, чтобы найти гимн в общем шуме, порядок в надвигающемся хаосе, и чудо – не в нарушении законов, а в самой их глубинной, скучной, бюрократической сути.

А где-то на заснеженной, заброшенной окраине города, в громадных, тёмных, как чрево, цехах бывшей фабрики «Большевичка», Кирилл Левин, склонившись над приборами собственной конструкции, наблюдал за показаниями на множестве экранов, и его губы растянулись в широкой, холодной, абсолютно искренней улыбке. Первый этап прошёл идеально, даже лучше, чем он рассчитывал. Система замигала, захрипела, забулькала, как разбитая, умирающая лампочка. Они заметались. Они уже готовятся к паническому отступлению под названием «Тихий час». Совершенно предсказуемо. Оставалось только дождаться ночи. Той самой, долгой, тёмной, звёздной ночи. И тогда, ровно в нужный момент, он впрыснет в умирающее, обездвиженное сердце города не просто шум, а чистый, концентрированный, выверенный до герца КРИК. Крик миллиона освобождённых, лишённых страха, сомнений и этой дурацкой, удушающей, лицемерной заботы о последствиях «ХОЧУ».

Новый год, думал он, глядя на схему своего устройства, тикающую, как часы, действительно обещал быть по-настоящему волшебным. Таким, каким он и должен быть – безо всяких «но» и «если».

ГЛАВА 11: ИГРА В КОШКИ-МЫШКИ

1.

Сообщение пришло в восемнадцать ноль-ноль, когда Артём пытался заставить «МЕЧТАтеля» отфильтровать из общего потока хоть что-то, напоминающее «неиспорченные, человечные желания». Суперкомпьютер, слегка оправившись от утреннего чиха, выдавал на этот запрос либо полную абракадабру, либо цитаты из городского устава о благоустройстве – пункт 14 о запрете вывешивания бельевых верёвок между домами.

На личный, незашифрованный мессенджер в его служебном планшете упало уведомление с незнакомого номера. Ни текста, ни подписи. Только геометка – знакомые по вчерашним поискам координаты промзоны, район бывшей фабрики «Большевичка». И время:

22:00

.

Артём замер, рассматривая эти цифры. Они горели на экране с бесстрастной простотой будильника. За окном уже стемнело, фонари зажгли свой неровный, жёлтый свет, безнадёжно проигрывая войну синеве зимнего вечера. До назначенного времени – четыре часа. Он мысленно набросал блок-схему возможных действий, но каждый вариант ветвился в тупик или помечался красным флажком «неприемлемый риск».

Он не стал звать Веру, кричать Стасу или поднимать тревогу. Он просто переслал скриншот на её номер (частный, не служебный, она дала его на прошлой неделе со словами «только для рабочих сообщений, спам пришлёшь – убью») и написал:

«Кабинет. Сейчас»

.

Она появилась через пять минут, неся с собой запах холода и свежемолотого кофе – видимо, снова была у «Старой Мельницы». На её лице читалась та же напряжённая усталость, что и у него, только у неё она выражалась в резкой собранности каждого мускула, будто её стянули невидимой проволокой.

– Что, твой электронный друг нашёл гимн? – спросила она, плюхаясь на стул у его стола. Морфий, принявший сегодня форму угольно-чёрного, лохматого наушника на её плече, лишь слабо блеснул парой точек – сонно, без обычной ехидной искорки.

– Нет. Пришло приглашение. От Левина, – Артём развернул планшет к ней.

Вера склонилась, прочла. Её брови поползли вверх.

– Фабрика. Двадцать два ноль-ноль. Романтично. Прямо «встретимся на руинах нашей юности, обсудим конец света». И что, пойдём на свидание?

– Это ловушка, – констатировал Артём, откинувшись на спинку кресла. Оно жалобно скрипнуло. – Очевидная, прозрачная, как это ледяное недоразумение на площади. Он нас выманивает.

– Ну да, – Вера взяла планшет, увеличила карту. – Заброшенный цех на окраине. Ни души. Освещения нет. Идеальное место, чтобы бесследно исчезнуть или найти пару новых, очень искренних желаний вроде «хочу, чтобы меня не убили». Вопрос: зачем? Если у него всё идёт по плану, зачем рисковать и светиться? Он же умный парень, по твоим рассказам.

Артём задумался. Она была права. Левин не был банальным маньяком, жаждущим зрелищ. Он был стратегом. И стратеги не делают лишних движений. Его мозг начал лихорадочно перебирать варианты, как «МЕЧТАтель» перебирал бы безнадёжные потоки данных. Угроза, демонстрация силы, потребность в зрителях, провокация на… Что? Нарушение инструкций? Эмоциональную реакцию?

– Возможно, мы ему мешаем, – предположил он. – Наши попытки фильтровать шум, наша... активность. Он хочет нейтрализовать угрозу до решающего удара. Или... – Он поймал мысль, и она встала на своё место в схеме с треском. – Или мы ему для чего-то нужны. Живыми. Ты говорила, ему нужен «ключ». Возможно, для окончательной настройки его системы требуется нечто… специфическое. Наблюдатель с доступом? Контрольный образец для калибровки?

– Я говорила, что ты болен паранойей, но сейчас это звучит логично, – вздохнула Вера, возвращая планшет. – Так что делаем? Игнорируем и сидим тут, пока Стас не выключит всем свет? Или идём в гости?

– Приказ Стаса – не проявлять героизма, – напомнил Артём. Но в его голосе не было покорности. Был холодный, расчётливый тон инженера, оценивающего аварийный протокол. – Однако пункт 7.3 инструкции по взаимодействию с внешними дестабилизирующими агентами предписывает попытку установления контакта с целью сбора информации, если такая возможность представляется с минимальным риском для персонала и системы.

– Минимальный риск на заброшенной фабрике, – фыркнула Вера. – Ну да, конечно. Ладно, забудь про твои пункты. По-человечески: мы идём?

Артём посмотрел на неё. На её упрямо поднятый подбородок, на тени под глазами, на руки, сжатые в кулаки на коленях. Она боялась. Он это видел. Но в её страхе не было паники. Была ярость. И решимость охотника, которая ему, сидящему в четырёх стенах, была одновременно непонятна и… восхитительна своей чистотой.

– Мы идём, – тихо сказал он. – Но не для того, чтобы геройствовать. Для того, чтобы понять. Увидеть его установку, если она там. Уловить паттерн его магии вблизи. Получить данные. Любая информация сейчас на вес золота. Но... – Он поднял палец. – Мы не лезем в драку. Мы – разведка. Смотрим, слушаем, по возможности записываем. И уходим при первой же угрозе. Понятно?

– О, великий стратег, – Вера склонила голову в насмешливом поклоне. – А план у тебя есть? Или как всегда – «действуем по обстановке, главное – заполнить форму 2-Ж постфактум»?

– План есть, – Артём достал из ящика стола блокнот и ручку. Старая, добрая бумага иногда успокаивала нервы лучше любого интерфейса. – Мы прибываем на место в двадцать один сорок пять. За пятнадцать минут до назначенного времени. Осматриваем периметр с безопасного расстояния, используя стандартные средства наблюдения ИИЖ и... твои способности. Если видим явные признаки засады или подготовки к агрессивным действиям – немедленно отступаем и вызываем группу быстрого реагирования Стаса. Если всё спокойно – в двадцать два ноль-ноль я вхожу на территорию первым. Ты остаёшься снаружи, на связи, в качестве наблюдателя и тыла. Если через десять минут после моего входа не будет контрольного сигнала – ты уходишь и поднимаешь тревогу.

Вера слушала, и её лицо постепенно теряло насмешливое выражение. Она смотрела на него так, словно впервые видела – не клерка, а странный, сложный механизм, работающий по своим, не до конца понятным ей законам.

– Ты... серьёзно? – наконец выдавила она. – «Я остаюсь снаружи»? Ты же даже дверь с пружиной открыть не можешь, не запутавшись в собственном шарфе! А там, возможно, психопат с магической дубиной! И ты пойдёшь один?

– У меня есть служебная защита, – Артём потрогал пряжку на своём ремне – невзрачный кусок металла, который при активации создавал слабое силовое поле, способное парировать один, максимум два энергетических удара. – И я прошел базовый курс по магической самозащите. Ты – нет. Твоя задача – наблюдение и анализ. Морфий может уловить нюансы, которые пропустят приборы. Это логичное распределение ролей.

– Логичное, блин, – Вера вскочила со стула и зашагала по крошечному кабинету, её тень металась по стенам, как пойманная птица. – Логично было бы вызвать всех этих ваших «быстрых реагиров» и нагнуть этого Левина толпой! Но нет, ты хочешь играть в шпионов! И подставить себя под удар!

– Группа быстрого реагирования – это шесть таких же, как я, инженеров с чуть лучшей физподготовкой и такими же регламентами, – холодно парировал Артём. – Их развертывание требует согласования, времени и создаёт шум, который немедленно спугнёт Левина, если он там будет. Мы упустим шанс. А я под удар подставляться не собираюсь. Я собираюсь собрать информацию. Минимальными силами. С минимальным риском.

– С минимальным риском для системы, ты хотел сказать? – остановившись, бросила она ему в лицо. – Твоя любимая система, которая сейчас готовится всех кинуть, выключив главную фишку города? Ради неё ты готов лезть в пасть?

Артём замолчал. Он посмотрел на экран планшета, где всё ещё светились координаты фабрики. Потом поднял глаза на Веру. И в этот момент чётко понял, что говорит не по инструкции, а потому, что это правда.

– Не ради системы, – сказал он тихо, но очень чётко. – Распоряжение о «Тихом часе» я считаю ошибкой. Катастрофической ошибкой. Но чтобы его отменить, нужны аргументы. Не эмоции. Не лозунги. Факты. Данные. Доказательство того, что есть другой путь. И эти доказательства могут быть там. На этой фабрике. В установке Левина, в его методе. Чтобы победить врага, надо его понять. Не оправдать. Понять. И я пойду туда, потому что это моя работа. Потому что если не я, то никто. А ты... – он запнулся, сформулировав мысль, которая только что оформилась. – Ты пойдёшь со мной, потому что хочешь докопаться до правды. Всегда. Даже если эта правда тебя убьёт. Так что давай не будем спорить о мотивах. Давай спорить о тактике. Мой план – максимально осторожный и сбалансированный. Если у тебя есть лучше – предлагай.

Он откинулся в кресле, дав ей слово. Кабинет погрузился в тишину, нарушаемую лишь тихим гудением компьютеров и далёким гулом города за окном. Морфий на плече Веры слегка пошевелился, и его форма на мгновение стала чуть более текучей, обвислой, словно таял.

«Он говорит как программист. Риск – 67 %. Шанс получить данные – 41 %. Шанс выжить – 89 %, если не будет прямого конфликта. Цифры. Всегда цифры»

, – прошипел дух, и его голосок прозвучал в воздухе настолько явственно, что Артём вздрогнул. Это было не просто шипение – в нём слышалась какая-то механистическая, внечеловеческая тоска по порядку.

Вера закрыла глаза, провела рукой по лицу, смазывая тени под глазами в грязные разводы.

– Хорошо, – выдохнула она. – Допустим, твой план. Но с изменениями. Во-первых, мы идём вместе. С самого начала. Снаружи, внутри – не важно. Разделяться в таком месте – идиотизм. Он может взять одного из нас в заложники, чтобы получить доступ ко второму. Во-вторых, никаких «первым вхожу я». Входим вместе. Но ты – впереди, как щит с твоей клёпкой. Я – сзади, смотрю по сторонам, слушаю Морфия. В-третьих, контрольный сигнал не через десять минут. Каждые три минуты. Короткое сообщение в мессенджер. Буква. Любая. Молчание дольше трёх минут – я не «ухожу и поднимаю тревогу». Я лезу туда с криком и этой... – она швырнула на стол что-то маленькое и металлическое с глухим стуком. Это был баллончик со слезоточивым газом, замаскированный под обычный дезодорант, с потёртой этикеткой. – Понял?

Артём посмотрел на баллончик, потом на неё. Уголки его губ дрогнули. Ему потребовалось физическое усилие, чтобы не начать перечислять нарушения: несанкционированное ношение, применение на территории объекта потенциальной магической нестабильности…

– Это нарушает все протоколы безопасности о несанкционированном применении…

– Блядь, Артём! – Вера ударила ладонью по столу. Бумажки на нём подпрыгнули, а блокнот съехал на пол. – Это уже не протоколы! Это уже не твоя сраная безопасность! Это война, которую объявил один сумасшедший идеалист! И на войне стреляют! Или ты думаешь, он будет с тобой спорить о пунктах регламента, прежде чем превратить твои внутренности в конфетти?

Они уставились друг на друга – он с холодной, упорядоченной яростью педанта, чей мир рушится; она с горячей, необузданной яростью того, кто всегда знал, что этот мир – дерьмо, но теперь вынужден его защищать, потому что альтернатива ещё хуже.

Артём первым опустил взгляд. Он наклонился, поднял блокнот, аккуратно стряхнул невидимую пыль. Потом взял баллончик, покрутил в пальцах, ощутил его вес, неприятный холод металла. В этом предмете было что-то отвратительно-простое, примитивное, не имеющее никакого отношения к элегантным схемам и полям. И именно поэтому, возможно, необходимое.

– Хорошо, – сказал он. – Каждые три минуты. Вместе. Но ты следуешь за мной и делаешь то, что я скажу. Если я говорю «беги» – ты не оглядываешься. Договорились?

– Договорились, – кивнула Вера, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучала усталая покорность, как у солдата, принявшего приказ, в который не верит, но другого выхода нет. – Ладно. Собирай свой арсенал, супермен. У нас впереди дорога.

2.

Дорога на окраину, к промзоне, заняла на трамвае и пешком почти час. Город за окном вагона медленно менялся, как перелистываемая панорама постепенно деградирующего чуда: из празднично-облупленного центра с гирляндами и нарядными витринами – в серые, панельные спальные районы, где новогодний дух выражался в одиноких мигающих гирляндах на балконах, а потом – в царство тёмных, угрюмых зданий бывших заводов, складов и гаражных кооперативов. Снег здесь лежал нетронутым, грязным, фонари горели через один, а ветер гулял по широким, пустынным проспектам, завывая в ржавых вывесках, словно играя на расстроенном духовом инструменте.

Они шли молча, утопая в снегу по щиколотку. Каждый шаг Артёма был отмеренным, как будто он мысленно прочерчивал маршрут на карте. Он нёс в руке портативный сканер – устройство, похожее на геодезический прибор, которое тихонько пикало, отслеживая магический фон. Вера засунула руки глубоко в карманы, воротник кожанки был поднят до ушей. Морфий съёжился у неё на шее, превратившись в нечто вроде тёмного, нелепого шарфика, который почти не шевелился.

– Ты точно знаешь, куда идёшь? – наконец нарушила молчание Вера. Её голос прозвучал приглушённо, ветер унёс часть слов, оставив только хриплый шёпот.

– Координаты точные. Фабрика «Большевичка», цех № 4. По архивным данным, заброшен с девяностых. Долгое время считался местом с аномально низкой магической активностью – «мёртвая зона». Видимо, поэтому Левин и выбрал его, – отчеканил Артём, не сбавляя шага. Его дыхание вырывалось ровными облачками пара, которые тут же разрывало ветром. – Никто не придёт проверять. Никаких случайных свидетелей. Эфирный фон чист, как лист после форматирования – идеальный полигон.

– Мёртвая зона, – повторила Вера, и в её голосе прозвучало что-то похожее на суеверный трепет. – Удобно. Ничего не мешает. Ничего не фонит, кроме его собственного барахла. Тишина для его оркестра.

Они свернули за угол полуразрушенного забора из волнистого шифера. Впереди, в конце длинной, угадывающейся в темноте аллеи из голых, кривых деревьев, чьи ветви скреблись друг о друга с сухим, костяным скрипом, высилось здание. Тёмный, массивный силуэт с пустыми глазницами окон, без единого огонька. Фабрика. От неё веяло холодом, запустением и чем-то ещё – тихим, давящим ожиданием, как перед ударом грома. Воздух здесь казался гуще, будто пропитанным старой пылью и замерзшим временем.

Артём остановился, поднял сканер. Экран устройства засветился бледно-зелёным, озаряя его лицо призрачным светом. Кривая на нём прыгнула, замерла, снова прыгнула, выписывая не ритмичный, а какой-то судорожный узор.

– Фон повышен. Но не критически. Есть стабильный источник слабого излучения внутри. Структура... нечитаема. Слишком много помех. Как будто несколько разных частот наложены друг на друга, создавая кашу, – он отложил сканер, достал планшет, его пальцы в тонких перчатках быстро скользнули по экрану. – Двадцать один сорок три. До встречи семнадцать минут. Осматриваем периметр.

Они двинулись вдоль забора, стараясь держаться в тени выщербленной кирпичной стены. Снег хрустел под ногами, каждый звук казался оглушительным в этой гробовой тишине. Фабрика молчала. Но в её молчании было что-то настороженное, напряжённое, как у хищника, притаившегося в засаде и затаившего дыхание.

– Никакой магии охраны, – тихо заметил Артём, водя сканером вдоль стены, как металлоискателем. – Ни следов заклинаний отпора, ни ловушек, ни даже простейших сигнальных чар. Ничего. Либо он уверен, что его не найдут. Либо... ему нечего скрывать. Либо охрана – это сама тишина.

– Или он хочет, чтобы мы вошли, – прошептала Вера. Она стояла, прижавшись спиной к холодному, шершавому кирпичу, и смотрела на чёрный провал входа – огромные, когда-то, наверное, ворота для въезда грузовиков, теперь полуразрушенные, с обвисшими ржавыми петлями, ведущие в ещё более густой, почти осязаемый мрак. – Он ждёт гостей. Налил чаю, расставил стулья.

«Тихо»

, – вдруг прошелестел Морфий. Его голосок был едва слышен, но в нём дрожала странная, несвойственная ему нота. Не сарказм, не язвительность. Почти... робость.

«Здесь тихо. Слишком тихо. Он выключил весь шум. Весь фоновый гул. Оставил только... только свой сигнал. Как маяк»

.

Артём посмотрел на тёмный, неподвижный комочек на её шее. Впервые он видел Морфия не просто саркастичным или раздражённым, а по-настоящему испуганным. И это пугало больше, чем любое предупреждение сканера.

– Что он имеет в виду?

– Не знаю, – Вера дотронулась до Морфия кончиками пальцев, и её пальцы слегка дрогнули. – Он... он странный с тех пор, как мы получили это сообщение. Не болтает. Не ехидничает. Просто сидит и... молчит. И тяжелеет. Прям физически. Как гиря. Иногда мне кажется, он не просто боится, а... тянется к чему-то. Как железная опилка к магниту, который её отталкивает и притягивает одновременно.

Артём пристально посмотрел на фамильяра. Тот в ответ лишь слабо блеснул своими точками-глазками, как угасающий монитор, и снова погас, будто стараясь стать незаметным.

– Возможно, близость источника сильной, неструктурированной магии влияет на него, – предположил он, пытаясь найти рациональное объяснение. – Он же, по сути, сгусток Эфира, эмоциональный снимок. Может резонировать с чем-то похожим, но в тысячу раз более мощным. Как камертон.

– Может, – согласилась Вера, но в её голосе слышалось глубокое, интуитивное сомнение. Она отвела взгляд от Морфия, посмотрела на часы на планшете Артёма. – Двадцать один пятьдесят. Десять минут. Решай, капитан. Или мы уже опоздали на собственную ловушку?

Артём сделал глубокий вдох. Морозный воздух обжёг лёгкие, прочистил голову, выжег остатки сомнений. Страх был. Холодный, тошнотворный ком в желудке, знакомый по каждому внеплановому вызову. Но под ним – стальной стержень необходимости. Долга. И да, чёрт побери, любопытства. Инженерного зуда – разобрать чудовищный механизм, чтобы понять, как он работает.

– По плану «Б», – сказал он, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. – Вместе. Но осторожно. Всё записываем.

Он достал из сумки два миниатюрных устройства – аудиодатчики с автономным питанием, похожие на слуховые аппараты. Один прикрепил к лацкану своего пальто, второй протянул Вере.

– На всякий случай. Если связь пропадёт, они продолжают писать на внутреннюю память. Запись синхронизируется с облаком ИИЖ при первом же подключении. Частота – раз в пять секунд пакетом. Даже если нас… Если сигнал прервётся, хоть что-то дойдёт.

Вера молча взяла датчик, прицепила его к воротнику кожанки, рядом с молнией. Её движения были резкими, будто она прикрепляла мину.

– Готово. Пошли, пока я не передумала и не решила, что спать под мостом – это более адекватный план на вечер.

Они вошли под своды разрушенных ворот. Темнота поглотила их сразу, как чёрная, ледяная вода. Артём щёлкнул фонариком – неяркий, рассеянный луч, рассчитанный на долгую работу, выхватил из мрака груды битого кирпича, обрывки ржавой арматуры, торчащие из пола, как сломанные кости, обледеневшие лужи, в которых тускло отражался луч. Воздух внутри пах сыростью, плесенью, густой пылью и... озоном. Тот же сладковато-металлический, химический запах, что и на площади во время всплеска, только здесь он был приправлен гнилью и старой смазкой.

– Идём на сигнал, – прошептал Артём, сверяясь со сканером. Стрелка дрожала, но упрямо указывала вглубь цеха, в чёрную пасть между рядами станков.

Они пробирались между остовами старых станков, похожих на скелеты доисторических животных, застывших в предсмертных позах. Луч фонаря выхватывал причудливые тени, которые шевелились на стенах, будто живые, подрагивая от дрожи в его руке. Тишина была абсолютной, давящей, словно вакуум. Даже их шаги казались приглушёнными, словно толстый ковёр из десятилетней пыли и утрамбованного снега поглощал каждый звук, не давая ему родиться.

«Близко»

, – вдруг прошипел Морфий. На этот раз в его голосе явственно звучал животный, неконтролируемый страх.

«Он близко. И он... смотрит. Не на нас. Сквозь нас. На точку. На... пустоту, которую заполняет»

.

Вера остановилась как вкопанная. Артём почувствовал, как её рука схватила его за рукав.

– Артём...

– Вижу, – тихо сказал он, и его собственный голос показался ему чужим.

В конце цеха, в его самой дальней, самой тёмной части, слабо светилось. Не ярко, не как фонарь. Как экран монитора в совершенно тёмной комнате, или как гниющая древесина, заражённая фосфоресцирующим грибком. Мерцающее, холодное сияние, лишённое тепла, от которого бежали мурашки по коже не от холода, а от какого-то глубокого, инстинктивного отвращения к неестественности.

Они приблизились, стараясь ступать как можно тише, замирая на месте с каждым новым пульсом света. Сияние исходило от... установки. Такой, какой Артём никогда не видел ни в архивах, ни в худших кошмарах о несанкционированных практиках. Это не было алтарём или магическим кругом. Это была инженерная конструкция, но инженерная в кошмарном, извращённом смысле, где логика служила не порядку, а хаосу.

В центре пустого пространства, на полу, испещрённом странными, выжженными или протравленными кислотой узорами (не рунами, а скорее спиралями неверных интегралов и обрывками машинного кода), стояла... рама. Собранная на скорую руку из старых, ржавых водопроводных труб, толстенных медных шин, стеклянных колб и реторт, в которых переливалась и медленно пульсировала густая, тёмная жидкость, похожая на отработанное машинное масло, смешанное с сиропом. К раме были приварены, привинчены, примотаны изолентой части от компьютеров – системные блоки с вырванными начинками, платы с паяными перемычками, мигающие светодиоды, снятые с дешёвых гирлянд. Всё это было опутано паутиной проводов и... нитей. Тонких, серебристых, будто из жидкого металла или сплетённых фотонов, которые тянулись от рамы к стенам, к потолку, к самым тёмным углам цеха, теряясь в темноте. Они пульсировали слабым, синхронным с колбами светом, и с каждой пульсацией воздух в цехе сгущался, становясь вязким, тяжёлым для дыхания, словно его заменили на сироп.