Текст книги "Квинканкс. Том 1"

Автор книги: Чарльз Паллисер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

– Проводи их в Голубую комнату, Нэнси. – С легким кивком миссис Малатратт величественно удалилась.

Я помог матушке подняться на ноги, и мы последовали за служанкой в назначенную нам комнату – красиво обставленную, с большой кроватью и нарядными дамастными занавесками.

Нэнси отвела меня в сторону и вполголоса спросила, не принести ли нам чего-нибудь поесть. Потом шепнула:

– Это была неправда, то, что она сказала.

– О чем вы?

– И это неподходящее место для вас и вашей маменьки. Сказала бы больше, да не смею. – Она выскользнула из комнаты. Вскоре она принесла нам немного хлеба и молока, но, словно бы раскаиваясь в своей откровенности, избегала моего взгляда и поспешила уйти.

С трудом я уговорил матушку немного поесть, но не смог помешать ей снова заговорить о предательстве Биссетт.

– Стоимость мебели покрыла бы все наши долги. Что же она сделала с деньгами?

– Отложим это до завтра, мама, – взмолился я. – Пора спать.

– Почему она так поступила, Джонни? – вдруг спросила она. – Я никогда ее не прощу. Никогда. После всего, что я для нее сделала.

Наконец она вытянулась на постели и погрузилась в прерывистый сон. Я лежал в бледном лунном свете, проникавшем меж занавесок, смотрел на спящую матушку и мучился дурными предчувствиями. Какая связь существовала между Биссетт и мистером Эспеншейдом? И если это она выдала наш адрес – конечно же, так оно и было, – то кто ей заплатил? И почему? Эти вопросы не давали мне спать, но позднее меня несколько раз будили грохот кареты под окнами и стук входной двери.

На следующее утро матушка как будто повеселела, но я понимал, что она намеренно старается взбодриться, и это меня раздражало. Я думал о том, как она поведет себя, когда предательство Биссетт откроется во всей полноте.

Нэнси принесла нам скудный завтрак, и я поведал матушке в точности, что произошло в доме миссис Филлибер, и подтвердил, что это Биссетт наслала на нас бейлифа.

– Значит, я была права насчет нее, – спокойно кивнула матушка.

– Да, но есть еще кое-что. С бейлифами был человек – они называли его мистер Эспеншейд, так вот, прежде я его видел.

Я описал, как он однажды следил за мной в Мелторпе, и как потом он разговаривал с Биссетт.

Матушка пришла в ужас, тем более что я так долго молчал о своих подозрениях против нашей бывшей служанки. Теперь я рассказал матушке, как после первого визита мистера Барбеллиона заподозрил, что Биссетт вступила с ним в соглашение, и как, отправясь в почтовую контору, помешал, вероятно, их беседе.

– Вот уж действительно плохие новости, Джонни. – Матушка потянулась за моей рукой. – А теперь я должна тебе кое-что сказать. Я призналась ей, что мы собираемся в Лондон.

– Ох, мама!

– Это произошло ночью, когда мы уезжали из деревни. Она так обижалась, что я скрываю от нее, куда мы едем. Я проговорилась, пока ты собирал вещи.

– И не сказала мне! – воскликнул я. – Помню, я еще удивился: когда я вернулся, она перестала злиться. Ох, мама! Наверное, она сообщила тому человеку, мистеру Эспеншейду, и он последовал за нами в Лондон.

– Конечно же нет! – воскликнула матушка.

– Ну ладно, может быть, и нет, – уступил я. – В конце концов, если наш враг и его люди знали, где мы живем, то почему они выжидали, пока ты не сообщила Биссетт адрес миссис Филлибер?

Эту тайну мы не могли разгадать.

– Теперь нам нечего ждать денег из Мелторпа, – заметил я немного погодя.

– Что же нам делать, Джонни?

– Мы должны продать медальон.

– Нет, я не могу с ним расстаться!

– Не будь дурочкой! Это всего лишь старый кусочек металла.

– Ты не понимаешь. – Голос матушки дрогнул. – Это все, что мне осталось от…

Она осеклась.

– От чего? – спросил я. Она не ответила, и я со злобой бросил: – Тогда я не знаю, что с нами станет.

– Джонни, есть ведь еще кое-что? Помнишь документ, который хотели купить сэр Персевал, а потом мистер Барбеллион?

– Да, конечно. Ты говоришь о кодицилле?

– Да. Мы можем снова предложить его сэру Персевалу.

– Я думал, ты не хочешь с ним расстаться? – упрекнул я матушку. Я часто размышлял о документе и решил, что если так много народу жаждет его заполучить, то благоразумнее будет не расставаться с ним так просто.

– Это будет нелегко, потому что я дала обещание, – нерешительно продолжала матушка. – Торжественную клятву. Моему отцу. Как раз перед его смертью. Но, думаю, теперь, когда у нас ничего не осталось, он сам признал бы, что другого выхода нет.

– Мама. Мне пришла мысль. Помнишь миссис Дигвид и ее мальчика – они были у нас в позапрошлое Рождество?

– Да, конечно.

– Так вот, что, если нам их найти?

– Зачем?

– Мы теперь такие же бедные, как они. Они, по крайней мере, знают, как прожить в бедности, и мы с тобой живо должны этому научиться.

– Но как их отыскать?

– Помню, они жили на Кокс-Сквер в Спитлфилдзе; это, наверное, недалеко отсюда. Почему бы не пойти и не поискать их?

– Что ж, почему бы и нет? В конце концов, какая разница, куда пойти? И какая разница, что с нами будет? Теперь наша песенка спета.

– Хватит глупости говорить, – сердито бросил я.

Тут напускное равнодушие с нее слетело, и она расплакалась. Мне пришлось долго просить прощения, прежде чем она успокоилась. Пока она готовилась к уходу, я осуществил замысел, пришедший мне ранее: составил записку к мисс Квиллиам, где напоминал, при каких обстоятельствах мы встречались, и сообщал, что мы с матушкой находимся сейчас в Лондоне без друзей и без средств к существованию; в заключение я просил ее оставить адрес, по которому мы бы могли ее найти. Записку я отдал Нэнси, которая взялась передать ее в руки мисс Квиллиам, когда та вернется, и хранить для нас ее ответ.

На улице мы спросили у кого-то дорогу к Кокс-Сквер. Чем дальше мы заходили, тем беднее становились улицы на нашем пути, и мы совсем пали духом. В воздухе висел тяжелый сладкий запах соседней пивоварни, на каждом углу встречались пивные; полуголые ребятишки, кишевшие в сточных канавах, клянчили у нас деньги, стоило им разглядеть, как мы одеты: в этой округе даже наше убогое платье сходило за нарядное. В прохожих меня удивляли в первую очередь не поношенные одежки, а лица – бледные, землистые, часто изрытые оспой, – и глаза: у многих они были пустые, словно их обладатель перестал что-либо замечать. Меня поражало множество распухших носов и подбитых глаз; «куриная грудь», опущенные плечи, кривые ноги – все это попадалось на каждом шагу.

Ветхое жилье сменялось еще более ветхим: облупившиеся, треснувшие двери, гнилой, в зеленых отложениях камень под сломанными водосточными желобами, многие окна разбиты и заткнуты тряпьем. Мы миновали множество щелей в стенах, где исчезал или откуда появлялся народ.

На «Петтикат-лейн»,[6]6
  Прост. Петтикоут-лейн.


[Закрыть] куда нас направили, мы обнаружили, что отсюда наш путь лежит через такой же щелевидный проход. Очутившись наконец в темном дворе, с кучами мусора в самом центре, мы обменялись изумленными взглядами.

– Там был шестой номер, да? – спросила матушка.

Я кивнул, потому что из-за вони не решался открыть рот. На дверях номеров не было.

– Где шестой номер? – спросил я какую-то девочку. Она указала на один из входов, с ломаными ступенями и ветхой полуоткрытой дверью. Мы вскарабкались по ступеням и постучали.

Какой-то мальчик крикнул:

– Стучите громче, лакею небось не слышно.

– Милые мои, – обратилась к нам проходившая мимо женщина. – Ступайте прямо внутрь и ищите нужную комнату.

Не зная, чего ожидать, мы ступили в темный холл. Слева была приоткрытая дверь, мы подошли к ней, и матушка крикнула:

– Миссис Дигвид?

– Входите, – отозвался женский голос.

Это нас очень ободрило, мы толкнули дверь и вошли в комнату. Женщина, находившаяся внутри, встретила нас весело и приветливо, но это была не миссис Дигвид. Лет ей было приблизительно сорок пять, одежда опрятная, лицо открытое и милое. Через ее плечо я видел комнату: светлую и чистую, небольшую, но полную народа. В углу, на самодельной кровати, спал какой-то мужчина, молодая женщина с двумя девочками готовили на огне пищу, двое детей помладше играли угольками на треснутом каменном полу перед очагом. Когда мы вошли, все с любопытством подняли глаза, но тут же вернулись к своим делам.

– Фамилия вашей семьи ведь не Дигвид? – спросил я, потому что матушка, казалось, была слишком поражена увиденным.

– Даже и не слышала о таких, – отозвалась женщина. – Наша фамилия Сакбатт.

Боковым зрением я уловил, что матушка резко повернулась ко мне, но я не шевельнулся, не желая видеть ее разочарование.

– Значит, в этом доме их нет?

Вот уж не знаю. – Женщина с интересом нас разглядывала. – Входите, присядьте. По виду вы совсем вымотались. Мег, убери вещи со скамейки.

Когда она отвернулась, матушка брезгливо сморщила нос, но я кивнул, показывая, что мы должны принять приглашение. Мы сели: я на очень ненадежный стул, а матушка на единственный приличный предмет мебели – потрепанную чиненную скамью.

– Дайте подумать. – Миссис Сакбатт начала загибать пальцы. – Здесь, внизу, Снизумы, Глатты и Мактонги. Но насчет всего остального дома не ведаю. Есть…

– Вы хотите сказать, что каждая семья занимает одну комнату? – прервала ее матушка.

– Да, – с явной гордостью кивнула миссис Сакбатт. – Здесь у нас никто не ютится по углам, хотя, как было сказано, за весь дом не ручаюсь.

Обернувшись ко мне, матушка сделала большие глаза.

Не замечая этого, миссис Сакбатт продолжала:

– Во втором этаже в передней комнате Клинкенбирды, в задних – Митьярды, у них целых две комнаты, зато они, конечно, и платят больше нас.

– Вы хотите сказать, что платите за это? – выдохнула матушка.

– А как же, – удивилась миссис Сакбатт. – Ничего-то вы не знаете. Вы что, ирландцы?

– Нет, мы только что из деревни, – объяснил я.

– Четыре шиллинга в неделю. А то как же, всюду приходится выкладывать денежки, таких мест, где не платят, раз-два и обчелся: Холи-Лэнд, Чертова Лужайка, Рукери у Митра-Корт на Хаттон-Гардинг и другие, но я бы туда ни ногой, разве уж совсем некуда будет податься.

Мужчина пробормотал что-то во сне и повернулся на другой бок.

Миссис Сакбатт продолжала:

– А тут так: каждую божью неделю мистер Эшбернер, помощник хозяина, обходит дом, и если не заплатишь, выметайся на улицу.

Я заметил, что матушка вздрогнула. Узнала фамилию? Нелепая мысль. Каким образом?

– Он собирает квартирную плату и здесь, и на Белл-лейн, – говорила миссис Сакбатт.

– Белл-лейн! – воскликнула матушка, – Это где-то по-близости?

– Соседняя улица, – отвечала добродушная женщина.

Матушка побледнела. Неужели ей было знакомо это место?

– Вам нехорошо? – всполошилась миссис Сакбатт. – Вид у вас неважный. Хотите воды? Или чуток джина?

К моей досаде, матушка согласилась.

– Нам пора, мама, – вмешался я. – Спасибо за помощь, миссис Сакбатт. Мы поспрашиваем по дому.

– Почему бы вашей матушке не подождать здесь, пока вы ходите? – спросила миссис Сакбатт. – Она вроде совсем с ног валится.

– Да, Джонни, я очень устала.

Я согласился, миссис Сакбатт поставила на буфет два стакана и вытащила один из ящиков. Раздался плач: к нашему изумлению, там обнаружился младенец; он лежал в старой коробке для яиц, на соломенной подстилке, и посасывал мешочек со сливами.

– Как, – воскликнула матушка, – ребенку это не на пользу!

Миссис Сакбатт улыбнулась во весь рот.

– Бог с вами, это ведь кроха, младенчик. Ничего ей не будет.

Матушка вынула младенца из ящика и принялась укачивать на коленях, миссис Сакбатт наполнила из глиняного кувшина два стаканчика, а я вышел и вскарабкался по обшарпанной лестнице, чтобы стучаться во все двери подряд. Поиски мои ни к чему не привели, фамилию Дигвид никто не слышал; обходя комнаты, я понял, что жильцы тут то и дело меняются и воспоминания некому хранить. Я задумался о том, откуда приходят эти люди и куда уходят – ведь плачевней их положения, как я решил, ничего не бывает; трудно было себе представить, как можно опуститься еще ниже.

С каждым этажом признаки бедности множились: на верхних этажах обитали по две семьи в одной комнате. (Комнаты были большие, потому что дома на площади строились в давние времена как приличное жилье для торговцев.) На втором этаже мне в ноздри хлынула вонь от клея, который жившее там семейство использовало при изготовлении коробок для сигар. Окно было подперто, чтобы не закрывалось, битым цветочным горшком, и, добавляясь к этой вони, внутрь проникал дым из труб. В следующей комнате не было никого, за исключением мальчика с младенцем на руках, похожим на тюк лохмотьев. На шатком столике из еловой древесины мокли в ведре тряпки, из камина сыпалась гарь, на полу стояла треснувшая чайная чашка.

Как правило, мебели в комнатах было раз-два и обчелся: единственный остов кровати с мешком соломы и жидким грязным покрывалом; разбитое оконное стекло заменяли во многих случаях куски ткани, промасленные, чтобы пропускали свет. Несмотря на все это, жильцы нередко старались украсить свое обиталище; повсюду встречались цветочные горшки с растениями, а то и с мертвыми, давно засохшими стеблями.

Обойдя все двери, я решил попытать счастья в других домах на площади, так как мог и ошибиться номером, а кроме того, даже если Дигвиды уехали, кто-нибудь поблизости мог знать нынешний их адрес. В первой комнате, на нижнем этаже соседнего дома, жил подметальщик улиц; переднее помещение там отличалось чистотой, но заднее, которое я увидел через плечо его жены, было целиком занято кучей золы, и лишь в самом конце стояла пустая клетка для птиц. Не дождавшись ответа на стук, я сам открыл соседнюю дверь и обнаружил старуху с ощипанным цыпленком в руках, явно стухшим; она закричала на меня, и я поспешил захлопнуть дверь. В следующей комнате было пусто и голо, если не считать кучи тряпья и ломаного столика, а также девочки лет пяти и совсем маленького ребенка – оба сидели на полу.

Ходить дальше не имело смысла. Многие из здешних жителей ослабели от голода, или отупели от пьянства, или говорили на непонятном мне языке, из тех же, кто владел английским и соизволил откликнуться на мои расспросы, никто мне не помог, и я в отчаянии подумывал уже прекратить поиски.

Наконец я постучался в дверь чердачного помещения в доме номер 10, какая-то женщина, едва ее приоткрыв, сказала в щелку: «Никогда не слышала о таких, молодой господин», но за спиной у нее прозвучал слабый стариковский голос: «Дигвиды? Ага, помню-помню».

– Ничего ты не помнишь, – обернулась женщина и стала закрывать дверь.

– Да нет же, помню, – настаивал ворчливый голос. – Они жили как будто в четвертом доме отсюда.

Женщина все еще придерживала дверь, в направленном на меня взгляде сквозил скептицизм.

– В шестом номере? – переспросил я. – Да-да, именно. Предостерегающе покачав головой, женщина освободила для меня проход (я заметил, что на груди она держала младенца).

Комната была маленькая, но аккуратно прибранная, стены, хоть и под резко скошенным потолком, сверкали свежей побелкой. У очага сидел и смотрел на нас чистенький старичок с седой бородкой.

– Садитесь, садитесь, дружочек. – Старик обнажил в улыбке весь свой набор зубов: два блестящих желтых обломка.

Я сел напротив, на указанный им древний стул.

– Дигвиды, говорите? – начал он. – Ну да, хорошие были люди: хозяин угощал меня табачком, хозяйка давала припарки от ревматизма, а их малец бегал с поручениями. Но они уехали. Сколько же лет тому? Дайте помозговать. Они хворали лихорадкой, времена тогда были трудные.

– Да, да, – оживился я. – Это они. Припоминаю. Той зимой я еще сломал ногу. Года четыре минуло или пять.

Я был разочарован: вроде бы все сходилось, но, получается, это все же были не они. Тут, однако, нетерпеливо вмешалась женщина:

– Как же, отец, всего-то год прошел или два.

– Угу, – согласился он. – Может быть, и так. Двое ребятишек померли. Верно?

Я кивнул, вспомнив письмо и новость, нами до конца непонятую.

– А куда они отсюда отправились? Он сдвинул брови.

– Да вот не приходит на память. Вроде я и вовсе этого не знал.

И это после всех моих стараний? На глаза у меня навернулись слезы.

– А кому это может быть известно?

– Погодите, – произнес старик. – Похоже, знаю. Я с ними и познакомился-то через Барни. То был брат Дигвида, а может, его жены. Так ли, иначе ли, этот Барни – как его по фамилии, ведать не ведаю – имел двух напарников, и я тоже делал на них кое-какую работенку. А было это поболе десятка годов назад. Джерри Избистер и Палвертафт, вот как их звали. – Он помолчал, словно бы что-то припоминая, а потом странно на меня взглянул. – Хотите, скажу, каким таким дельцем они занимались?

Я помотал головой.

– Ладненько, так вот они много лет работали артелью. Другие, конечно, там тоже были. Взять хоть Блускина. Его захочешь – не забудешь. Я помогал им раз или два, не больше: мне такие дела не по вкусу, но там я и познакомился с Барни.

Эти слова меня заинтриговали, и мне захотелось задать несколько вопросов, но я не решился прервать его, и без того сбивчивый, рассказ.

– Уже после моего ухода, слышал, им привалила удача. Барни, Палвертафту и опять же Избистеру. Потом он и Палвертафт перебрались на тот берег.

Я удивленно взглянул на дочь старика, и та обозначила одними губами:

– В Боро.

– Но, сдается мне, Джерри получает от Барни вести, – продолжал старик. – Месяца три назад он попался мне на Филд-лейн, с конем и повозкой, и что-то он про Барни говорил.

– Это было раньше, папа. – Женщина бросила мне многозначительный взгляд. – Ты ведь пролежал больше года со сломанной ногой.

– Привет, Сэмюел, сказал он мне, – продолжил старик, не обращая внимания на дочь. – Ты с лица огурец, да и только. Так и сказал, – довольно хихикнул старый Сэмюел. – Огурец, да и только.

– Не знаете ли, как найти кого-нибудь из них?

– Ведать не ведаю, про Барни я только и слышал, чт «он ходил в морское училище в Грейвзэнде.

Он захихикал, дочь растерянно покачала головой.

– А другие? Где живут Избистер и Палвертафт?

– Избистер – на Парламент-стрит, рядом с Бетнал-Грин. Только вот в котором доме: восьмом или девятом?

– А Палвертафт?

– Говорили, он обосновался в ночлежке, у Олд-Минта; Старая усадьба, зовут этот дом.

– Отец, – вмешалась дочь, – да с тех пор уже десять лет прошло.

Видя, что больше ничего здесь не узнаю, я поблагодарил хозяев и встал.

– Приходите снова, дружочек, – выкрикнул старик. – Может, вспомню чего еще.

Выпуская меня, дочь вышла за дверь и сказала:

– Сидит целый день в четырех стенах, поболтать не с кем, вот и несет, что бог на душу положит. Не обращайте внимания.

Я поблагодарил ее и вернулся к матушке. Она повеселела: щеки вновь зарумянились, а когда я рассказал о своих успехах, она вскрикнула от радости и захлопала в ладоши. Я попытался разъяснить, что обнаружил не более чем окольный путь к миссис Дигвид, но она не слушала. Она словно бы забыла, что поиски миссис Дигвид прежде не вызывали у нее интереса, и теперь была готова отправиться в путь немедленно. Миссис Сакбатт подтвердила мои предположения относительно двух адресов, которые я узнал: Бетнал-Грин располагался поблизости, а Монетный двор (Минт) – в другом конце столицы.

– Бетнал-Грин! – воскликнула матушка. – Как же, как же. У дяди Мартина был там летний домик. Замечательно! Туда мы и отправимся!

Казалось, так распорядилась сама судьба, и потому мы попрощались с любезной хозяйкой и пустились в путь. Мы прошли Уэнтуорт-стрит, завернули на Брик-лейн – накрапывал дождик, но матушка, не обращая на него внимания, улыбалась и хохотала.

– Не люблю, когда ты такая, – буркнул я.

Улыбка сползла с лица матушки, словно бы я ее ударил.

– А тебе нужно, чтобы я всегда была несчастной.

– Конечно нет. Просто надо держать себя в руках.

– Зачем? Теперь уже ничто не имеет значения!

– Глупости.

– Только не ссориться! – Остановившись, она обняла меня. – Все будет хорошо, Джонни. Я знаю. Мы отыщем Дигвидов и остановимся у них. Потом, быть может, найдем себе работу. Или, если придется, отправимся к сэру Персевал у и продадим ему кодицилл. Увидишь. Все у нас уладится.

– Конечно, – кивнул я, высвобождаясь из ее объятий. Хотя день уже клонился к вечеру, мимо нас то и дело с грохотом проезжали повозки, а по тротуару, покрытому множеством трещин и выбоин, сновали бедно одетые пешеходы.

Добравшись до Бетнал-Грин-роуд, я попытался справиться по карте (она, к счастью, была у меня в кармане курточки, когда я покинул дом миссис Филлибер), но район имел мало общего с планом: где на бумаге были обозначены парки, в действительности стояли дома – целые улицы. Столица росла так быстро, что карта уже устарела, хотя была напечатана лишь за несколько месяцев до моего рождения.

– Эта дорога хорошо мне знакома, – заметила матушка, осматриваясь. – Когда я была приблизительно в твоем возрасте, мы часто ходили тут летом, по воскресеньям. Здесь было так тихо. Увидишь, отсюда уже начинается загородная местность. Мы нанималл карету, слуга дяди Марти отправлялся вперед и приготавливал в летнем домике стол, так что, когда мы приезжали, нас уже ожидало угощение.

Вскоре, однако, я заметил, что она смущена: ни парков, ни деревенского пейзажа вокруг не было. Завидев справа церковь, матушка сказала:

– Да, эту церковь я видела раньше. И все же она так не похожа на прежнюю.

По сторонам ряд за рядом тянулись двухкомнатные и четырехкомнатные домики, беспорядочные улицы, глухие дворы; матушка взглядывала на меня с все большим недоумением.

– Мы заблудились? – спросил я.

– Не понимаю, мы должны были уже прийти. Ничего этого я не помню.

– Думаю, мы пришли, мама. Смотри, тот двор называется Малберри-Гарденз. А эти дома новые, хотя и ветхие на вид.

Ее голос прозвучал тихо и глухо:

– Наверное, ты прав.

– Смотри, вот летние домики.

На заброшенном, заросшем травой участке в двух шагах от большой дороги стояло несколько одноэтажных деревянных строений с верандами и опорами для полотняных тентов, которые в свое время трепетали под летним бризом. Теперь, однако, дома гнили, стены были покрыты зеленью и едва не рушились: они простояли уже сорок или пятьдесят лет. Я удивился, заметив в одном из домиков тусклый свет; мы видели, как туда входят и оттуда выходят люди.

Чем ближе мы подходили к домику, тем приметнее сникала матушка; когда она уцепилась за мою руку, я почувствовал, что она дрожит.

– А где был домик дяди Марти? – спросил я. – Не помнишь? Может, он до сих пор стоит?

– Я не хочу его видеть! – воскликнула матушка. – Ох, Джонни, все так ужасно, я не могу это вынести!

Мы ускорили шаги и, минуя в сумерках улицу за улицей, добрались до Грина. Там мы спросили дорогу и с немалыми трудностями нашли Парламент-стрит, которая представляла собой кучку крохотных домиков, жавшихся, как заговорщики, вокруг маленькой мрачной площади. Как у большей части жилищ, возведенных в последние годы, крыши их поднимались над парапетами, подобно высоким шляпам, а чересчур большие окна глядели с фасадов как выпученные глаза. Мы без труда нашли нужный дом, потому что перед восьмым номером стояла повозка с надписью: «Джереми Избистер: перевозки для всех».

На наш стук дверь открыл плотный небритый мужчина лет сорока. Между маленькими, налитыми кровью глазками торчал большой, но сломанный нос, платок на шее не блистал чистотой. Враждебно смотревшие на нас гляделки походили на черные глазки, глубоко засевшие в белой очищенной картофелине. Тщательно выбритый череп тоже был похож на шишковатую картошку. Большая голова была втянута в плечи, как головка черепахи, готовой при малейшей опасности спрятать ее под панцирем.

– Кто вы? – спросил он.

– Мы знакомые Дигвидов, – ответил я.

– Дигвид! – испугался мужчина. – Это он вас послал?

– Нет. И мы знакомы не с ним, а с миссис Дигвид.

Он всмотрелся в нас:

– Никогда о такой не слышал. Что вам от нее нужно? И кто вас сюда послал?

– Если вы мистер Избистер, то нам сказали, что вы знаете человека по имени Барни, а он приходится миссис Дигвид родственником.

Мне показалось, что его крохотные глазки расширились, но со словами: «Не знаю никакого Барни. Это все, что вам нужно?» он начал закрывать дверь.

Матушка вскрикнула и качнулась в мою сторону, мне пришлось подставить ей плечо.

Мужчина поглядел на нее с любопытством:

– Она как будто едва держится на ногах. Вам что, некуда идти?

Я покачал головой.

– В карманах, небось, пустовато?

Я снова качнул головой:

– Мы надеялись приютиться у миссис Дигвид.

Во взгляде здоровяка выразилось одобрение:

– А вы сообразительный парнишка. Пари держу – умеете читать?

– Да.

– По-печатному или по-писаному – как угодно?

– Да.

– И писать красивым почерком, как пишут джентльмены?

– Тоже, – кивнул я.

Он приоткрыл рот и всмотрелся в меня, но ничего не добавил, и я отвернулся, по мере сил поддерживая матушку. Мы прошли несколько шагов, и он нас окликнул:

– Погодите! Вам нужно где-то переночевать?

Я обернулся, но не решился ответить.

– У меня есть свободная комната, – продолжал он, – обычно я ее сдаю. Последние жильцы уехали дня два назад. За десять пенсов она в вашем распоряжении.

– Думаю, мама, нам нужно идти, – прошептал я.

– О Джонни, давай останемся. Я так устала.

Мистер Избистер тревожно прислушивался к нашему разговору.

– Можно ее посмотреть? – спросил я.

Он шагнул в дом, прокричав на ходу:

– Молли!

Обернувшись, он нетерпеливым кивком пригласил нас войти. За порогом, в темном коридоре, мне в ноздри ударил странный непонятный запах; это был не капустно-карто-фельный запах бедности, ставший мне уже привычным, а нечто более грубое. Пока мы теснились в узком коридоре, из задней комнаты появилась крупная неряшливая женщина.

Она, видно, что-то пекла и теперь вытирала о передник испачканные в муке руки, но при этом мне чудилась в ней какая-то неуловимая нечистота. С мучнисто-белого рыхлого лица (похожего на непропеченные хлеб и булочки, которые она, как мне предстояло узнать, беспрерывно стряпала) глядели глубоко посаженные черные глазки. То и дело вытирать руки о грязный передник было ее привычкой; мне все казалось, что она готовится пустить в ход кулаки.

– Чего вам надо? – раздраженно спросила она.

Мужчина кивнул в нашу сторону:

– Им нужна комната на ночь.

Женщина окинула нас презрительным взглядом.

– А деньги у вас есть?

– Сначала мы бы хотели посмотреть комнату.

– Задняя комната на втором этаже, – отозвалась женщина.

– За два шиллинга и шесть пенсов можете снять ее на неделю, – внезапно предложил мужчина.

– Ну вот еще! – зло бросила женщина.

Муж взял ее под руку и начал что-то говорить вполголоса, а мы с матушкой пошли наверх. Комнатка была маленькая и темная, с одним заросшим копотью окошком, которое глядело в грязный задний двор. Там имелись старинная кровать на колесиках, без матраса, и соломенный тюфяк на полу. Мы обменялись тревожными взглядами.

За одну ночь это слишком дорого, – заметил я, морща нос от запаха сырости и еще чего-то неприятного, которым был пропитан дом. – Мне не понравились эти люди. Думаю, нам не стоит здесь оставаться.

– Но уже поздно, и я валюсь с ног. Я не могу, Джонни. Не могу снова тащиться по этим улицам. Да и куда нам идти?

– Хорошо. Но только на одну ночь.

Когда мы спустились, мистер Избистер стоял в темном коридоре и улыбался.

– Не окажете ли мне и моей жене честь опрокинуть вместе по стаканчику лучшего девятипенсового, мэм?

Мать кивнула и шагнула к гостиной, но мистер Избистер вытянутой рукой придержал дверь.

– Нет-нет, гостиная не для этого случая.

Он повел нас в кухню, где каждый получил по большому стакану джина и был провозглашен тост за здоровье. Я к джину не прикоснулся.

– Ну, мои дорогие, – произнесла миссис Избистер с ухмылкой, которая насторожила меня еще больше, чем прежняя ее враждебность, – как вам понравилась комната?

– Мы хотели бы снять ее на одну ночь, – отозвался я.

– Вижу-вижу, кто у вас главный! Но ведь он, благослови его Бог, совсем еще дитя?

– Да, – подтвердила матушка. – Иногда он меня просто запугивает. – Она посмотрела на меня с упреком.

– Ничего подобного.

– Я люблю детей. – С ужасом я увидел, как большая сдобная пятерня миссис Избистер протянулась, чтобы погладить меня по макушке. – Мы похоронили троих. Мы с мистером Избистером, – добавила она печально.

Мистер Избистер тяжело вздохнул и спросил:

– Еще стаканчик, мэм?

Матушка пододвинула стакан, он его наполнил, все снова чокнулись.

– Платить сейчас? – спросила матушка, открывая ридикюль.

– Успеется. Мы поверим вам в долг.

– Нужно же кому-нибудь доверять в этом мире? – вмешалась миссис Избистер. – Мы с мистером Избистером все время это твердим.

Матушка кивнула и улыбнулась мне, словно предлагая разделить ее хорошее мнение о наших новых квартирных хозяевах.

– Комната очень милая, – сказал мистер Избистер. – Спать будете как сурки.

Избистеры снабдили нас рваными простынями и одеялами, для меня был приготовлен соломенный тюфяк. Матушка заснула быстро, а я бодрствовал около часа; когда, совсем уже поздно, я услышал, как, поднимаясь в свою спальню, спорили о чем-то пьяные Избистеры, мне стало еще страшнее.