Текст книги "Кенгуру"

Автор книги: Булчу Берта

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Варью обогнал грузовик с прицепом, потом прижался к краю шоссе, пропуская вперед двух «Жигулят» с новенькими номерными знаками. Белые «Жигули», еще не закончив обгон, принялись обходить вторую машину, и тут вдруг откуда-то возникла третья, небесно-синяя, тоже «Жигули», и на скорости около ста сорока унеслась вперед. Сквозь стекла мчащихся машин Варью пытался разглядеть лица седоков, но безуспешно: мелькали какие-то цветные пятна, а потом вся машина странно, словно колеблясь, растворилась в сиянии. А Эмерсон все вытворял чудеса со своим «коммутатором», извлекая из него необычные, то приятные, то неприятные, звуковые сочетания. «Дома послушаю»,– подумал Варью, но потом сообразил, что дома оценить Эмерсона ему никак не удастся, потому что вся семья: сестра, зять и двое детей – до девяти вечера наверняка будут торчать на кухне. А после девяти музыку не послушаешь: дети спят. Да и зять рано ложится, он шума не любит. Хорошо еще, что в таких случаях можно тихо сидеть на кухне и ждать ночи. А когда придет ночь, спать и, может быть, видеть сны. Постель, слава богу, есть. Конечно, надо бы ее почаще проветривать; запахи пищи, пропитав стены, мебель, мешают спать. «Ничего, послушаю на площади,– думал Варью.– Пойду с магом на площадь или к насыпи и как-нибудь вечером, между десятью и двенадцатью, прослушаю всю кассету. И уж там-то, в темноте летней ночи, станет ясно, чего стоит этот Эмерсон...»

Он не спеша ехал по шоссе М7 и под звуки песни про льва думал, что все это чепуха, голубая муть, потому что эта веселая компания, ЭЛП, наверняка не знает даже, что за блюдо – тушеная фасоль. А если они хоть бы раз в неделю, в выходной день, или зимой, когда стоят морозы, не лопают на обед фасоль, так о чем с ними можно разговаривать... Варью представил, как Кейт Эмерсон просыпается утром в половине пятого на своей постели в кухне. Видит зятя, который в подштанниках подходит к раковине, нагибается и пьет прямо из крана; кряхтит, выпускает газы; потом долго возится в шкафу. Закуривает, выглядывает в окно. Уходит в уборную, откуда отчетливо доносится каждый звук, потому что дверь уборной – прямо напротив кровати. Тут встает сестра, в ночной рубашке бродит по квартире. Сует в рот печенье, жует его, ставит на плиту чайник, зевает. Подходит к его кровати, начинает трясти: «Эй, ты чего валяешься? Опоздать хочешь?» В комнате начинают шевелиться детишки. Начинает шевелиться весь дом. Сверху слышатся шаги, снизу какой-то неясный шум; доносятся голоса с лестничной клетки. Семья пьет чай, заедает поджаренными хлебцами с чесноком. Эмерсон, слава богу, ничего не платит за питание: он вносит свою долю только за квартиру, отопление и электричество – и все же сестра тоже кормит его завтраком. Сестра его любит. Зять – тот не любит; правда, и не ненавидит. Так они и живут вместе. Зять тоже шофер; в четверть шестого он одевается и уходит.

Пока сестра посадит детишек на горшок, вытрет им задницы, муж возвращается на своем грузовике. Они ставят в кузов старую, купленную с рук коляску, сами втискиваются в кабину. Зять сначала отвозит детей в ясли, потом жену на фабрику. Коляску они оставляют в яслях. После смены сестра заходит за детишками, усаживает их в коляску, и они не спеша тащатся домой. На комбинате все знают, зачем зять берет машину так рано, в половине шестого, тогда как смена начинается в шесть. Но никто никогда об этом речи не поднимает... К шести приходит на комбинат и Эмерсон. Отметив приход, идет в уборную. Сделав свои дела, умывается тут же, под краном. Если остается время, заходит в буфет позавтракать. На завтрак берет две жаренные в масле лепешки по полтора форинта штука. Всего три форинта. Иногда выпивает еще стакан молока... «Интересно, когда встает Эмерсон?» – размышлял Иштван Варью, снова останавливая ленту, чтобы перемотать ее обратно. Неожиданно ему показалось, что он знает, где начинается песня, с помощью которой маленький лев спасает мир от бронированного чудовища. Он прислушался к музыке, вернулся на то же место еще и еще раз. И облегченно вздохнул: поющий львенок на пленке действительно есть, значит, должно быть и чудовище. Затем снова был Мусоргский с генерированными звуками. Варью вслушивался в музыку: она определенно начинала ему нравиться. И еще он определенно чувствовал, что голоден. Он вспомнил базу, ранний час, то, как он шел в буфет и как его перехватили по дороге. Вспомнил свое удивление, когда ему неожиданно достался рейс на Балатон. Он рассмеялся и притормозил: где-то недалеко, на пятидесятом километре, должен быть буфет; вскоре промелькнул сорок шестой километр. «ЗИЛ» шел на шестидесяти.

Машины обходили его одна за другой. Через несколько минут показалось деревянное строение. Варью свернул на стоянку, выключил мотор, потом и магнитофон.

В буфете было довольно много народу. Обслуживание как раз приостановилось: одна буфетчица варила кофе, другая мыла посуду. Из кофеварочно-го агрегата вырывался пар, наполняя помещение. Очередь с благоговением принюхивалась к источаемому машиной аромату. Варью не очень уважал людей, которые умирают без кофе. На комбинате он часто наблюдал, как на каком-нибудь паршивом совещании кофе расходится ведрами. В канцелярии кофеварки стоят в ряд, и две-три секретарши и машинистки мечутся меж ними. Сам Варью черный кофе не любил и потому с отвращением смотрел на эту суету. «На совещании, должно быть, от скуки пьют: лишь бы время шло...»– рассуждал он про себя. Но тех, кто ради чашки теплых помоев то и дело останавливается на дороге, он совсем понять не мог... Терпеливо дождавшись, когда все жаждущие получат свой кофе, он взял два бутерброда и бутылочку тоника. Медленно, не спеша жевал, иногда поднимая глаза и разглядывая какого-нибудь шофера с грузовика или с учрежденческого лимузина. Перед стойкой верещали четыре женщины. Они со смехом рассказывали что-то друг другу, но что – понять было невозможно. Говорили они высоким фальцетом и с полслова начинали хохотать. Все четверо пили черешневую палинку. Варью хотел было посмотреть, которая из них сядет за руль, да так и не смог дождаться конца веселья. Женщины заказали палинку еще по одному кругу и уже совсем не понимали друг друга, однако это их ни капли не стесняло. Они визгливо смеялись, захлебываясь словами, хватали друг друга за руки, обнимали за шею; можно было подумать, что они обожают друг друга, и лишь взгляды выдавали, что это совсем не так. Варью неторопливо допил тоник и вышел. В дверях закурил сигарету и подумал, что этот рейс стоит растянуть до вечера, чтобы расслабиться немного. Пока будут разгружать машину, он искупается, полежит на солнце. Пообедает где-нибудь. «Надо будет рыбы поесть»,– подумал он и глубоко затянулся. Ему опять вспомнилась армия: однажды они остановились в Фонёде. Напротив станции была корчма, там подавали котлеты и крутые яйца. Они вошли туда, посмотрели на тоскливую витрину, и тогда один механик сказал, что неплохо бы поесть рыбы. Пошли искать рыбу; возле пристани нашли торговца с жаровней и купили у него шесть лещей. Рыба была отменной. Обсосав косточки, вышли на мол. Стояли, глазели на рыбаков, развешивавших сети на старые темные колья... Варью снова ощутил во рту свежее похрустывание жареного леща. И решил, что на обратном пути остановится в Фонёде и устроит себе рыбный обед. Он неспешно шагал к машине – и только собрался сесть, как возле него остановились двое: парень и девушка. Парень, одетый в потертые грязные джинсы, был высок, с худым лицом, впалыми щеками. Длинные волосы свисали до плеч, лицо обрамляла рыжеватая бородка. Девушка была мала ростом, с короткими волосами и испуганным лицом. На вид ей было не больше четырнадцати лет, но груди ее под заношенным пуловером уже округлились. Джинсы на ней явно были не ее: слишком свободно они висели и, даже подвернутые, тащились по земле.

– Привет,– сказал парень.

– В чем дело? – спросил Варью, думая о том, что они удачно нашли друг друга, этот тощий парень с безумным взглядом и девчонка с испуганным лицом.

– Куда едешь? – поинтересовался бородатый.

– К Балатону. Арматуру везу... Железо,– сказал Варью, показывая на свой груз.

– Подвезешь?

Варью еще раз оглядел странную пару, потом махнул рукой:

– Садитесь.

Повесив магнитофон на крючок у себя за спиной, Варью завел мотор, и через минуту «ЗИЛ» снова мчался по шоссе М7 в сторону Балатона. Двое пассажиров устроились рядом. Парень взглянул на Варью, взглянул еще раз, покашлял и сказал:

– Дашь закурить?

Варью вынул из кармана пачку «Фечке», протянул бородатому.

– Она тоже возьмет, если не возражаешь,– сказал тот и взял две сигареты.

Варью кивнул. Закурили. «ЗИЛ» бойко шел вперед, голос его был ровен и бодр. Местность постепенно менялась. Солнце поднималось все выше, заливая светом шеренги тополей и кукурузные поля, контуры домов и рощ становились более четкими. Горизонт отодвинулся. Лето ярко сияло всеми своими красками. Среди пышной зелени мелькало вдруг красное пятно, испещренное желтым и синим. Варью очень хотелось включить магнитофон и послушать Эмерсона: он только-только начал осваивать записи ЭЛП и не дошел даже до «Аллегро барбаро»; да и львенка бы послушал еще разок. Но он опасался что бородатый или эта хилая девица отзовутся о музыке с пренебрежением и все испортят. Да если даже и похвалят!.. Кассету он планировал распробовать в одиночку, чтобы без спешки, все взвесит и решить, нравится ему эта музыка или он может спокойно без нее обойтись. Ему было уже немного жаль, что он взял попутчиков. Он искоса взглянул на бородатого. Парень был худ, как загнанная кляча, но подвижен и неспокоен. Он жадно затягивался сигаретой, ерзал на сиденье, шевелил пальцами, словно ощупывая что-то. Белки глаз его временами пугающе выкатывались.

– Откуда едете? – спросил Варью.

– Путешествуем мы,– ответил бородатый.

– Вижу. А откуда?

– Сейчас из Будапешта. Только вот машина, на которой ехали, до Фехервара шла. Не хотелось нам у развилки торчать, вот и вылезли тут.

– Сами из Пешта?

– Мы в пути... План у меня есть...

– Где-то вы все-таки живете?

– В Сентэндре мы жили, в семье... Да распалась семья... А жаль: здорово вперед продвинулись...

– В чем?

– Мы все уже понимали, чего хочет Маркузе.

– Чего же он хочет?

– Того же, что вся мыслящая, коллективно чувствующая молодежь, которая отвергает условности.

– Ага...– кивнул Варью.– И жена уже это понимала, и ребятня?

– Ребятня?

– Ну да: семья, дети...

– Это большая семья, нас там было четырнадцать человек.

– Неплохо. Бабушка, прабабушка... Всю семью собрали.

– Это коллективная семья... Женщины, мужчины... Ни у кого не было своей собственности или своей жены.

– Ага... Групповой секс,– захохотал Варью.

– Нет. Другое. Дети тоже были общие.

– Н-да... Интересно. Чем же вы там занимались?

– Читали Маркузе. Изучали Мао. Проверяли в ретроспекции выводы общественных наук и разоблачали идеалистов.

– И чем кончилось?

– Мы стали ясно видеть вещи. Каждый ясно видел ситуацию.

– Понятно... А вы там ели?

– Цель жизни человеческой не телесное, а духовное совершенствование.

– Значит, не ели?

– Ели. Что доставали, то ели.

– Не растолстели вы там, я вижу... Хочешь еще сигарету?

– Не повредит. В последнее время вокруг меня стал пропадать никотин.

– Закуривайте.

Варью тоже вынул из пачки сигарету. Затянулся, глядя на дорогу. Одна мысль все-таки не давала ему покоя. Спросить или не стоит? Наконец решился:

– А деньги вы поровну складывали?

– Деньги? Какие деньги? – Бородатый с искренним удивлением посмотрел на Варью.

– Что значит – какие деньги? Которые зарабатывали?...

– Где зарабатывали?

– Я думаю, там, где работали.

– За то, чем мы занимались, плата не полагается.

– За всякую работу полагается плата.

– Мы искали возможности духовного совершенствования и коллективного бытия.

– Что ж, и совсем не работали?

– Формально нет.

– На что же вы жили?

– Жили вот... Так...

– Детишки рождались?

– Трое.

– Что с ними стало?

– Общество заботится о них.

– Государство?

– Можно сказать и так.

Варью замолчал, обдумывая услышанное. Швырнул окурок в окно. Ему снова вспомнился Эмерсон и маленький лев, который спас мир. Захотелось включить магнитофон, но теперь он совсем не мог решить, как бородатый относится к миру вообще и к записям ЭЛП в частности... Немного притормозив, он рассмотрел девушку. У него было такое ощущение, что девушка была бы рада маленькому льву.

– А ты тоже в семье жила? – обратился он к ней.

Та открыла рот, но бородатый опередил ее:

– Нет, она к семье не относится. Мы с ней неделю назад встретились, в зале ожидания на Восточном вокзале.

– Ехали куда-то?

– Я как раз ехал, а она там болталась. Возвращаюсь через два дня, а она еще там. Я и подумал: заберу ее с собой и приобщу к учению.

– И как? Приобщил?

– Приобщил.

– Понимает она учение-то?

– Еще не совсем. Начинает... Только все вспоминает приют. И от этого нервничает.

– Бедняга.

– Сбежала она оттуда.

– Не понравилось там?

Девушка улыбнулась Варью и вдруг заговорила:

– Из... из... из... из-з-за... пин... пин... гвина.

Варью смотрел на нее в изумлении. Бородатый объяснил:

– Это у нее клоническое.

– Чего?

– Заикание. Клоническое заикание.

– Да ну?

– Точно. Клоническое заикание. Первый слог не может произнести.

– Ага... А пингвин при чем?

Девушка, оттеснив бородатого, высунулась вперед и принялась объяснять Варью ситуацию:

– Пин... пин... пин... пин...

Бородатый помог ей:

– Она говорит: украла пингвина.

– Какого пингвина? – спросил Варью уже с нетерпением.

– У них в интернате был пингвин. Старшая преподавательница ставила на стол тарелку с пирожными, а рядом – кружку честности. И пингвин там стоял. Преподавательница говорила, что пингвин следит за девчонками: все ли бросят плату за пирожное в кружку.

– Ну, а дальше что?

– Девчонка эта пирожные любила, а пингвин все смотрел на нее. Кончилось тем, что она пингвина стащила и продала.

– Я думаю, шум был.

– Был. Она испугалась и смотала удочки.

– Так что дело само собой решилось. Девка на свободе, лето, солнце светит...

– Светит... Светит, да не греет...

– Это почему?

– Преследует нас пингвин.

Варью от удивления даже глянул в зеркальце: нет ли кого на шоссе; потом покачал головой:

– Я не вижу.

– Я тоже,– сказал бородатый.– Вот она только видит.

– Плохо дело,– сказал Варью.

Пассажиры начали ему нравиться. Он подумал, что, наверное, все-таки можно включить Эмерсона – они не будут отпускать замечания насчет музыки. Послушают и промолчат. Все-таки для ясности задал еще вопрос:

– Что же вы сейчас думаете делать?

– Хотим новую семью основать. Не меньше чем из девятнадцати человек. Вместе будем жить, любить друг друга. Радоваться жизни. Я объясню им суть учения Маркузе.

– Думаешь, поймет она? – Варью мотнул головой в сторону девчонки.

Бородатый полез в карман куртки, достал маленькую красную книжицу и сказал:

– Вот тут говорится, что массы повсюду делятся в основном на три части: относительно активную, промежуточную и относительно отсталую. Поэтому руководители должны уметь собрать вокруг себя немногочисленных активистов как основу руководства и, опираясь на них, поднимать самосознание промежуточных и завоевывать на свою сторону отсталых. Понимаешь?

– Конечно. Что это такое?

– Цитаты председателя Мао Цзэдуна.

– Смешно.

– Что смешно?

– Да эта штука.

– Что же в ней смешного?

– Что такая крохотная книженция.

– Она, может быть, крохотная, но это и хорошо. В карман влезает. А цитаты взяты из книги побольше.

«Включить музыку или не стоит?»– размышлял Варью; потом, вывернув шею, посмотрел на магнитофон.

– Слышал песню Грега Лейка о маленьком льве?

– Не думаю. Кто это – Грег Лейк?

– Вот слушай: на нас идет чудище, а маленький лев...– И Варью нажал клавишу.

Они подъезжали к кафе «Нонстоп», когда запели Эмерсон и его ребята. Варью явно чувствовал, что их музыка стала лучше. Он искоса взглянул на своих пассажиров. Бородатый сидел с равнодушным лицом, у девушки же губы порой подрагивали, словно она пыталась уловить мелодию. «Тоже кое-что,– думал Варью.– Если она петь начнет, то пингвин ее не догонит».

После «Нонстопа» он взглянул на бородатого:

– Ну что, как голос?

– Хороший, – ответил тот, но по лицу было видно, что у него просто нет слуха.

Варью решил, что дальше на эту тему не стоит разговаривать, и выключил магнитофон. Ему захотелось сейчас же высадить пассажиров куда-нибудь на обочину. Он смотрел на убегающую назад местность и молчал. Молчали и пассажиры. Варью прислушался к гудению «ЗИЛа» потом спросил бородатого:

– Где вас высадить-то?

– Все равно...

– А все-таки?

– Нам в Боглар надо.

Варью чуть не подпрыгнул. Он притормозил, рассмотрел своих пассажиров, потом опять прибавил газу.

– В Боглар? Зачем?

– Там какой-то большой хеппенинг идет...

– Сегодня?

– Нет. Все время. Художники какие-то основались в часовне. Очень хорошие ребята. Все говорят, что хорошие ребята, и спать там можно.

– Что они там делают, в часовне, эти художники?

– Ну... Живут там... Я раз за ипподромом встретился с одним парнем, он сказал, они ждут чего-то.

– Целый день только и ждут?

– Еще гитары чинят.

– Почему именно гитары?

– Потому что несут им... Четыре дня назад, в Эстергоме, разговаривал я с одним... который в пути... Он слышал, что в эту субботу там бит-мессу будут слушать. Если понравится, я тоже там останусь. Вот не знаю только, велика ли часовня... Если достаточно просторна, то вся семья может там поместиться. Тихо там, полумрак...

– И бабы будут?

– Бабы везде есть.

Грузовик катился между высокими откосами. Холм здесь разрезали на две части и шоссе пустили в середине. Откосы засеяны были вербеной, наверху курчавился кустарник, стояли деревца. Самыми красивыми были березы и черные сосны. Варью смотрел на них через ветровое стекло, думая, что вот сейчас остановится и высадит попутчиков. Но что-то мешало ему это сделать. Почему-то Варью было досадно, что они тоже едут в Боглар и говорят про ту самую часовню, что и светловолосая девчонка, которую он высадил у Пакша. Ему казалось: о богларской часовне знает лишь она одна. Загадочная часовня постоянно тревожила его воображение, но в Боглар ему хотелось приехать одному и одному подняться на холм, чтобы отыскать ту часовню. Временами он был почти уверен, что на вершине холма ничего не окажется, кроме кустарника да, может быть, живой изгороди. По ту сторону изгороди будут лаять собаки, и ему останется только вернуться на берег и искупаться в озере... Нежданные пассажиры спутали все его представления. Он уже знал, что, доехав до Боглара, оставит где-нибудь машину и пойдет с ними к часовне. И часовня окажется на месте. У него испортилось настроение... Из размышлений его вывела девушка с испуганным лицом. Тыча пальцем в золотистожелтую «короллу», она пыталась что-то сказать:

– Спо... спо... спо...

– Чего она? – спросил Варью бородатого.

– Наверное хочет сказать: спортивный автомобиль...Забавная машина.Сколько езжу, а такой не видел.

– Я тоже. Япошки производят, называется  «королла».

– А эти чудаки что здесь девают? – спросил бородатый, показывая на рекламу «Кэмела».

– Записываются в школу кенгуру. Да ну их, не стоит обращать внимания... Только Дейус, негр, пожалуй, самый из них порядочный; ну и, конечно, кенгуру. А Моэ Ментум – пьяница и, говорят, импотент.

Девчонка захихикала.

– Откуда ты знаешь?– спросил бородатый.

– Говорят... А самый неприятный тип – Гиммик. Шоферов терпеть не может. Если что с машиной, он начинает рожи строить, губы кривит. Уж ему-то лучше бы сидеть и помалкивать.

– Почему?

– Многоженец. У него три с половиной жены.

– Откуда ты знаешь?

– Я с ним давно знаком.

– А эта трубка?

– Это компас. Точно показывает, где нет севера и где нет юга.

– Ты классный парень... Если хочешь, мы и тебя возьмем в семью. Я тебе расскажу, что говорил Маркузе о молодежи.

– Спасибо, приятель, за предложение... Да дело в том, что я на работе. А работа – это работа.

– Оставайся с нами. Я буду учить тебя.

– Это, конечно, было бы отлично, только вот арматуру нужно отвезти в Балатонмарию, бетонщики ждут. Если я вовремя не приеду, они зарплату не получат; а если зарплату не получат, не на что будет вареную колбасу есть и пиво пить. Сам понимаешь, какое будет огорчение.

– Тогда хотя бы к часовне с нами сходи. Увидишь, какие там ребята и какой готовится хеппенинг,– и не захочешь уходить,– настаивал бородатый.

В Богларе Варью поставил «ЗИЛ» возле пивной «Кинижи», под деревья, и они втроем отправились через базарную площадь искать часовню. Они молча шагали по улицам. Было жарко. Варью пытался думать про Кёбаню, Йоцо, «Семерку треф», про старый пруд возле кирпичного завода, про Цицу, сестру, но перед ним все время возникала девчонка-попутчица, светловолосая и загорелая, с полными стройными ногами. Он отчетливо помнил ее свежие губы, движение, когда она прижалась к нему в кабине «ЗИЛа». Помнил он и ее слова: «Ты парень что надо, я бы с радостью гуляла с тобой... Я бы очень тебя любила...» Но где она теперь, светловолосая девчонка с коричневыми от загара ногами?.. У Варью даже сердце сжалось. Он, совсем слабо, надеялся все же, что на холме не окажется никакой часовни. Взберутся они туда и увидят только несколько кустов да сосен, и ничего больше. А если выяснится, что насчет часовни произошла ошибка, то, значит, и художников не было. И значит, девчонка уже давно дома, на улице Незабудка, и ждет, пока Варью ее разыщет.

На вершине холма, среди тенистых деревьев, стояла часовня. Ее окружали кусты, долговязые сосны и могилы. На холме было кладбище. К этому Варью не был подготовлен. Они подошли к дверям, нажали ручку. Дверь была заперта. Постояли, не зная, что теперь делать. Метрах в двадцати – тридцати от часовни раздался свист. Они обернулись. Под кустами сидели двое парней с длинными волосами, в джинсах и куртках. Варью и его попутчики подошли к парням.

– В чем дело? – спросил Варью.

– Ни в чем. Закрыто.

– Говорили, здесь бит-месса будет в субботу,– сказал бородатый.

– Мы слышали, будет хеппенинг.

– А где художники?

– Неизвестно. Пропали.

– Часовню могли бы все-таки открыть. У меня планы были насчет нее.

– Не откроют... Тут старикан один траву косил. Он сказал, навсегда закрыли, из-за беспорядков.

– Были беспорядки?

– Неизвестно. Я так понял, здесь какой-то большой хеппенинг был, и скелеты из склепов повытаскивали. Они нужны были для хеппенинга. Скелеты на деревьях висели. Только не поняли люди...

– Дела... Что же делать? – сказал бородатый.

– Мы вот ждем... Может, что будет...

– Тогда и мы будем ждать,– сказал бородатый, они с девчонкой сели рядом с парнями.

Варью постоял немного, глядя на них; потом неуверенно двинулся назад.

– Пойду поищу старика,– сказал он остальным; но не стал никого искать, а спустился к пивной, сел в кабину и уехал.

В Балатонмарии арматуру уже ждали. Едва он остановился перед строительством, бетонщики и подсобные рабочие начали разгрузку. Из кабины Варью видел, что за строительством, метрах в двадцати – тридцати, начинается камыш. Это его вполне устраивало. Он разделся, оставшись в одних плавках, запер в кабине одежду и узкой тропинкой двинулся к воде. Навстречу ему, согнувшись под грузом снастей, шли старые рыбаки с красными от солнца лицами, несли в сетках каждый по одному-два карпа, леща, карася. Варью остановился, заговорил с ними. Но не очень понимал, о чем они толкуют: они ругали за что-то осушение Кружного канала и Большого Берека. Тропинка зигзагами шла меж садами. Она привела к узенькой камышовой бухте, которую местные жители, судя по всему, использовали как место для купания. Здесь же рыбаки держали свои выкрашенные зеленой краской или промазанные дегтем лодки: кто возле узеньких мостков, кто просто привязав лодку к железному колу с кольцом.

Варью посмотрел на базальтовые возвышенности противоположного берега и, вспоминая купанье в Фенекпусте, вошел в воду. Вода в Балатоне была синевато-серой, непрозрачной, бархатистой на ощупь. Он осторожно ступал по илистому дну: боялся ракушек. Зайдя по пояс, лег на воду и поплыл саженками в глубину. Но метров через десять, устав, лег на спину. Небо было синим. Словно и не воздух, а таинственный океан. Ему вспомнилась Жожо, потом светловолосая девчонка, ее полные, горячие губы, ее поцелуй. Варью потряс головой: не хотелось думать сейчас про девушек. Ни о ком и ни о чем не хотелось думать – лишь лежать покойно, покачиваясь на воде, словно бы повиснув между небом и землей. Высоко вверху неподвижно висела чайка; вот она заскользила, словно по невидимой ледяной дорожке, и, удалившись от берега, степенно замахала крыльями, набирая высоту. Поднималась долго-долго и вдруг низверглась, сложив крылья, и врезалась в воду. Врезалась, снова взлетела – в клюве у нее билось, извивалось серебристое рыбье тело.

Варью любил чаек. И сейчас он подумал, что надо было бы ему остаться служить в авиации. Попросился бы в летный состав, поучился бы немного и сейчас летал бы в бездонном небе выше чаек.

Спустя полтора-два часа он выбрался на берег, ощущая покойную, тихую бодрость. Шагая по тропинке к машине, он обнаружил не замеченную им прежде лодочную мастерскую. Под яблонями стояли на козлах свежевыкрашенные новенькие лодки. Варью заглянул в просторное, похожее на гараж помещение, где мужчина в сатиновых трусах строгал доски. Он сильно и ровно работал рубанком, стружка, закручиваясь, падала ему на ноги. Время от времени он останавливался, чтобы стряхнуть вороха стружки со своих ног.

Возле строящегося дома отдыха Варью ожидали двое толстых мужчин. Когда Варью подошел, они заговорили с ним:

– Ваша машина?

– Да,– ответил Варью.

– Поговорить бы надо.

Ничего не ответив, Варью открыл кабину, влез в нее, оделся. Толстяки терпеливо ждали возле машины.

– В Пешт едете?– спросил тот, что пониже.

– В Пешт.

– С грузом?

– Без груза,– ответил Варью, закуривая сигарету.

– Нам, значит, повезло,– откликнулся тот, что повыше. Низенький встал на подножку и сунул голову в кабину.

– Лодку бы нам довезти, в Сарсо. Корпус для моторки. Дядя Яни сделал.– Толстяк мотнул головой в сторону мастерской.

Варью смотрел на толстяков и молчал. Сарсо – это где-то за Богларом, а богларские дела еще продолжали его беспокоить.

– За полчаса заработаете сотню. Возьметесь?

– Не возьмусь,– сказал Варью,

– Двести...

– Не стоит овчинка выделки.

– Ладно, четыреста даем. Вам и пальцем шевельнуть не придется. Мы здесь погрузим с дядей Яни, а в Сарсо сын будет ждать с семьей.

– Не могу...

– Сколько же вы хотите? – спросил толстяк уже с раздражением.

– Да не в деньгах дело... Это седьмое шоссе – самое ненадежное. Случись проверка – и неприятностей не оберешься. А мне неприятности сейчас ни к чему, у меня планы...

– Ну, дело ваше. От четырех сотен отказаться просто так... Такого я еще не видел. Нет так нет.– И мужчина слез с подножки. Оба нерешительно отошли в сторону советоваться.

Варью зашел в конторку, сколоченную из досок, оформить путевку. Потом сел в «ЗИЛ» и уехал. В зеркальце он видел, что толстяки все еще стоят возле деревьев, глядя вслед машине.

Добравшись до Фонёда, Варью притормозил, собираясь остановиться у будки, где жарили рыбу: желудок уже требовал своего. Но, выглянув из кабины, увидел, что будка закрыта. «Видно, кончилась рыба, что утром наловили», – подумал он и поехал дальше. Вести приходилось медленно: дорогу то и дело перебегали стайки ребятишек. Они несли в руках флажки и пели. Из-за неудачи с рыбой на душе у Варью остался неприятный осадок. Жареный лещ был бы сейчас очень кстати. Варью представлял, как он ел бы рыбу, стоя, с бумажной салфетки, в то время как ветер доносил бы с озера слабый запах воды и ила. Даже оглядываться не надо, чтобы почувствовать, что озеро близко, за спиной. «В Богларе что-нибудь перехвачу»,– думал Варью и, выехав из Фонёда, прибавил скорость.

В Боглар он прибыл часа в два пополудни. Базарную площадь объехал стороной: не хотелось встречаться с бородатым и его чокнутой спутницей. Свернув с шоссе, переехал железную дорогу и возле пристани поставил «ЗИЛ» под деревьями. В животе бурчало. Варью оглянулся, ища буфет или бистро. Однако вокруг виднелись только большие дома отдыха, санатории. Варью двинулся к молу. По ту сторону бухты, на мысу, он увидел пестрые палатки кемпинга. У него екнуло сердце: может, светловолосая там, в кемпинге... Торопливо миновав толстые железные тумбы, к которым пришвартовывались грузовые суда, он зашагал вдоль берега в сторону причала для парусников.

Озеро в этот час совсем не выглядело пустынным. Белые паруса взлетали на мачты и трепетали, хлопали под теплым ветром. С яхт, скользящих по мелкой волне за буями, доносились отрывочные возгласы и искаженный расстоянием смех. На палубах больших яхт под полосатыми тентами сидели полуголые мужчины и дули пиво.

Ворота кемпинга были распахнуты. Через них то и дело, покачиваясь, въезжали и выезжали огромные, как пароходы, «мерседесы», везя за собой лодки на двухколесных прицепах. Варью никто не остановил при входе. В кемпинге рядом с палатками стояли раскаленные солнцем «трабанты», «шкоды», «Жигули», вокруг них сидели, лежали, копошились люди.

Варью включил магнитофон и, сунув его под мышку, пошел по кемпингу, снова слушая песню про маленького льва и вглядываясь в мелькающие вокруг лица. Ближе к воде, в тени канадских тополей, группировалась молодежь. Парни, девушки лежали на траве, загорали; с разных сторон слышна была музыка. Особенно много было девушек. Кемпинг был просто наводнен ими. И оказалось вдруг, что, находясь среди этих каштановых, светлых, жгуче-черных голов, загорелых полуголых тел, Варью лишь с большим трудом может вызвать в памяти облик светловолосой девчонки, поцеловавшей его в кабине «ЗИЛа»... Время от времени он останавливался и осторожно приглядывался к какой-нибудь блондинке: одна напоминала его попутчицу лицом, другая – губами, третья – фигурой или ногами... Но чем дольше бродил он по кемпингу, тем больше черты попутчицы растворялись, терялись в лицах, фигурах многих и многих напоминающих ее девушек. Когда он вышел наконец за ворота, облик светловолосой окончательно поблек, потерял свою определенность.

Голодный и мрачный, вышел он к причалу парусных судов. Еще из кемпинга он увидел там подходящее бистро.

От берега как раз отваливал прогулочный пароходик. На верхней палубе толпились люди, махали оставшимся на берегу. Где-то между палубами пела девушка. Пела хрипловатым, пьяным голосом. Песня доносилась до берега, прорываясь сквозь шум двигателей... Варью прочитал меню, взял себе порцию жареной печенки и бутылку тоника. Выбрал место у одного из столиков и начал есть, глядя вслед пароходу, который как раз вышел на чистую воду и повернул к Тихани.