Текст книги "Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ)"

Автор книги: Чулпан Тамга

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)

Чулпан Тамга
Колодец желаний. Исполнение наоборот

ПРОЛОГ: НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО

Хотейск умирал.

Кирилл Левин знал это с той же несомненностью, с какой чувствовал ледяной укус декабрьского ветра на скулах. Город не рушился – нет, он методично, день за днём, выдыхался. Истекал тишиной. Не той благородной, звенящей тишиной горных вершин, а усталой, вязкой, похожей на осадок в старом чайнике. Тишиной выцветших желаний.

Он стоял в тени арки напротив Площади Последнего Звона, руки глубоко в карманах дорогого, но не кричащего пальто. Тридцать первое декабря, двадцать три ноль-ноль. До Нового года – час. До начала великого лицемерия – ещё меньше.

На площади кипел предпраздничный базар. Яркие ларьки с глинтвейном и шаурмой, мигающие гирлянды на ёлке, которая год от года казалась всё искусственнее. Смех, крики детей, запах жареного миндаля и выхлопных газов от старых «жигулей», пытавшихся просочиться сквозь толпу. Обычный людской муравейник, стремящийся забыться в ритуале. Никто не смотрел на центр площади – на старый колодец, обложенный грубым серым камнем. Для них он был просто достопримечательностью, поводом бросить монетку и загадать что-то вроде «чтобы сбылось».

Они не видели, как воздух над ним колыхался, словно над раскалённым асфальтом. Не слышали того, что слышал Кирилл: низкого, едва уловимого гула, похожего на работу огромного трансформатора где-то под землёй. Эфир Намерений. Сырая, неоформленная материя возможностей. В ночь на первое января он бурлил, как перегретый котёл, готовый взорваться от давления тысяч, десятков тысяч «хочу».

И у его края, как жалкий дирижёр перед оркестром титанов, стоял человек в сером казённом пальто.

Кирилл знал его. Сергей Петрович, инженер 2-го разряда Института Исполнения Желаний. Пять лет стажа, примерный сотрудник, дважды премирован за безаварийную работу. Он нервно поправлял очки и бормотал под нос пункты регламента, глядя на планшет. Светящийся интерфейс отбрасывал на его лицо призрачное синее сияние – единственный намёк на волшебство в этой процедуре.

Ритуал начался.

Сергей Петрович не делал широких пассов рук, не пел заклинаний. Он работал. Его пальцы быстро и чётко стучали по голографической клавиатуре. Он настраивал, перенаправлял, балансировал. Из колодца, невидимо для толпы, начали подниматься нити. Мириады тончайших, разноцветных струй – желаний. Одни – яркие и острые, как иглы (детские мечты о пони). Другие – тягучие, тёмно-бордовые (желания, отравленные завистью). Третьи – тусклые, серые, едва теплящиеся («чтобы хоть что-то изменилось»).

Инженер ловил их своей системой. Специальные резонаторы, спрятанные в каменной кладке колодца, улавливали каждую «ниточку», анализировали её эмоциональный состав, энергетический потенциал, конфликтность с другими желаниями. А затем начиналась обработка.

Кирилл наблюдал, как ярко-золотая нить чьего-то «хочу любви» проходила через фильтр и становилась... бледно-розовой. Безопасной. Умеренной. Вероятностный алгоритм заменял конкретного человека на «встречу с интересной личностью в течение полугода». Желание «разбогатеть» дробилось на сотню микро-событий: «найти на тротуаре монетку», «получить неожиданную премию в пятьсот рублей», «выиграть в лотерею билет на ещё одну лотерею».

Это была не магия. Это была бухгалтерия. Учёт души.

И тогда он увидел её.

Девочка, лет девяти, в синей дублёнке и розовой шапке с помпоном. Она вырвалась из руки матери, подбежала к самому краю колодца. В её маленькой руке зажат не рубль, а что-то белое. Бумажка. Она шёпотом, но с такой силой, что Кирилл почувствовал резкий, чистый всплеск в Эфире, произнесла своё желание и бросила записку в чёрную воду.

Нить, вырвавшаяся из колодца в ответ, заставила Кирилла затаить дыхание. Она была не яркой. Она была глубокой. Цвета тёмного янтаря, тяжёлая, плотная, вибрирующая низкой, болезненной частотой. В её узоре он прочитал всё: пустое кресло за ужином, взгляд отца, уставший до самого дна, запах дешёвого портвейна, который заменил собой запах старой папиной одеколона после увольнения с завода. Желание было простым и страшным: «ХОЧУ, ЧТОБЫ ПАПА СНОВА СТАЛ КАК РАНЬШЕ. ДО РАБОТЫ. ВЕСЁЛЫМ».

Искренность ударила, как ток.

Инженер Сергей Петрович вздрогнул. Его планшет завибрировал, выдавая предупреждение красным. «Объект: желание № 34-781. Уровень эмоциональной заряженности: 8.7 из 10. Риск эмоционального реверберационного коллапса у реципиента – высокий. Риск формирования стабильной негативной петли в семейной системе – критический. Рекомендуемое действие: смягчение и переадресация».

Кирилл видел, как лицо инженера стало сосредоточенным, почти суровым. Это был не злодей. Это был техник, видящий аварию на пульте. Его пальцы замелькали. Он активировал целый каскад фильтров. Он не гасил желание – нет, ИИЖ никогда не гасил. Он переформатировал.

Янтарная, тяжёлая нить дрогнула. Её болезненная, но честная частота начала меняться. Из неё вытягивали боль, вытягивали тоску, вытягивали саму память о «прежнем» папе. Вместо этого вплетали безопасные, социально одобряемые паттерны: «стабильность», «поиск нового места», «время на адаптацию».

Процесс занял меньше минуты.

На выходе из виртуального «станка» повисла новая нить. Бледно-оранжевая. Умеренно тёплая. Её смысловой узор теперь гласил: «ПАПА НАЙДЁТ ХОРОШУЮ РАБОТУ ЧЕРЕЗ ПОЛГОДА. ВСЁ НАЛАДИТСЯ».

Сергей Петрович вытер лоб, нажал кнопку «Применить». Нить, как послушная змея, устремилась обратно в город, в пространство вероятностей, чтобы материализоваться в виде случайной вакансии, удачного собеседования или письма от старого знакомого через полгода.

Девочка всё это время стояла, затаив дыхание. Она ждала чуда. Мгновенного. Явного.

Ничего не произошло. Колодец не засветился, папа не появился из толпы с улыбкой и подарком.

Её плечики опустились. Она обернулась, пошла назад к матери, которая уже звала её, суетясь с пакетами. На её лице было не горе. Было разочарование. Тусклое, привычное. «Опять не сбылось». Она стала на микрон взрослее. На микрон циничнее.

Для Сергея Петровича на планшете загорелась зелёная галочка. «Инцидент № 34-781 разрешён. Угроза коллапса нейтрализована. Стабильность системы сохранена». Он облегчённо вздохнул, сделал пометку в электронном журнале. Хорошая работа. Чистая работа. Никаких драм, никаких сломанных судеб. Только плавная, безопасная коррекция реальности.

Для Кирилла Левина, затаившего дыхание в тени, только что совершили казнь. Привели в исполнение приговор над чудом.

Внутри него что-то оборвалось. Тоненькая ниточка терпения, что ещё держалась все эти годы наблюдений, лопнула.

«Они боятся, – прошипел он так тихо, что слова замерли в воздухе, превратившись в иней на губах. – Боятся силы. Боятся искренности. Им не нужны настоящие желания. Им нужны... заявки. На обслуживание. Молитву превратили в квитанцию. Чудо – в регламент. Экстаз – в безопасный, одобренный комитетом всплеск эндорфинов.»

Он отвернулся от площади. Его больше не интересовал ритуал. Глаза, холодные, цвета зимнего неба, уставились на знакомое здание в конце улицы Утопической. Стеклянно-бетонная коробка с вывеской «Институт Исполнения Желаний». Окна светились ровным, бездушным светом. Казарма для мечты.

«Пора начинать большую уборку. Снести это картонное царство. И дать огню разгореться.»

Час спустя Кирилл нашёл свою первую «лабораторную мышь». Он не искал долго – достаточно было пройтись по переулкам у вокзала, где собирались те, кому некуда идти праздновать. Мужик лет сорока, сидящий на скамейке с бутылкой дешёвого портвейна. От него исходил тягучий, сладковато-горький шлейф желания. Не «найти ночлег» или «закончить с выпивкой». Нет. Глубже. Примитивнее.

«ЧТОБЫ ОНА МЕНЯ ПОЖАЛЕЛА. ХОТЬ РАЗ. ЧТОБЫ ПОНЯЛА, КАК МНЕ БОЛЬНО».

Жена. Ссора. Очередная. Старое, изжеванное горе, превратившееся в инфантильную мольбу.

Кирилл подошёл, сел рядом. Не предлагал денег, не читал моралей. Просто посмотрел. Мужик, встретив этот взгляд, на мгновение протрезвел от странности.

– Хочешь, чтобы она пожалела? – тихо спросил Кирилл. – По-настоящему? Чтобы прочувствовала твою боль, как свою?

Мужик, ошеломлённый, кивнул. В его мутных глазах не было детской веры девочки в розовой шапке – только сдавленная, уставшая надежда на обезболивающее. Кирилл достал из кармана не прибор, не жезл. Простой гвоздь, старый, ржавый. Подержал его в кулаке, концентрируясь не на форме желания, а на его сути. На этой детской, утробной жалости к себе, на желании слить свою боль в другого, чтобы стало легче.

Он не «исполнял» желание в терминах ИИЖ. Он взрезал его. Вырвал из Эфира сырую, нефильтрованную эмоциональную субстанцию и, не смягчая, не переформатируя, впрыснул её обратно в реальность. Адресно.

Это заняло несколько секунд.

Он встал и ушёл, не оглядываясь. Эксперимент нужно было наблюдать со стороны.

Эффект проявился через двадцать минут. Мужик ещё сидел на скамейке, когда к нему, запыхавшись, подбежала женщина – немолодая, в потрёпанном пуховике. Её лицо было искажено не злостью, не беспокойством. Оно было искажено мукой. Не её собственной. Чужой. Всепоглощающей, физически ощутимой жалостью, которая свалилась на неё, как мешок с цементом. Она упала перед мужем на колени, начала рыдать, обнимать его грязные сапоги, причитать.

– Прости меня, прости, я не знала, как тебе плохо, я ведьма, я сука, прости!

Мужчина сначала опешил, потом попытался её поднять, что-то бормоча. Но её не отпускало. Это была не любовь, не примирение. Это была психическая атака. Желание, исполнившись буквально, вывернулось наизнанку. Он хотел, чтобы она почувствовала его боль – и она почувствовала. С лихвой. До потери собственной воли, до истерики. Она не утешала его – она билась в истерике, захлёбываясь его отчаянием, которое теперь стало её пыткой.

Через полчаса рядом уже была «скорая». Мужчина в шоке, женщину увозят на принудительные уколы. Соседи перешёптываются: «Допился, сволочь, до психики жене, дотрахался».

Кирилл наблюдал из-за угла. Он не испытывал ни триумфа, ни ужаса. Только холодный, аналитический интерес.

«Побочные эффекты, – констатировал он мысленно. – Диссонанс. Перенос оказался слишком грубым. Надо учиться тоньше. Но...»

Он смотрел на место, где только что разыгралась маленькая личная катастрофа. Его губы тронуло что-то вроде улыбки. Не злой. Скорбной. И безумной.

«...Но это был настоящий акт. Не квитанция. Не отписка. Они почувствовали друг друга. По-настоящему. Пусть через боль. Пусть через разрыв. Но это был контакт. Живой. Неподдельный.»

Он повернулся и пошёл прочь, в сторону спящих улиц. Снег начал падать крупными, тяжёлыми хлопьями, заметая следы.

«Система не лечит. Она консервирует болезнь под слоем бюрократического лака, – думал он, и в его голове уже складывались контуры будущей машины, усилителя, ключа. – Она боится силы желаний. Я – нет. Я покажу им силу. Всю. Без купюр».

Он остановился, в последний раз обернувшись к далёкому, подсвеченному жёлтыми окнами зданию ИИЖ. Оно стояло, немое и уверенное в своей правоте, как надгробие на могиле чуда.

Кирилл Левин медленно, чётко выдохнул в морозный воздух слова, которые стали для него присягой, манифестом и приговором:

«Пора начинать большую уборку. Снести это картонное царство. И дать огню разгореться.»

Снегопад усиливался. Через минуту его фигура растворилась в белой мгле, как призрак, который только что решил стать бурей.

ГЛАВА 1: ОТЧЁТ ОБ АНОМАЛИИ

Календарь лгал.

Это была первая мысль, которая пришла в голову Артёму Каменеву, когда он поднял глаза от экрана и уставился на стену. Там висел фирменный календарь Института Исполнения Желаний: двенадцать идиллических картинок, по одной на каждый месяц. Декабрь изображал сияющий зимний лес, по которому резвились серебристые единороги, а с неба сыпался конфетти-снег, похожий на сахарную пудру. За окном же реального Хотейска декабрь выглядел как грязная тряпка, выжатая над свалкой. Снег, падавший на тёмные крыши «старого пригорода», был сероватого оттенка, словно городская зима уже с самого начала устала от собственного существования. Сугробы у подъезда ИИЖ напоминали не пушистые шапки, а слежавшиеся, обледеневшие комья ваты, брошенные небрежной рукой.

Артём поправил очки, которые сползли на кончик носа, и снова погрузился в цифры. Годовой отчёт по сектору «Старый Пригород» не хотел складываться в красивую картинку. Не хотел – и всё тут. Статистика в норме, да. Но какая-то... безжизненная.

«Обработано заявлений (желаний): 17 842 (среднегодовой показатель: 17 800 ± 50)».

«Средний уровень эмоциональной заряженности: 4.2 из 10 (норма: 4.0–4.5)».

«Успешно нивелировано потенциально деструктивных сценариев: 214 (на 12 % меньше, чем в прошлом году – положительная динамика)».

«Количество запросов на возврат/пересмотр исполнения: 47 (в пределах статистической погрешности)».

Всё гладко. Всё ровно. Как поверхность мёртвого озера. Артём откинулся на спинку кресла, заставив его жалобно скрипнуть. Пустой офис отдела мониторинга звучал как гигантский стетоскоп, приложенный к грудной клетке спящего зверя. Где-то гудели серверы «МЕЧТАтеля» – центрального процессора ИИЖ. Шипела система вентиляции, вытягивая запах старой бумаги, пыли и лёгкой, едва уловимой озоновой мигрени, которую оставляла после себя активная магия. Тикали часы на стене – большие, круглые, с фирменным логотипом ИИЖ вместо цифр. Секундная стрелка двигалась с таким видом, будто каждое движение давалось ей через нечеловеческое усилие.

Артём потёр переносицу. За окном сгущались сумерки, окрашивая серый снег в синевато-свинцовый цвет. Улицы пустели – народ спешил по домам, готовиться к празднику, который, как всем казалось, должен был волшебным образом разрешить все накопившиеся за год проблемы. Артём знал лучше. Праздник, особенно новогодний, был для их службы горячей порой. Пиковое время. Колодец на Площади Последнего Звона превращался в геенну огненную из неоформленных, сырых «хочу», и их, инженеров, задачей было не дать этой геенне спалить город дотла. Мягко. Аккуратно. Согласно регламенту.

Он вздохнул и потянулся за кружкой. Чай остыл, на поверхности образовалась маслянистая плёнка. Он всё равно отхлебнул. Вкус был такой же, как и всё вокруг, – пресный, с лёгкой горчинкой усталости.

Ему было двадцать восемь, а он чувствовал себя на все пятьдесят. Иногда, ловя своё отражение в тёмном экране монитора, он видел не молодого мужчину, а какого-то вечного стажера с тенью на лице. Тёмные волосы, коротко стриженные, но одна прядь вечно выбивалась и падала на лоб. Очки в тонкой металлической оправе. Лицо, которое ещё не обросло морщинами, но уже научилось принимать нейтральное, служебное выражение. Пальто, аккуратно висящее на спинке стула, единственная дорогая вещь в его гардеробе, купленная в кредит, чтобы «соответствовать статусу госслужащего». Иногда ему казалось, что он сам становится частью интерьера ИИЖ: ещё один предмет мебели, функциональный и неброский.

Он донабирал последние строки отчёта.

«...Таким образом, общая стабильность магического поля в секторе «Старый Пригород» сохраняется на приемлемом уровне. Рекомендации на следующий отчётный период: продолжить мониторинг кластера домов по ул. Некрасовской (повышенный фон неудовлетворённости бытовыми условиями), а также рассмотреть возможность установки дополнительного стабилизатора в районе детской площадки у дома 14 по ул. Гоголя (зафиксированы спонтанные материализации агрессивных форм из пластилина, что может указывать на наличие неучтённого источника детской фрустрации)...»

Рука сама потянулась к клавише «Сохранить». Ещё одна капля в море отчётности. Ещё один кирпичик в стену, отделяющую Хотейск от хаоса. Работа была важная. Неблагодарная. Невидимая. Как работа сантехника, который не даёт канализационным трубам взорваться и затопить весь город. Никто не благодарит сантехника, пока всё течёт как надо. Зато когда случается потоп...

Мысль прервал резкий, пронзительный звук.

Это не был обычный системный сигнал. Это был визг. Короткий, высокий, похожий на крик раненой птицы. Экран монитора Артёма померк, а потом вспыхнул кроваво-красным. По нему побежали строки диагностики, слишком быстро, чтобы успеть прочесть.

– Что за чёрт? – пробормотал Артём, инстинктивно отодвинувшись от стола.

Система редко паниковала. «МЕЧТАтель» был спроектирован для хладнокровия. Даже при серьёзных сбоях он выдавал предупреждения сонным, меланхоличным голосом синтезатора речи. Этот звук... он был живого. Панического.

На экране хаотичное мельтешение остановилось. Вывело крупный, жирный шрифт:

ВНИМАНИЕ: ОБНАРУЖЕНА АНОМАЛИЯ.

СЕКТОР: «СТАРЫЙ ПРИГОРОД», КВАДРАНТ 7-Г.

ТИП: ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ КОНТРАФАКТ УРОВНЯ 4.

ПРИЗНАКИ: НЕФОРМАТИРОВАННОЕ, БУКВАЛЬНОЕ ИСПОЛНЕНИЕ ЖЕЛАНИЯ.

КОД УГРОЗЫ: ЖЁЛТЫЙ (ВОЗМОЖНО НАРУШЕНИЕ ОБЩЕСТВЕННОГО СПОКОЙСТВИЯ).

АВТОМАТИЧЕСКОЕ НАЗНАЧЕНИЕ ИСПОЛНИТЕЛЯ: КАМЕНЕВ А. С.

ССЫЛКА НА ПРОТОКОЛ: 14.7.

И всё. Экран снова погас, вернувшись к обычному рабочему столу с иконками папок и служебных программ. Тишина в офисе снова стала густой, тягучей, но теперь в ней висело эхо того визга. И эти слова: «Эмоциональный контрафакт». «Буквальное исполнение».

Артём медленно выдохнул. Он не был новичком. За пять лет работы в ИИЖ он видел многое: и «серые дыры», где желания засасывались и исчезали без следа, и «эхо-всплески», когда одно сильное желание резонировало с десятком других, создавая какофонию, и даже пару попыток несанкционированного колдовства с помощью кустарных усилителей. Но «эмоциональный контрафакт»...

Он мысленно пролистал внутренний каталог терминов. Контрафакт. Подделка. Фальшивка. В их терминологии – желание, которое было исполнено, минуя все фильтры и протоколы ИИЖ. В обход системы. Словно кто-то провёл прямую линию между «хочу» и «получил», не заботясь о последствиях, о балансе, о безопасности. Буквальное исполнение. Самое опасное. Потому что люди редко говорят то, что думают, а думают – то, чего на самом деле хотят. И когда желание, вырванное из подсознания, материализуется в чистом виде... это редко бывает красиво. Чаще – страшно. Иногда смертельно.

«Квадрант 7-Г, – мысленно наложил он карту города на внутреннюю сетку. – Улица Маяковского, район старых деревянных двухэтажек. Неблагополучный, но тихий. Что там могло...»

Протокол 14.7. Он знал его наизусть. «Инцидент, способный повлечь нарушение общественного спокойствия, подлежит устранению до наступления официальных нерабочих дней». Новогодние праздники считались «нерабочими днями» в плане штатных ситуаций, но для внештатных – это было окно максимального риска. В выходные, пьянки, эмоции на пределе. Если где-то есть незалатанная дыра в реальности, новогодняя ночь станет детонатором.

Надо было ехать. Сейчас. Разбираться.

Артём почувствовал знакомое, тяжёлое чувство в желудке – смесь долга и глухого раздражения. Он планировал сегодня наконец-то зайти в магазин, купить хоть какую-то еду, может быть, даже готовый салат, чтобы не встречать Новый год на одних макаронах. Он хотел просто посидеть в тишине, посмотреть какой-нибудь старый, глупый фильм по телевизору и забыться. Вместо этого – поездка в промозглый «старый пригород», возня с каким-то контрафактом, бумаги, объяснения...

Он посмотрел на часы. Двадцать три двадцать. До конца рабочего дня формально оставалось сорок минут. Но протокол 14.7 отменял все формальности.

– Чёрт, – тихо выругался он, но уже нажимал кнопку выключения компьютера.

Система запросила подтверждение: «Все несохранённые данные будут утеряны. Вы уверены?»

Артём на мгновение задумался. Его годовой отчёт. Он не сохранил последние правки. Если выключить сейчас – придётся завтра начинать с того места, где он сделал последнее сохранение. А это... пара часов работы. В первый день нового года. Когда все нормальные люди будут спать или болеть с похмелья.

Он вздохнул ещё раз, глубже, и ткнул в «Да». Монитор погас.

Тишина в офисе стала абсолютной. Теперь только тиканье часов да собственное дыхание. Артём поднялся, потянулся, кости хрустнули. Он надел пальто, застегнул на все пуговицы, проверил карманы. Служебный планшет, удостоверение, блокнот, ручка. Стандартный набор. Потом подошёл к сейфу, висевшему на стене, и, набрав код, достал оттуда «стабилизатор поля» – устройство, похожее на гибрид лазерной указки и геодезического прибора. Матовый чёрный цилиндр с кнопками и крошечным экраном. Проверил заряд. Зелёный индикатор. Хорошо.

Он выключил свет в офисе и вышел в коридор. Длинный, пустынный, освещённый тусклыми люминесцентными лампами. Его шаги гулко отдавались в казённой тишине. На стенах висели плакаты с мотивационными слоганами, от которых за годы выработался иммунитет: «Твоя работа – чьё-то счастье!», «Исполняй мечты ответственно!», «Стабильность – наша профессия!». Шрифт был жизнерадостным, бумага – выцветшей. Артём прошёл мимо, не глядя.

Лифт довёз его до первого этажа с тихим шёпотом. Холл ИИЖ в этот поздний час был почти пуст. За стойкой информации дежурила сонная вахтёрша тётя Люда, она же смотрительница архива в дневное время. Она вязала что-то огромное и синее, даже не взглянув на него.

– Ухожу, тётя Люда. По вызову, – сказал Артём, подходя к турникету.

– Ага, – буркнула она, не отрываясь от вязания. – С Новым годом, Артём Семёныч. Не подохни там.

– Постараюсь.

Турникет щёлкнул, пропуская его. Двери автоматически распахнулись, впустив внутрь порцию ледяного воздуха и запаха мокрого снега.

Артём остановился на крыльце, достал перчатки. Ночь была тёмная, низкие облака отражали оранжевый свет городских фонарей, создавая ощущение, что над Хотейском висит грязное, светящееся одеяло. Снег шёл не густой, но настырный, мелкий, колючий. Он забивался за воротник, таял на щеках.

Он спустился по ступенькам, подошёл к служебной «Ладе» припаркованной у входа. Старая, серая, с потёртыми боками и значком ИИЖ на двери. Внутри пахло сигаретами предыдущего водителя и казённым дезодорантом. Артём завёл мотор, дал ему немного прогреться, пока оттирал замёрзшее стекло щёткой. Потом тронулся, медленно выезжая со двора на пустынную улицу Утопическую.

Город готовился к празднику. В окнах домов горели гирлянды, на балконах мигали разноцветные лампочки. Из распахнутых дверей магазинов доносилась навязчиво-весёлая музыка. Люди с пакетами и бутылками в руках спешили по своим делам, смеялись, кричали что-то друг другу. Обычная предновогодняя суета. Они не знали, что где-то в «старом пригороде» в магическую ткань реальности воткнули грязный нож. Не знали, что от работы одного уставшего человека в очках может зависеть, станет ли их праздник кошмаром.

Артём свернул с центральных улиц в лабиринт более узких, тёмных переулков. «Старый пригород» встречал его как всегда: покосившимися заборами, деревянными домиками с резными наличниками, почерневшими от времени и влаги, разбитыми фонарями. Здесь снег лежал неубранный, грязный, утоптанный в жёсткий наст. В окнах светился тусклый, бережливый свет.

Он притормозил у дома, который соответствовал координатам квадранта 7-Г. Двухэтажный барак, некогда, может, и бывший симпатичным, а теперь просто унылый. Во дворе – ржавые качели и горка, заваленная снегом. Ничего необычного. Никаких всполохов магии, никаких искажений пространства. Тишина.

Артём выключил двигатель, сидя в темноте салона. Он достал планшет, запустил программу сканирования поля. Экран засветился, выстроив графики. Фоновый уровень – в норме. Никаких аномальных выбросов. Никаких «контрафактов».

– Странно, – прошептал он. – «МЕЧТАтель» не ошибается. Особенно с такими предупреждениями.

Он вышел из машины. Холод сразу обжёг лицо. Снег хрустел под ногами. Он поднял стабилизатор, направил его на дом, начал медленно сканировать. Экранчик на устройстве показывал зелёную линию – всё чисто.

И вдруг – дрогнул.

Едва заметное колебание. Не в энергетике. В чём-то другом. В... эмоциональном фоне. Как будто сквозь обычный городской шум пробился чей-то одинокий, очень тихий стон. Не боли. Отчаяния.

Артём нахмурился, подкрутил чувствительность. Стабилизатор был настроен на магические колебания, но имел и базовый эмпатический сенсор – на случай работы с травмирующими желаниями. И сейчас этот сенсор уловил что-то. Не резкое. Не яркое. Размазанное, как клякса на бумаге. Но живое.

Он обошёл дом, направляя прибор на стены, окна. Колебание то появлялось, то исчезало. Капризное, как огонёк свечи на сквозняке. Наконец, он остановился у одного из подъездов. Дверь была приоткрыта, из щели тянуло сыростью и запахом старого линолеума. А ещё – тем самым эмоциональным шлейфом. Сильнее.

Артём осторожно толкнул дверь. Она со скрипом поддалась. Внутри – тёмный, холодный подъезд. Лампа на потолке перегорела. На стенах – детские каракули и объявления из прошлого десятилетия. Он поднялся на второй этаж, следуя за едва уловимым «вкусом» тоски, который теперь ощущался почти физически – как ком в горле.

На площадке второго этажа было две двери. Одна – с табличкой «24», другая – без номера. Шлейф вёл к номеру 24.

Артём замер, прислушиваясь. Из-за двери не доносилось ни звука. Ни телевизора, ни разговоров. Тишина. Но та самая, густая, тяжёлая тишина, которая бывает в квартирах, где живут одинокие люди.

Он поднял руку, чтобы постучать, но остановился. Что он скажет? «Здравствуйте, я из Института Исполнения Желаний, у нас сведения, что у вас произошло несанкционированное волшебство?» Его, скорее всего, пошлют куда подальше. Или выльют на голову суп.

Нужен предлог. Стандартный.

Артём постучал. Три раза, чётко, но не громко.

Внутри послышались шаги. Медленные, шаркающие. Замок щёлкнул, дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось лицо женщины. Лет пятидесяти, может, больше. Усталое, бледное, с большими, какими-то бездонными тёмными кругами под глазами. Она смотрела на него без интереса, без страха. Как смотрят на явление погоды.

– Да? – голос у неё был хрипловатый, глухой.

– Здравствуйте. Из управляющей компании, – соврал Артём, демонстрируя удостоверение так быстро, чтобы она не успела разглядеть. – Проверяем теплосчётчики. Вам не трудно?

Женщина помедлила, потом, не говоря ни слова, захлопнула дверь. Артём услышал, как снимается цепочка. Дверь открылась полностью.

– Заходите, – сказала она и отвернулась, уходя вглубь квартиры.

Артём переступил порог. Внутри пахло лекарствами, варёной картошкой и тем самым странным запахом – не то озона, не то статического электричества, который иногда остаётся после сильных магических выбросов. Но очень слабым. Едва уловимым.

Квартира была маленькая, бедная, но чистая. В прихожей – старая вешалка, несколько пар поношенной обуви. Дальше – комната. В ней было темно, только тусклый свет из кухни падал через открытую дверь. Женщина прошла на кухню, не включая свет в комнате.

– Счётчик в ванной, – бросила она через плечо.

– Спасибо, – сказал Артём, но не пошёл в ванную. Он остался на пороге комнаты, стараясь разглядеть.

И увидел.

В углу комнаты, у окна, стояла кровать. На ней сидел мальчик. Лет четырнадцати, не больше. Он сидел неподвижно, уставившись в стену. На нём была пижама, на коленях лежала раскрытая книга, но он не читал. Он просто сидел. Его лицо было абсолютно бесстрастным. Пустым. Как маска. Но не из-за равнодушия. Словно из него... вынули душу. Оставили только оболочку.

А рядом с кроватью, на стуле... сидел другой мальчик.

Такой же. Один в один. Та же пижама, та же причёска, то же лицо. Но этот – смотрел в окно. И по его щеке медленно, бесшумно катилась слеза. Он не рыдал, не всхлипывал. Просто плакал. Беззвучно. И в этой беззвучности была такая бездонная боль, что у Артёма перехватило дыхание.

Артём мгновенно проанализировал картину. Кто-то, с грубой силой и полным пренебрежением к протоколам, провёл прямое извлечение. Не нивелировал травму, а выполнил хирургический запрос подсознания: «сделать так, чтобы боль ушла». Результат: психика разделилась. Аффект материализован в паразитическую копию, а когнитивная оболочка осталась пустой. Буквальное исполнение.

Женщина вышла из кухни, увидела, что Артём не пошёл к счётчику, а стоит и смотрит в комнату. Её лицо исказилось. Не злостью. Страхом. Глухим, животным страхом, который уже давно перестал быть острым и превратился в фоновую боль.

– Уходите, – тихо сказала она. – Пожалуйста, уходите.

– Что с ним? – спросил Артём, не отводя глаз от двух одинаковых мальчиков.

– Ничего. У него... так бывает. – Она сделала шаг вперёд, пытаясь загородить ему вид. – Уходите.

Артём медленно достал из кармана настоящее удостоверение. Чёрная книжечка с гербом Хотейска и надписью «Институт Исполнения Желаний. Инспектор».

– Я не из управляющей компании, – сказал он тихо. – Я отсюда. Мне нужно помочь.

Женщина посмотрела на удостоверение, потом на его лицо. В её глазах что-то дрогнуло. Не надежда. Скорее, обречённость. Она поняла, что скрывать бесполезно.

– Помочь? – она горько усмехнулась. – Ему уже «помогли». Два дня назад. Пришёл какой-то... красивый такой, в хорошем пальто. Сказал, что может снять боль. Сын мой... он очень переживал. Из-за отца. Тот нас бросил, ушёл к другой... А Сашка его любил. Очень. И вот этот... сказал, что может сделать так, чтобы боль ушла. Заплатили мы ему... последние деньги. Он что-то сделал, посидел с Сашей, поговорил. А наутро... – она махнула рукой в сторону комнаты. – Вот. Один сидит – ничего не чувствует. Другой – чувствует, да, кажется, слишком сильно. И оба – не мои. Не совсем.

Артём слушал, и холод внутри него стал ещё глубже. Не просто контрафакт. Осознанное, целенаправленное вмешательство. Кто-то ходит по городу и за деньги делает такое. Нарушает все мыслимые и немыслимые протоколы. Играет с душами, как с конструктором.

– Он сказал, как его зовут? «Тот человек?» – спросил Артём, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Женщина покачала головой.

– Нет. Только... он оставил визитку. Говорил, если что-то пойдёт не так... но у нас денег больше нет. На обратный сеанс.

– Визитку можно посмотреть?

Она кивнула, пошла на кухню, вернулась с маленьким прямоугольником дорогой, кремовой бумаги. Артём взял её. На ней было всего два слова, вытесненные элегантным шрифтом: «Кирилл. Решения». Ни телефона, ни адреса. Только имя. И вызов. На обороте – микроскопическим курсивом: «Цена вопроса – ясность».

Артём засунул визитку в карман, снова посмотрел на мальчиков. На двойника, который плакал. На оригинал, который был пуст. Работа предстояла долгая, сложная. Нужно будет аккуратно, по ниточкам, собрать распавшуюся душу назад, стереть контрафакт, зашить разрыв в реальности. Это займёт часы. А, возможно, и дни. И это только один случай. А сколько их ещё?