Текст книги "Муравечество"

Автор книги: Чарли Кауфман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

– Ну всё, всё, – говорит он. – Все хорошо. Все будет хорошо.

И от этих слов они успокаиваются. Он как будто рожден для этого дела, хотя, конечно, сейчас, ретроспективно, мы все знаем, что так и есть. В отсеке есть два скафандра для обезьян, по счастью захваченные предусмотрительным Коллинзом в память о двух погибших товарищах – Пиффе и Джамбито, отдавших жизни за свою страну в 1958 году во время чудовищного взрыва, который НАСА долго скрывало от народа. Коллинз подключает младенцев к моче– и калосборникам (подгузников на борту полно, хватит до конца полета!) и затем осторожно помещает в идеально подходящие обезьяньи скафандры. Наблюдать, как на экране разыгрывается история, которую нам вбивали в головы с 1969 года, ужасно интересно. Попытки рассказать ее на языке кино, конечно же, были и раньше, но семья Коллинза пресекала их на корню.

– Эти чудесные детки заслуживают детства, – повторял он на каждой пресс-конференции.

И был прав. Конечно, он был прав. Мы все это знали. Он же Майкл Коллинз, один из величайших пап в истории, гораздо лучше меня, если верить очевидцам, хотя мы с дочерью по-разному помним некоторые случаи. Как бы то ни было, Инго не нужно было беспокоиться насчет прав на жизнь Коллинза; показывать свой фильм он никому не собирался. А потом приемные дети Коллинза выросли и, как мы знаем, уже сами принимали решения касаемо публичной сферы своей жизни. Я стараюсь не думать о том, что мы все и так знаем, чтобы убедиться, что история, которую я вспоминаю, – из фильма Инго, а не из новостных сводок, отделов светской хроники, некрологов и религиозных трактатов.

– Хьюстон, – говорит Коллинз, – на темной стороне Луны случилось нечто странное, но удивительное. Прием.

– Да, «Аполлон-11»? Прием.

– В «Колумбии» из ниоткуда появились два мальчика-младенца. Прием.

– Могло привидеться из-за вашей отрезанности от мира, лейтенант. Такое бывает, не о чем беспокоиться. Прием.

– Нет, Хьюстон. Они настоящие. Прием.

– Принято, лейтенант. Но сейчас сконцентрируемся на том, чтобы вернуть на борт Базза и Нила в целости и сохранности. Прием.

– Вас понял. Конец связи.

– Что происходит теперь? – спрашивает по радио голос Барассини.

– Он нажимает какие-то кнопки и смотрит на датчики, – говорю я.

– Я нажимаю кнопки и проверяю датчики, Хьюстон. Прием, – говорит Коллинз, видимо, принимая Барассини за Хьюстон.

Через какое-то время нас встряхивает, что-то врезается в модуль. Открывается люк, влетают Армстронг и Олдрин, смеясь и хлопая друг друга по спине, пока снимают шлемы.

– Мужик, это было нечто! – говорит Олдрин. – И когда ты задвинул про огромный скачок^[74]… ёлы-палы! Прям до мурашек!

– Привет, Майки! – говорит Армстронг. – Не скучал?

– Вообще-то, – говорит Коллинз, – пока вас не было, у меня тут случилось кое-что интересное.

– Не сомневаюсь, – усмехается Олдрин. – Сидеть в одиночестве в стальном ведре тоже очень интересно. Может, не так интересно, как шагать по гребаной, мать ее, Луне, но все же… довольно весело, не сомневаюсь.

Олдрин и Армстронг смеются и снова хлопают друг друга по спине.

– Вообще-то, ребят, в отсеке, как по волшебству, появились два младенца, пока вы…

– Крутяк, Микки, но ты бы видел… погоди, чего? – спрашивает Армстронг.

– Они просто возникли из ниоткуда. Это чудо. Возможно, величайшее из подтвержденных чудес в истории человечества.

– Это все от одиночества, Микки, но ты не беспокойся, ведь…

Коллинз показывает спящих младенцев.

– Кажется, Хьюстон мне не верит, – говорит Коллинз, – но как только они их увидят, то, конечно… так, значит, на Луне было круто?

– Ой, слушай, не то слово, ужасно круто, – глядя на детей, вдруг подавленно говорит Армстронг.

– Весело прыгаешь весь такой, как будто в ускоренной съемке, – добавляет Олдрин. – Так что… да.

– Могу представить, – говорит Коллинз. – Звучит весело. Простите, одну секунду. Нужно смешать пару брикетов космической еды с водой и покормить лунных детей. Сейчас время кормления. Я называю их лунными детьми.

– А можно покормить? – говорит Олдрин.

– По-моему, Базз, они только меня признают. Может, как вернемся на Землю. Когда они попривыкнут.

– Хорошо. Клево. Это клево.

Затем переход – парад с лентами на 5-й авеню. Я среди толпы, стоящей на тротуарах; я падаю вместе с конфетти; я наблюдаю из высокого окна, как Освальд; я иду рядом с машиной вместе с охранниками. Коллинз – в первом кабриолете, вместе с Кастором и Поллуксом (под этими именами, конечно, их скоро узнает весь мир) в их маленьких скафандрах для обезьян. Коллинз машет восхищенной толпе. Армстронг и Олдрин – через три машины позади него, их почти не замечают. Они даже не машут людям. Олдрин чуть не дымится от ярости. Армстронг уставился на свои руки.

– Меня готовили к тому, чтобы быть в твоей тени, – говорит Олдрин. – Второй человек на Луне. Это я понимаю. Но не в тени Коллинза. Это просто оскорбительно. Коллинз был посмешищем. Мы все это знали, еще в школе для астронавтов. Майкл Сноска Коллинз, так мы его называли. А теперь взгляни на нас. Это недопустимо. Недопустимо.

– Что ты хочешь сказать, Базз?

– Я хочу сказать, что нужно забрать свое. Или убрать чужих.

– Это как? Коллинз победил честно.

– Победил? Это не соревнование! А кроме того, два волшебных космических младенца – это, по-твоему, честно? Я на такое не куплюсь, Арми.

– Ну, в любом случае тут уж ничего не поделаешь.

– Я хочу сказать, что они должны исчезнуть.

– Что? Как?

– Слышал о Линдберге?

– Конечно. Он наш предшественник в области авиации.

– Ну, у него был ребенок, которого все называли «ребенок Линдберга».

– И что с ним?

– Ребенка похитили, – говорит Олдрин.

– Ужасно! Бедные родители!

– Ужасно или прекрасно?

– Ужасно?

– Я хочу сказать, что мы повторим похищение Линдберга, причем дважды.

– Но это же похищение!

– Дважды! А ребенка Линдберга так и не нашли.

– Он мертв?

– Сам как думаешь?

– Я впервые о нем слышу, так что…

– Мертв. Суть, Нил, в том, что если космические дети исчезнут, то внезапно Папуля Коллинз снова станет Сноской Коллинзом. Если всё правильно обыграем, то, может, люди подумают, что никаких детей и не было вовсе. Может, это все космическая иллюзия. Массовый космический гипноз.

– А такой бывает?

– Кто его знает? Вдруг. Суть в том, что на данный момент никто не знает. Это совершенно новая территория.

– Я не преступник, Базз. Я только что совершил огромный скачок для человечества.

– Да неужели? Кто-нибудь бросает розы к твоим ногам, Нил? Дамочки раздвигают перед тобой ноги? Такое ощущение, что всем красоткам вокруг недостает папиного внимания, такими влюбленными глазами они теперь глядят на Коллинза.

Армстронг смотрит на женщин в толпе, затем на Олдрина и вздыхает. Пока я отдаляюсь, камера снимает масштабную, продуманную сцену – падают серпантин и конфетти, толпы марионеток, идеально переданный дух парада на 5-й авеню в 1969 году, – и я восхищаюсь не только тем, как мастерски Инго анимировал этот сложный момент, но еще и тем, что он сумел предсказать столь невозможно невероятное событие, поскольку именно сейчас мне вспомнилось: Инго говорил, что отснял сцену на 5-й авеню еще в 1942 году. Как ему удалось предсказать историю Кастора и Поллукса и предпринятую Олдрином и Армстронгом попытку похищения? Полагаю, дело в этой его способности «перепоминать будущее». Возможно, стоит как-нибудь навестить Олдрина в тюрьме, спросить, насколько точно Инго передал их с Армстронгом разговор на параде? Все это заставляет задуматься: возможно, в фильме запрятаны и другие факты и события, которых я еще не помню – которые, может, еще даже не произошли? Перепоминания из моего будущего? Мне неспокойно. Фильм отступил и снова оставил меня одного в темноте. Я здесь совершенно одинок и несчастен.

– Рассказывай, – говорит голос, теперь исходящий из ниоткуда и отовсюду одновременно.

– Тут темно.

– Это все еще фильм?

– Нет, просто темно. Может, это зарядный конец.

– Какой конец? Конец фильма?

– Что? Нет, «зарядный конец» – это черный кадр перед новой бобиной.

– А может, эта сцена фильма – в темноте? – Судя по голосу, Барассини паникует.

– Бессмыслица какая-то.

– Почему это не может быть частью фильма? Типа темнота – часть фильма?

– Просто не может. Чего вы прицепились?

– Ничего! Продолжай искать!

Я ищу, долго – на протяжении, кажется, месяцев, – блуждаю во тьме, которая лишь иногда прерывается редким и настойчивым «Нашел что-нибудь?!» от Барассини. Ощущения ужасные.

– Наш час закончился, – наконец говорит он, и я слышу свирепый щелчок пальцами.

Я в кабинете Барассини. Он ходит кругами.

– Что ж, все полетело к чертям, – говорит он.

– Ага.

– Слушай, Кастор Коллинз – мой клиент, – говорит он, – понятно?

– Ой, погоди-ка, – говорю я. – Кажется, я это знал.

– Поэтому мне интересно: я тоже есть в этом фильме? Просто интересно, и все. И все.

– Я не помню. Может быть, ты…

– Не думай об этом сейчас. Только в трансе. Только так можно быть точным. Вне контролируемой среды ты все перепутаешь и насочиняешь. И твои воспоминания будут для меня бесполезны.

– Для тебя?

– Я имею в виду – для тебя, конечно же. Бесполезны для твоего стремления воссоздать точную новеллизацию фильма Инго.

– Новеллизацию, – говорю я. – Никогда не думал об этом в таком ключе.

– Нет, думал.

– Правда? Новеллизация – дискредитировавшая себя, низшая форма искусства, хотя, конечно, существуют новеллизации, значительно превосходящие фильмы-первоисточники. Апдайк написал прекрасную, умопомрачительную и незабываемую новеллизацию «Веселья в стране воздушных шаров». Фильм и сам по себе – шедевр семейной готики середины шестидесятых, но Апдайк заглянул глубоко в душу воздушных шаров, глубоко в гелий и раскаяние.

– Значит, больше мы это не называем новеллизацией?

– Это пресуществление! Звучит! Есть почти сакральные коннотации.

– Почти, – повторяет он.

И я подозреваю, что он издевается.

Глава 33

Пока я иду по 10-й авеню, в голове путаются мысли. Меня переполняет осознание религиозной ответственности: я должен превратить фильм Инго в священный текст. В голове мелькают образы Апдайка – проказливого летописца белой самцовости и воздушных шаров. Чтобы тягаться с ним, чтобы продвинуться в своей работе, мне нужно для начала принизить его. Покупаю в торговом автомате на Западной 47-й его книгу «Страна воздушных шаров». Читаю на ходу. Пусть обыденные обыватели сами следят за тем, чтобы не врезаться в меня.

– Мы веселимся в стране воздушных шаров, – напевал незримый мужчина под переливы трепетной каллиопы, его лживый голос был полон тепла и дружелюбия. На самом деле в стране воздушных шаров не до веселья, это известно всем жителям страны воздушных шаров: и людям, и шарам.

Должен признать, это самое гениальное первое предложение (ну, два предложения) из всех, что я когда-либо читал, даже круче, чем «Зовите меня Измаил». Нужно читать дальше, понять, куда Апдайк клонит, как собирается развивать персонажей и справляться с введением песни «Корова прыгает через лунную землю»^[75]. Но я встревожен. Если я собираюсь бросить вызов такому гиганту, необходимо полностью переосмыслить и привести в порядок собственную жизнь. Как мне, несчастной душе с рассеянными вниманием и убеждениями, воздать должное шедевру Инго? С тех пор как я вышел из комы, моя жизнь совершила несколько странных, необъяснимых зигзагов. Моя одержимость Цай нездорова и недопустима. Даже находясь под гипнотическим контролем Барассини, я думаю о ней. Она всегда где-то рядом. Я не сказал Барассини, но она была с нами в командном отсеке. Стараюсь выкинуть ее из головы, но она никогда не уходит полностью. Мой стыд – одновременно изысканный и постыдный – это препятствие, которое мешает полностью погрузиться в воспоминания о фильме, на чем я должен впредь сосредоточиться.

Фильм с большой буквы.

Кроме того, даже без моей личной трагедии мир лежит в руинах, и как тут не погрязнуть в горе и в тревоге. Я слышал, наш новый президент – из кошмарного сна. И, говорят, мы живем в эпоху большого раздора. Говорят, мы на пороге нескольких войн. Точно не знаю, где эти войны будут. А еще кое-где бедность. Очень много бедности, как я понял. Всякие остряки уверяют, что и расизм, сексизм и прочие гадости уже поднимают, как гидра, свои уродливые головы. Мне бы нужно выйти на акцию протеста, нужно нарисовать плакат, но что это даст? Похоже, я принесу миру гораздо больше пользы в роли проводника творчества Инго Катберта. Возможно, в конце концов мир будет спасен именно благодаря его фильму. Возможно. Я должен полностью сконцентрировать все свои силы на этом благородном труде. И на Цай.

Нельзя, чтобы она решила, будто я не пытался получить важнейшую работу в прачечной и стирать ее белье. Но стоит ли ей написать, что я пытался, только ничего не вышло? Не слишком ли самонадеянно с моей стороны предполагать, что ей не все равно? Весь смысл этого предприятия, с ее точки зрения, – как мне кажется и как она сама объяснила – в том, чтобы донести до меня, что ей все равно. Я все-таки начинаю писать ей письмо:

Уверен, тебе все равно, но просто чтобы ты знала…

Останавливаюсь. Не слишком ли самонадеянно с моей стороны предполагать, будто я могу быть уверен, что ей все равно? Разве это предположение не противоречит динамике отношений, которые она так ясно и красноречиво утвердила? Я удаляю письмо и очень долго смотрю в пустой экран. На ум приходит идея.

* * *

Я возвращаюсь в прачечную и предлагаю взять меня на работу бесплатно, со сменами каждое второе воскресенье, а первые пару недель – каждое воскресенье, чтобы перестраховаться. Объясняю менеджеру, что стирка просто доставляет мне удовольствие. Говорю ей, что это выгодно нам обоим. Она обдумывает предложение, кивает, достает айфон, фотографирует меня и затем сообщает, что с этого дня мне запрещено переступать порог прачечной и что мою фотографию повесят на стене, чтобы предупредить всех сотрудников.

Я в ужасе. Самое мое лицо превратят в алую букву^[76], чтобы все сотрудники прачечных могли издеваться надо мной и презирать меня. Моя тайная жизнь у всех на виду. А ведь у кого из нас нет тайной жизни? Уверен, если приподнять коврик, что мы зовем Манхэттеном, раскроется множество неприглядных тайных жизней. Уверен, если… Но тут меня осенило: возможно, это идеальное решение моей проблемы. Цай точно увидит на стене мое лицо. Поймет, что меня унизили во время попытки устроиться на работу. Я прошу менеджера показать мне фото и, если я хорошо получился, возможно, сделать еще одно прямо под люминесцентными лампами, которые обычно подчеркивают мой чахлый цвет кожи и хирургически увеличенный нос. Она говорит, чтобы собирается вызвать полицию, поэтому я ухожу. Я не добился всего, чего хотел, но хотя бы чего-то. Пока что остается только ждать.

– Рассказывай.

3 февраля 1920 года. Неподалеку от Мейсон-Сити, штат Айова, – родины Мередита Уиллсона (известного благодаря его бродвейскому хиту «Музыкант») – восемнадцатилетняя Мередит Уилсон (не родственница) обнаруживает двух младенцев в кукурузном поле, куда пришла, чтобы «поесть кукурузы». Местные власти проводят анализы, проверяют младенцев на желтуху и на «искру», выявляют очень высокие показатели по шкале харизмы Роткопфа-Линкольма и исходя из этого определяют их в прославленный приют театрального искусства Мейсон-Сити (известный в народе как Актернат). В приюте они не разлей вода, поэтому начинают учебу в качестве дуэта. Имена им выбирают из списка «названий веселых комедийных дуэтов», составленного кличкологами, – Руни и Дудл. В списке также есть:

Мэнстоп и Флюм

Корнвест и Гримп

Гор и Мегнан

Стимхорн и Гроуч

Гегель и Шлегель

и

Виллибальд и Винибальд

Актернат известен своим строгим подходом к обучению, поэтому искусством ужимок и оплеух младенцы овладевают еще до того, как начинают ходить. Впрочем, научившись ходить, они быстро овладевают искусством дурацкой походки и даже девчачьего бега.

Я сижу за кассой, когда в магазин приходит Цай и кладет на стойку три упаковки жвачки «Тридент» со вкусом корицы.

– С вас 2,45, пожалуйста.

Она лезет в сумочку.

– Как дела, Дарнелл? – говорит она Дарнеллу, который достает из лотка за стойкой ломтики ветчины и опускает себе в рот, как червей.

– Отлично, детка. – Рот набит свининой. – Хочешь? – Он подносит к губам два пальца и затягивается воображаемым косячком.

– Больше всего на свете, – говорит она, протягивая мне три доллара. – Но мне пора спать.

Я кладу три доллара в кассу и обнаруживаю под банкнотами клочок бумаги. Отправляю его в карман и даю Цай сдачу.

– Спокойной ночи, Дарнелл.

– Спокойной, Цай.

Она уходит, я тихонько достаю бумажку. Это список для прачечной:

Лифчики (6)

Трусики (12)

Джинсы (4 пары)

Носки (10 пар)

Футболки (7)

Треники (1 пара)

Блузки (8)

Юбки (7)

Свитера (2)

Штаны для йоги (3 пары)

Легинсы (2 пары)

В заголовке на бумажке написано: «Линялая прачечная Родимого Пятна. Круглосуточно. Гарантированный срок исполнения заказа: в течение двух часов». На меня смотрит мое уменьшенное фото из прачечной. Внизу подпись от руки: «Забрать заказ в 5:30 утра, воскресенье; вернуть до 7:30 утра».

В 5:29 я уже возле ее дома, ровно в 5:30 жму на кнопку звонка. Обслуживание в моей прачечной должно быть максимально быстрым. Прошлой ночью я был так взволнован, что почти не спал. Она стоит в дверях в махровом халате и трениках, протягивает сумку с бельем.

– Если обнаружу там хотя бы намек на твою жалкую старческую сперму, ты никогда меня больше не увидишь.

Я киваю – слишком напуганный, чтобы говорить, – и лишь на перроне в метро сую голову в сумку и вдыхаю. Прекраснее, чем я мог представить. Вдыхаю еще несколько раз, и мир растворяется, молекулы ее пота, грязи, гликогена, эстрогена, мочи, клеток кожи и фекалий попадают через слизистые оболочки в кровоток и овладевают мной. Я пропускаю поезд и теперь вынужден бежать тридцать три квартала до прачечной самообслуживания рядом с моим домом, чтобы успеть вернуть великолепно благоухающее белье Цай ровно в срок и ни секундой позже. Я постираю ее белье с радостью, но мне грустно оттого, что его нужно постирать. И тем не менее я подготовился. В сумке – все необходимые моющие средства. Я внимательно изучил все виды детергентов, отбеливателей, смягчителей тканей, пятновыводителей, антистатиков. Хочу, чтобы это была лучшая стирка на памяти Цай. Многие мои знакомые женщины говорят, что хотели бы иметь жену, и под этим, конечно же, имеют в виду партнера-помощника – кого-то, кто возьмет на себя заботу о мирских нуждах, чтобы они сосредоточились на важной работе. Мне нравится думать о себе в таком ключе – как о жене Цай. Может, так оно и будет, если сегодня я покажу, на что способен. Уже представляю, как готовлю для нее, вытираю пыль, поправляю бант на ее блузке перед важным совещанием. Но сейчас я должен сосредоточиться на поставленной задаче и не отвлекаться на мечтания. Времени мало, после стирки еще нужно принести белье домой, погладить и успеть до 7:30, или можно забыть о своих мечтах когда-нибудь стать миссис Цай Янь. Я тщательно соблюдаю все инструкции, аккуратно отделяю белое от цветного и читаю требования по стирке для каждого предмета гардероба. Легинсы необходимо стирать вручную, и мне везет, что в прачечной есть раковина. Я подумал наперед и купил бутылку моющего средства «Лондресс Сигнечер». «Лондресс» – замечательная компания с широким спектром чистящих средств, а их сайт – кладезь полезных постирочных советов. К 7:00 я уже в метро, еду в центр – дело сделано и, думаю, сделано хорошо. Я не рассчитываю на благодарность и знаю, что благодарность в наш договор не входит. Но, надеюсь, она оценит мягкую свежевыстиранную одежду, которую я верну ей ровно в срок.

Глава 34

–  Что ты видишь?

Рун и Дуд ограбили дом и уезжают с места преступления на угнанном зеленом «Додже Челленджер».

– Ты обещал, что хозяина не будет дома, – говорит Рун.

– Он собирался уехать из города, – говорит Дуд.

– И ты не говорил, что он коп!

– Я не думал, что это важно, ведь он собирался уехать из города!

– Но ведь не уехал, верно?

– Сегодня у него по графику конвент для полицейских!

– Прекрасно. Он у нас на хвосте?

Оба оглядываются.

– Пока не видно, – говорит Дуд.

Они сбивают что-то крупное. Машину заносит, но она едет дальше.

– Что это было? – спрашивает Рун.

– Не останавливайся! – говорит Дуд.

Дуд снова оглядывается.

– О господи, это человек! Мы сбили человека!

– Какого хрена он делал посреди пустой дороги, посреди глуши, посреди ночи?!

– Ну, раз там был он, то, видать, дорога не такая уж пустая, а?

– Ты говорил, что дорога будет пустая! Он мертв?!

– Я не знаю!

– Он шевелится?!

– Отсюда не видно! Откуда мне знать?

– Мы клялись никого больше не убивать!

– Это был несчастный случай!

– Наверно, какой-то бродяга, да?

– От этого не легче.

– Я не об этом! Я просто… не знаю, о чем я. Надо вернуться.

– Нельзя вернуться. И вообще, коп увидит его и остановится.

– Слава богу, коп не уехал из города и теперь может остановиться и помочь парню, которого мы убили, пока сбегали от него.

– Ой, давай без сарказма. Я же сказал, мне жаль.

– Нет, не сказал, – говорит Рун.

– Ну, мы же не знаем, мертв ли он. И это ты его убил. Технически.

– Мы оба его убили!

– За рулем был не я, – говорит Дуд.

– Я сел за руль, потому что у тебя права истекли.

– Да, и это твое правило крайне глупое, мы ведь и так преступники, так что…

– Все, чего я хотел в жизни, – развлекать народ.

– Мы с тобой убили кучу людей. Если включить сюда зрителей нашей постановки.

– Я знаю. Мне очень жаль.

– Хотя в тот раз мы были не виноваты.

– И тем не менее я чувствую себя виноватым.

– В смысле, если бы мы не ставили спектакль, ничего бы и не случилось.

– Но сейчас мы точно виноваты.

– Ты виноват.

– Мы команда.

– А что, если тому бездомному было предначертано спасти мир?

– Спасти мир, стоя на пустой дороге где-то на Среднем Западе в три ночи?

– Мы не знаем, как устроена вселенная.

– Думаю, мы знаем, что она устроена не так.

– Психи вполне могут спасти мир. Не надо стигматизировать психические расстройства. Есть доказательства, что Иисус был психически болен.

– Мне о таких доказательствах ничего неизвестно.

– Я где-то читал, в каком-то журнале. Он мнил себя сыном Божьим, это для начала. Ну и вообще, вспомни «Трех Христов в Ипсиланти»^[77].

– Если Иисус думает, что он Иисус, – это не признак душевного расстройства.

– Как скажешь.

Цай больше не дает стирать ее белье. Мы не контактируем и не общаемся, так что я не знаю почему. Просто на связь она больше не выходит. А еще из-за нее меня увольняют из магазина. Когда я прихожу на смену, Дарнелл говорит, что Цай пожаловалась на мое поведение. Он не вдается в подробности, но смотрит на меня странно, так что, кажется, она сказала обо мне что-то прям ужасное. Я в недоумении. Те два часа, что я провел за стиркой и глажкой одежды Цай, – счастливейшие в моей жизни. Признаваясь себе в этом, чувствую себя жалким, но я обязан это признать. Рано или поздно наступает момент, когда надо недвусмысленно сообщить миру, кто ты есть. После довольно продолжительного процесса заламывания рук и самобичевания я вдруг осознаю, что у проблемы постоянного и пересиливающего желания служить Цай может быть решение – и я могу служить ей, не нуждаясь в ее позволении, раз мне уже четко обозначили, что этого мне больше не видать.

Я отправляю резюме в «Заппос» – огромный онлайн-магазин одежды и обуви, принадлежащий миллиардеру Джеффу Безосу из хьюстонских Безосов, которому принадлежит также все прочее на свете. Копаясь в мусороприемнике в доме Цай, я обнаружил, что она, похоже, регулярно совершает покупки в «Заппос» (еще она любит грейпфруты и пользуется прокладками «Олвейс Макси 3 Экстра Лонг Супер с крылышками» без запаха, хотя, как я в итоге обнаружил, запах все-таки появляется). Благодаря работе в службе поддержки «Заппос», если мне очень-очень повезет, рано или поздно я отвечу Цай на письмо (а может, даже по телефону!). Я понимаю, что у «Заппос» должно быть очень много клиентов и, уверен, немало сотрудников отдела поддержки, но даже одна мысль о том, что следующим человеком на линии может оказаться Цай Янь, подталкивает работать в колл-центре «Заппос», даже если она никогда в этой жизни не позвонит.

Собеседование с дамой из отдела кадров проходит хорошо – возможно, даже слишком. Это пожилая женщина с родимым пятном на лице, и я вижу, что она чувствует со мной родство. Но я ничего не чувствую. У меня нет никакого желания вступать в клуб пятнолицых.

– Какое впечатляющее резюме, – воркующим голосом говорит она.

В отличие от того, кто принимал меня на работу в магазине, она не сводит с меня глаз.

– Спасибо.

– Должна сказать, я тоже очень люблю кино.

Пытаюсь угадать ее вкус. Думаю, «Дом у озера», или как там называлась эта слезливая сентиментальная ерунда про отель. Может, ей нравятся фильмы с родимыми пятнами, хотя сомневаюсь, что ей хватит искушенности оценить «Отель „Гранд Будапешт“» – единственный настоящий фильм с родимым пятном.

– Неловко признаваться, – говорит она, – но в школе я участвовала в постановках и одно время даже подумывала о карьере актрисы.

Серьезно? Господи, только не это. Миру повезло.

– Ой, правда? – говорю я. – Это замечательно. Выходили на подмостки?

– О да. На сцене я визжала как резаная. – Она хихикает.

Ох, в этом я даже не сомневаюсь, микс Свинка.

– Слушайте, – говорит она. – Я никак не могу устроить вас в службу поддержки. Уверена, с вашим бэкграундом в кинопроизводстве и очевидной житейской мудростью вам самое место в отделе по связям с общественностью.

– Но служба поддержки – это работа с людьми, а я очень коммуникабельный, – кричу я.

– Ерунда, – говорит она. – Даже слышать не хочу. Вы должны верить в себя так же, как верю в вас я. У пиарщика зарплата в пять раз выше, чем в службе поддержки, и это только в начале. Нет ничего невозможного.

Я киваю. Нехорошо смотреть в зубы коню, которого она мне тут пытается всучить. Мне нужно, чтобы она была на моей стороне. Как только я окажусь в пиар-отделе, потребую перевода. И полагаю, даже в пиар-отделе у меня будет доступ к истории продаж. Смогу отслеживать все заказанные Цай туфли. Одна мысль об этом – и у меня мощнейшая эрекция, прямо во время собеседования. Я обдумываю, что будет, если эта женщина увидит стояк – поможет это или навредит. В эпоху постхаррасмента такие моменты чреваты. Харви Вайнштейн оказал нам всем медвежью услугу. В итоге прихожу к выводу, что поможет, ведь она, несомненно, решит, что у меня встал на нее. Вряд ли она часто (если вообще) становится объектом настолько очевидного сексуального интереса, хотя я прекрасно понимаю, что жертвами домогательств могут быть все женщины вне зависимости от привлекательности и что домогательство – это не про привлекательность, это про власть. Это всегда про власть. Но, перефразируя прекрасную доктора Энджелоу, все-таки я поднимусь^[79]. Эйчар хочет пожать мне руку и замечает мою очевидную загвоздку. Выпучивает глаза. Я был прав.

– Мистер Розенберг! – после паузы говорит она. – Было очень приятно познакомиться.

– Мне тоже очень приятно.

Я подмигиваю. Подмигиваю, как тот проклятый буксир, мечтающий о смерти.

Она не отпускает руку. Ждет, что я приглашу на свидание. Но я не могу. Не могу! Я не знаю, что сказать дальше.

– Жаль, что я замужем, – наконец говорит она.

– Ой. Я не подумал. Ой как неловко. Хотя ему невероятно повезло.

– Если б он только знал, – отшучивается она. – Что ж, в любом случае – все меняется. Я обязательно вас проведаю.

– Звучит прекрасно, – говорю я.

Она не отпускает мою руку и улыбается. Я пытаюсь представить себе, кому взбредет в голову на ней жениться. И не могу.

– Вы так застенчивы, – говорит она наконец. – Мне это нравится. Это ужасно мило.

– Да, – признаю я. – Я ужасно, ужасно застенчив.

– Ох, – говорит она. – Вы даже не представляете, какой вы замечательный. И среди прочего поэтому вы мне кажетесь очаровательным.

– Спасибо.

– Берегите себя, Б. Розенбергер Розенберг.

И я обещаю ей беречь себя.

Глава 35

Узнав о том, что я устроился на хорошо оплачиваемую работу, Барассини приходит в восторг. Я задолжал ему кучу денег за сеансы. Он даже собирает мне ланч-бокс в дорогу – я еду автобусом «Заппос» до их центрального офиса, расположенного где-то в засекреченном месте в сельской местности Нью-Джерси.

По дороге к Порт-Ауторити я захожу к сестре, Порше Розенбергер Розенберг Хеч. Она тоже в восторге от того, что я нашел работу, потому что ей я тоже должен кучу денег. Она набрасывает мне план ежемесячных платежей и собирает ланч-бокс. Теперь у меня два ланч-бокса. Я об этом не говорю, ведь это мило с ее стороны, а я не хочу выглядеть неблагодарным, особенно раз должен ей кучу денег. Выйдя на улицу, выкидываю ланч-бокс Порши, потому что ланч-бокс Барассини выглядит получше. Мне вдруг приходит в голову, что стоило отдать ланч-бокс сестры бездомному, и я чувствую себя виноватым. Но, по правде говоря, кругом не видно ни одного бездомного, а искать нет времени. У меня есть график.

В автобусе достаю запись для самогипноза, которую Барассини положил вместе с яичным салатом, включаю диктофон на своем айфоне и жду, когда на меня подействуют слова Барассини. Я уже спросил у соседа, не помешаю ли, если сейчас в состоянии гипноза начну начитывать в айфон сюжет забытого фильма. Он сказал, что нет, не помешаю, и отсел.

Опускается тьма. Я слепо блуждаю с лопаткой в руках, пытаясь найти место для раскопок. Спотыкаюсь о кучу грязи, начинаю копать и нахожу светлый парик.

Сцена из фильма проходит сквозь меня как холодный ветер, и я ее начитываю: девушка с томными глазами искоса поглядывает на парня в цилиндре, который сидит на другом конце лавочки в парке. Он тоже поглядывает на нее с застенчивой, натянутой улыбкой. Она поглядывает. Он поглядывает. Проходит какое-то время. Они поглядывают по очереди, но не одновременно, и вдруг в клубах дыма на дереве у них за спинами возникает толстяк в засаленном комбинезоне и со светлым курчавым париком на голове. Он выпускает две стрелы; одна попадает в парня, другая – в девушку. Их глаза загораются желанием, и оба пододвигаются к середине лавочки. Парень застенчиво чмокает девушку в щеку. Оба сидят, потупив взгляды. Она застенчиво чмокает в щеку его. Они смотрят друг на друга, целуются. И пока поцелуй длится, парень замечает камеру, тянется к экрану и опускает шторку, закрывая нам вид. Пять минут мы смотрим на шторку. Сначала шторка время от времени колыхается, словно ее задевают с той стороны. Затем колыхается все сильнее, с растущими скоростью и напором. Затем из-за особенно сильного толчка шторка сворачивается наверх, и мы видим мужчину и женщину в спальне, которые занимаются жестким и каким-то даже зловещим сексом, не замечая нас. Вместо купидона за ними теперь наблюдает ухмыляющийся дьявол с рожками на голове, в темном (возможно, в красном, но фильм черно-белый) комбинезоне. У него оскорбительно антисемитский нос. Пара кончает так, что комнату трясет и со стен падают картины. Уставшие, они пытаются отдышаться, женщина лежит, небрежно раскинув ноги.