Текст книги "Управляемая демократия: Россия, которую нам навязали"

Автор книги: Борис Кагарлицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц)

«Идейные социал-демократы» в России остались небольшими группами интеллектуалов, а роль умеренно-реформистской партии выпала на долю КПРФ, лидеры которой с готовностью признавали себя единственными настоящими социал-демократами, при условии, что они же оставались единственными настоящими коммунистами и патриотами.

Между тем на ниве патриотизма у КПРФ уже появились соперники. Осенью 1995 г. национально-консервативная группировка внутри российского истеблишмента оформилась вокруг Конгресса русских общин, возглавленного Юрием Скоковым и генералом Лебедем. Эта организация откровенно заимствовала изрядную часть идеологии и программы КПРФ, но придала им последовательно прокапиталистическую направленность. Лозунг союза с «национальной буржуазией» естественно толкал КПРФ в лагерь КРО, а традиционные обязательства и настроения собственных активистов диктовали прямо противоположные действия. Верхушка КРО, прекрасно понимая слабости своего партнера-противника, успешно использовала помощь компартии при решении собственных проблем, не давая ничего взамен. Поражение КРО на парламентских выборах 1995 г. временно сняло остроту проблемы. Жалкие результаты выразителей «патриотического капитала» должны были навести лидеров партии на переосмысление действительности. Однако положение КПРФ было слишком прочным, чтобы ее лидеры испытывали потребность в самокритике. Более того, партийное руководство продолжало сдвигаться вправо, не задумываясь о том, насколько пропагандируемые партией лозунги поддерживаются ее социальной базой. Как нечто само собой разумеющееся, предполагалось, что избирателю все равно деваться некуда, и он сохранит верность партии, что бы ни вытворяло ее руководство.

Парламентские выборы 1995 г. дали новый шанс заявить о себе и руководству официальных профсоюзов. Работа центральных структур ФНПР была в середине 1990-х парализована борьбой между «людьми Клочкова» и «людьми Шмакова» за кресла и кабинеты. В конце концов «команда Шмакова» одолела «команду Клочкова». Перемены сопровождались скандалами и даже судебными разбирательствами. Вместе со «старыми кадрами» из аппарата выбыли и «новые левые» – кроме экс-анархиста Андрея Исаева, прекрасно вжившегося в роль профсоюзного начальника.

Нельзя упрекнуть руководство ФНПР в том, что оно не готовилось к выборам. Но из-за собственной непоследовательности ФНПР вынуждена была каждый раз отказываться от достигнутого и начинать все сначала. В 1994 г. велись переговоры с социал-демократическими группами о создании «Союза труда», но руководство ФНПР так и не сумело принять решение. В 1995 г. Шмаков предпринял новую попытку создать политическое объединение вокруг профсоюзов. 17 февраля 1995 г. Исполком Генсовета ФНПР проголосовал за создание движения «Профсоюзы России – на выборы». По существу, речь шла о попытке консолидировать профсоюзную элиту. Учреждая профсоюзный избирательный список, лидеры ФНПР пытались предотвратить «растаскивание» членских организаций по разным блокам. Сохранить единство, однако, было невозможно. Независимый профсоюз угольщиков создал собственную организацию «Шахтеры России», которая получила поддержку администрации отрасли. Аналогичным образом занялись формированием отраслевого списка и профсоюзы автодорожников и даже работников коммунального хозяйства. Профсоюз агропромышленного комплекса сохранил верность АПР, что неудивительно, если учесть, что структуры партии на две трети совпадали со структурами профсоюза. Ряд территориальных профсоюзных федераций был представлен в списке Конгресса русских общин. Исполком ФНПР вынужден был принять решение о том, что на местах профсоюзы имеют право самостоятельно выбирать себе партнеров.

Страх перед усилением влияния компартии стал одним из главных мотивов, которыми руководствовалась «профсоюзная элита», принимая свои дальнейшие решения. Но вместо того чтобы противопоставить противоречивой политике КПРФ собственную – более компетентную и последовательную, а потому и более отвечающую настроениям масс, профсоюзное руководство больше заботилось о том, чтобы продемонстрировать свою «умеренность» правительству. ФНПР образовала избирательный блок «Профсоюзы и промышленники России – Союз труда», объединившись с Российским союзом промышленников и предпринимателей и Объединенной промышленной партией. Велись переговоры и с Иваном Рыбкиным. Переговоры сорвались из-за несогласия по поводу количества профсоюзных работников в списке. Хотя участники «Союза труда» в декабре 1995 г. критиковали Ивана Рыбкина за недостаточную левизну и оппозиционность, год спустя и Рыбкин, и РСПП, и лидеры московских профсоюзов единодушно поддержали переизбрание Ельцина на пост президента.

Избирательная кампания «Союза труда» была впечатляюще провалена. Для целей предвыборной борьбы продали часть профсоюзного имущества (санатории и профилактории), причем расходование денег от этих продаж не контролировалось. Профсоюзные социологи публиковали результаты опросов, из которых следовало, что 43,3% членов профсоюзов (которые все еще составляли большинство работающего населения страны) твердо решили поддержать блок «Союз труда», а еще 37,9% колеблются, но могут поддержать в принципе, или лишь 9,4% будут голосовать за другие партийные списки. Результат оказался прямо противоположен предсказаниям. Блок «Профсоюзы и промышленники России – Союз труда» получил на выборах лишь 1,55% голосов. Это впечатляющее поражение, если учесть, что в ФНПР состояло 46 млн человек, а всего в выборах 1995 г. приняло участие 69 млн избирателей.

Многие ожидали, что поражение на выборах станет началом перемен в профсоюзах, но никто в ФНПР, несмотря на остроту внутренних разногласий, не осмелился «раскачивать лодку». Руководство федерации заявило: «поражения в декабре 1995 г. не было!»[120]120
  Рабочая политика. 1996. N° 4. С. 42.


[Закрыть] Результаты голосования были оценены как великолепные. В то же время неудача на выборах была использована для инициирования кампании по ужесточению централизма в структуре ФНПР и в первую очередь по переподчинению всех финансов профсоюзов центральному аппарату в Москве. Исполком ФНПР принял резолюцию о профсоюзном единстве, резко ограничивавшую права членских организаций. 14 марта 1996 г. Генеральный совет ФНПР поддержал резолюцию 77 голосами против 21. Одновременно было решено преобразовать движение «Профсоюзы России – на выборы» в политическое движение «Союз труда». Председателем союза вместо Шмакова стал первый зампред ФНПР Вячеслав Гончаров. В последующие месяцы «Союз труда» не проявил особой активности, что вполне понятно: приближались президентские выборы, а лидеры ФНПР не решались ни выступать против Ельцина, ни открыто заявить о союзе с ним.

Шмаков торжествовал. Хотя внутренняя оппозиция пошла на серьезную борьбу, лидеры ФНПР предупреждали, что всякое инакомыслие будет жестко наказываться. «Кто поднял меч раскола, тот должен знать, что от этого меча погибнет его собственное профобъединение»[121]121
  Независимая газета. 16.03.1996.


[Закрыть]. В декабре 1996 г. прошел III съезд ФНПР, укрепивший позиции руководства. Одновременно усилился выход трудящихся из «традиционных» профсоюзов.

«Альтернативные» профсоюзы разделились на несколько группировок. В 1995 г. некоторые объединения заявили о неучастии в выборах. Лидер НПГ Александр Сергеев вошел в «Блок Ивана Рыбкина». Учитывая прошлое НПГ, это свидетельствует о резком полевении профсоюза. До сих пор НПГ рассматривался не просто как «либеральный профсоюз». СОЦПРОФ поддержал на выборах еще один патриотический социал-демократический блок – «За Родину!».

Выборы 1995 г. стали исторической победой партий над профсоюзами. Несмотря на свое болезненное становление, политические партии оказались способны выразить настроения общества гораздо лучше, нежели сохранившиеся от прошлого профсоюзные организации. Выборы также показали, что корпоративизм, остававшийся социальной реальностью постсоветского общества, не стал в нем господствующим политическим фактором.

Бесчисленные мелкие группы вообще не имели никаких шансов, хотя всем почему-то казалось, что получить 5% ничего не стоит. Избирателю были предложены сразу несколько либеральных организаций, около дюжины левых и левоцентристских, псевдофеминистская коалиция «Женщины России» и даже совершенно невероятный избирательный блок работников жилищно-коммунального хозяйства. Для того чтобы участвовать в выборах, требовалось собирать подписи. Соответственно те, у кого были структуры на местах или деньги на оплату сборщиков подписей, легко могли попасть в избирательный бюллетень. В этом плане работники жилищно-коммунального хозяйства оказались просто в идеальном положении – кто же откажет в подписи людям, от которых зависит, как работает в твоей квартире канализация? Единственное, чего не учли сборщики подписей, это того, что голосование было тайным. Поставив свой автограф под подписным листом какой-нибудь невыразительной партии или блока, избиратель, запершись в кабинке, ставил крестик рядом с эмблемой ЛДПР или компартии. Маленькой сенсацией выборов стал результат «социал-демократического» блока, возглавлявшегося бывшим столичным мэром Гавриилом Поповым. Мало того, что Попов специально под выборы сумел из либерала переквалифицироваться в социал-демократа, он еще и голосов умудрился получить меньше, чем собрал подписей.

Победителем выборов 1995 г. стала КПРФ, завоевавшая большинство мест в Государственной думе. Если успех ЛДПР на выборах 1993 г. стал сенсацией, то триумф компартии в 1995 г. никого не удивил. Он произошел на фоне общего полевения в странах Восточной Европы, брюзжания средних слоев и усиливающегося раздражения провинциальных масс против кремлевского режима. Закономерный крах «Блока Ивана Рыбкина» сопровождался не менее впечатляющим провалом движения Черномырдина, которое еле смогло перейти пятипроцентный барьер, требуемый законом, а в территориальных округах провалилось почти повсеместно. В период 1996—1999 гг. число избирательных фальсификаций и нарушений будет нарастать стремительно – прямо пропорционально росту влияния местного начальства. В 1995 г. губернаторы еще не чувствовали себя полновластными хозяевами положения, многим из них предстояли собственные выборы. В результате голоса подсчитывались довольно честно – с катастрофическими для «партии власти» последствиями.

Либералы из «Демократического выбора России» получили даже меньше голосов, чем ультралевые. Несколько лучшие результаты были у левых либералов из движения «Яблоко»: его лидер Григорий Явлинский не скомпрометировал себя сотрудничеством с властью и участием в гайдаровских реформах. Провалился и Конгресс русских общин. В президентской гонке 1996 г. генерал Лебедь сумел занять третье место, но на думских выборах людям предлагалось голосовать не за харизматического генерала со зловещим голосом и полковым юмором, а за толпу безликих функционеров-кандидатов, к тому же постоянно ссорящихся друг с другом. Утешением для генерала послужило то, что политический капитал, накопленный в ходе этих баталий, можно было выгодно конвертировать на региональном уровне. Лебедь стал губернатором Красноярска, где царствовал вплоть до своей гибели в авиационной катастрофе.

Впрочем, успех КПРФ нельзя преувеличивать. Парадоксальным результатом нового, разработанного по инициативе кремлевских аналитиков избирательного закона, оказалось то, что компартия получила почти абсолютное большинство мест в Думе, не набрав и четверти голосов. Из более сорока соперничавших блоков и партий требуемый законом пятипроцентный барьер прошли лишь четыре – КПРФ, ЛДПР, «Яблоко» и «Наш дом – Россия», суммарно получившие чуть более 50%. В одномандатных округах, где для победы достаточно было простого большинства, некоторые кандидаты проходили, набрав 12—15% голосов. Коммунисты получили явное преимущество как самая крупная партия, имевшая стабильное влияние во всех регионах страны. Их уровень поддержки колебался от 15% в «белых» регионах (Москва, Петербург, Нижний Новгород и т. д.) до 30% в «красных» (нечерноземная Россия).

Коммунисты пришли в Думу 1995 г. крупнейшей партией с президентскими амбициями. Однако парламентские выборы в условиях ельцинской «второй республики» ничего не решали. Настоящая борьба должна была развернуться в 1996 г. вокруг выборов президента. И здесь власть проигрывать не собиралась.

ВОЙНА

В 1995 и 1996 гг. режим Ельцина явно ставил своей целью доказать, что Конституция работоспособна, что власть можно удерживать с помощью выборов, а оппозиционный парламент держать под контролем, не прибегая к стрельбе из танков. В целом эта задача была решена успешно, но фоном для избирательных баталий оказались кровопролитные сражения в горах Чечни. Более или менее демократические процедуры в столице дополнялись бомбардировками деревень и бесправием российских солдат на Кавказе.

Война в Чечне была начата накануне парламентских выборов 1995 г. Она призвана была стать «маленькой победоносной войной», поднимающей рейтинг власти. Победителей не только не судят, им прощают все – и стрельбу по парламенту, и развал экономики, и обнищание народа. Победоносного похода не получилось. Тем не менее по-своему чеченская война сработала на укрепление ельцинского режима – хотя и не таким образом, как первоначально планировали в Кремле.

В конце 1994 г. правительство Черномырдина преподнесло неожиданные подарки деловым кругам и населению. 2 декабря агенты Главного управления охраны (ГУО), своеобразной личной спецслужбы президента Ельцина, более часа избивали у дверей московской мэрии сотрудников МОСТ-банка – одного из самых влиятельных финансовых учреждений страны. Затем сотрудники ГУО затеяли драку с агентами ФСК (бывшего КГБ). После протестов банкиров президент пообещал разобраться и действительно разобрался – уволил в отставку начальника московского ФСК.

Спустя десять дней 40-тысячная танковая колонна вторглась на территорию мятежной Чеченской республики, по дороге обстреляв мирные села и убив министра здравоохранения соседней Ингушетии. Бомбардировщики и артиллерия обрушили тонны бомб и снарядов на столицу Чечни город Грозный, построенный в XIX в. русскими генералами для устрашения чеченцев.

Несмотря на пропагандистскую кампанию на телевидении, антивоенное движение стало быстро набирать силу. Не оправдалась в первую чеченскую войну и надежда правительства сыграть на предрассудках русских против кавказцев. Напротив, судя по опросам, отношение русских к чеченцам, ставшим жертвами агрессии, изменилось в лучшую сторону. Немаловажную роль сыграли и сообщения прессы об артиллерийских обстрелах и бомбежках, от которых больше всего пострадало русское население Грозного.

Война против Чечни была тем более нелепа, что правительство России в течение трех лет позволяло правившему там генералу Джохару Дудаеву делать все, что ему вздумается. Со своей стороны Дудаев, провозгласив независимость от Москвы, ничего не предпринимал, чтобы сделать ее реальной. На территории Чечни продолжали действовать российские законы, имел хождение российский рубль. Не было ни пограничного контроля, ни собственной таможни. Жители Чечни оставались российскими гражданами, решавшими свои проблемы через соответствующие структуры Российской Федерации. Налоги из Чечни не поступали, но периодически отказывались платить налоги и другие российские регионы.

Единственное, что сделал Дудаев, это создал вооруженные формирования, подчиненные ему лично, точно так же, как это сделали Ельцин и мэр Москвы Юрий Лужков. Кроме того, к радости филателистов была выпущена серия почтовых марок с портретом Дудаева, по качеству напоминающая этикетки со спичечных коробков.

Дудаев стремился не столько к независимости, сколько к тому, чтобы добиться особого статуса для Чечни в рамках России или будущего Евразийского союза, про необходимость которого генерал говорил неоднократно. В свою очередь московские политики без особой тревоги смотрели на происходящее в Чечне. Полунезависимая республика была прекрасным местом для отмывания украденных в столице миллионов и контрабанды оружия, на чем грели руки люди из московских правящих кругов.

Но кризис режима, экономический развал и неизменные неудачи во всех сферах внешней и внутренней политики заставляли окружение Ельцина искать пути спасения. Проваливая конструктивную деятельность, политические кризисы ельцинское правительство неизбежно выигрывало. Чем более явной становилась перспектива поражения на выборах, тем более необходимо было спровоцировать кризис. Маленькая победоносная война выглядела привлекательным способом поднять популярность власти, подавить оппозицию, а заодно, возможно, отсрочить выборы и избавиться от слабонервных в собственных рядах.

Как и следовало ожидать, после того, как второй раз за полтора года в стране начались военные действия, у многих «демократических» политиков нервы сдали. Особенно нервничали те, кто был связан с Дудаевым по прежним делам. Запротестовали Гайдар и большинство фракции «Выбор России». Неожиданно для себя они оказались в одном лагере с левыми и коммунистами. Если бы за год до начала первой чеченской войны какой-нибудь зарвавшийся аналитик предположил, что поклонники Гайдара вместе с последователями Анпилова будут скандировать на Пушкинской площади «Банду Ельцина – под суд!», его бы заподозрили в приступе маниакального бреда.

12 декабря на Пушкинской площади были все – от сторонников Анпилова до последователей Гайдара. Но преобладали красные знамена, и думские либералы чувствовали себя неуютно. В Государственной думе на первых порах против войны выступили коммунисты и группа Явлинского, но ни те ни другие не готовы были возглавить внепарламентское антивоенное движение. Правда, по мере того как стихийное недовольство войной росло, в политических кругах желание критиковать ее убавлялось: Геннадий Зюганов и возглавляемая им Компартия РФ никогда не отличались особым интернационализмом. Солидарность с военными начальниками, обещавшими разгромить дудаевские бандформирования, была для них естественнее солидарности с солдатскими матерями, требовавшими вернуть домой своих сыновей.

Зато Ельцина, уже не в первый раз, поддержал Жириновский. О солидарности с правительством заявил и Александр Баркашов, лидер наиболее известной в стране неофашистской группы Русское национальное единство. В 1993 г. присутствие баркашовцев у Белого дома оказалось достаточным основанием, чтобы официальное телевидение обвинило всех сторонников парламента в «фашизме». А полтора года спустя Баркашов уже выступал по государственному телевидению в поддержку Ельцина. Зато резким нападкам властей подверглись «демократические» средства массовой информации, в октябре 1993 г. дружно защищавшие Ельцина.

Парадокс в том, что на сей раз в отличие от 1993 г. Ельцин действовал строго в рамках своих конституционных полномочий. Эти полномочия отстаивали в первую очередь либералы Егор Гайдар и Сергей Юшенков. Они, конечно, думали, что все это будет применено только против коммунистов и левых. Единственный из деятелей режима, кто, похоже, почувствовал острый приступ угрызений совести, был Сергей Ковалев. В брежневские годы диссидент-правозащитник, он в 1993 г. не произнес ни единого слова против разгона парламента, нарушения конституции и военного положения. Но после начала чеченской войны, Ковалев неожиданно для властей покинул Москву и перебрался в Грозный. Каждый день он сообщал оттуда про бомбардировки жилых кварталов и гибель мирного населения. А власти, еще вчера превозносившие Ковалева как «истинного правозащитника», обвинили его в необъективности и непонимании ситуации.

Сценарий чеченского кризиса неоригинален. Власть пользовалась старыми заготовками, хорошо зарекомендовавшими себя в 1993 г. Постепенная эскалация напряженности и насилия, провоцирование уличных выступлений, накачка истерических эмоций в лагере оппозиции. Повторялись даже мелкие детали: кашу опять заварили в выходные дни. Разница была лишь в том, что в октябре 1993 г. и силовые меры, и политический кризис разворачивались в Москве. А на сей раз два параллельных процесса были разведены в пространстве: танки ездили по Чечне, блокировали Грозный, а политическая истерика разворачивалась в столице.

Поразительно, что либералы из президентского окружения, которые сами участвовали в подготовке прежних провокаций, оказались беспомощны, когда провокация оказалась направлена против них. Их быстро и привычно загнали в ту же ловушку, куда уже угодили прежние «парламентские оппозиции».

Необходимость постоянной борьбы против внешних и внутренних врагов заложена в самой природе авторитаризма. Вот почему вчерашние союзники и попутчики рано или поздно становятся жертвами. Круг постоянно сужается: сначала победили коммунистов, потом выкинули за борт колеблющихся демократов, теперь подходила очередь либералов «западников». Другое дело, что в годы правления Ельцина этот сценарий не был реализован до конца. Завершиться ему предстояло лишь после начала второй чеченской войны, уже под властью Путина.

Сохранившие власть и деньги «серьезные люди» из партии Гайдара немедленно отмежевались от своего вчерашнего кумира. Предали его и мультимиллионер Бойко, и министр иностранных дел Козырев. Отмолчался и «архитектор» приватизации Анатолий Чубайс.

Против войны выступила либеральная пресса, все еще верившая в ею же созданный миф о «четвертой власти». На протяжении предыдущих лет либеральные журналисты постоянно разоблачали советский империализм и русский национализм, которые были, по их мнению, тесно связаны с коммунизмом. Теперь они были в растерянности.

«После того как солидарно занятая российской печатью и телевидением позиция не привела ни к каким переменам в политике властей, – пишет ведущий исследователь российских масс-медиа Иван Засурский, – пресса оказалась перед серьезной дилеммой. Нужно было либо признать верховную власть президента, граничащую с диктатурой, – и тем самым признать, что эта диктатура была создана усилиями “демократической” печати и ТВ. Либо – показать власти кто в доме хозяин, то есть доказать, что “демократическая” пресса по-прежнему обладает реальным влиянием на политику властей, а диктатура получилась как минимум просвещенная.

В результате “Известия”, “Комсомольская правда”, “Аргументы и факты”, “Московский комсомолец”, а также российское государственное телевидение РТР и НТВ сменили лояльное отношение к президенту на резко оппозиционное. Лояльность сохранили только первый канал “Останкино” и “Российская газета”.

Так началось противостояние прессы с властью, которое продолжалось почти два года. И несмотря на то что средствам массовой информации удалось нанести серьезный урон партии власти, в конце концов “четвертая власть” вышла из этого противостояния побежденной, хотя со стороны могло показаться, что получилась ничья»[122]122
  Засурский И. Цит. соч. С. 92—93.


[Закрыть].

В конечном счете войну остановили не статьи и телерепортажи, не протесты солдатских матерей, а катастрофические поражения армии на поле боя. Военные объясняли свои неудачи тем, что политики в Москве, журналисты и пацифисты мешали им воевать. На самом деле именно постоянные провалы армии подогревали антивоенные настроения в России и заставляли политиков искать компромиссные решения. Имея более 1,5 млн людей под ружьем, Россия не смогла сконцентрировать в Чечне более 25 тыс. солдат одновременно. Причина – в низкой боеспособности войск, проблемах снабжения и организации.

«Первой причиной поражения России в Чечне была неспособность военных двинуть на поле боя достаточно сил, чтобы подавить сопротивление и контролировать территорию, – отмечает военный обозреватель «The Moscow Times» Павел Фельгенгауэр. – Второй причиной была слабая подготовка войск»[123]123
  The Moscow Times. 23.09.1999. P. 9.


[Закрыть].

Небоеспособность армии – деморализованной, плохо обученной и совершенно не понимающей, почему надо воевать против граждан собственной страны, дополнялась коррупцией в армейском руководстве. Солдаты шли в бой под дулами автоматов спецназа, дезертировали, мародерствовали, отказывались исполнять приказ. В прессу просачивались сведения об офицерах, вступающих в коммерческие сделки с неприятелем, о высокопоставленных чинах, продающих повстанцам оружие и боеприпасы, а иногда и собственных сослуживцев – в плен. Войска зимовали в открытом поле. Деньги, выделенные на восстановление экономики в контролируемых армией районах, бессовестно разворовывались. Танки вязли в болотах. В первые дни боевых действий в плен сдалось несколько полковников. Группировка, двигавшаяся на Грозный с востока, после первых стычек с чеченцами прекратила наступление и окопалась. Практичные местные жители угнали часть танков и бронетранспортеров, чтобы использовать их в сельском хозяйстве. Солдаты и офицеры начали брататься с населением. Бойцы русской армии стали часто появляться на барахолке в пригороде Грозного, где осажденные подкармливали их и угощали сигаретами. Военные специалисты иронически назвали чеченскую операцию «Бурей в болоте». «Сверхточные» лазерные прицелы то и дело выходили из строя, бомбы и ракеты пролетали мимо цели – иногда на несколько километров, падая на территории соседних с Чечней российских республик. В этом плане единственной удачей военных, применявших высокотехнологичное оружие, было убийство генерала Дудаева. Чеченского лидера убили ракетой, наведенной по сигналу сотового телефона, когда он вел какой-то важный разговор – предположительно, с кем-то из российских чиновников о предстоящем перемирии. В результате гибели Дудаева решающее влияние в рядах чеченцев приобрели радикалы, настроенные по отношению к России куда более враждебно.

Не сумев взять Грозный с ходу, командование российских войск подвергло город массированным обстрелам. Число жертв росло с каждым днем. В один из первых авиационных налетов по Грозному была разрушена улица Московская, где не было ни одного военного объекта. Пострадали и журналисты, находившиеся в зоне боев. И хотя весь мир, включая жителей России, видел по телевидению самолеты, сбрасывающие бомбы на город, официальная пропаганда заявляла, что ничего не знает о бомбежках, а чеченцы сами себя бомбят и обстреливают. Эту пропаганду удалось превзойти лишь в годы второй чеченской войны, когда Российское телевидение со ссылкой на официальные военные источники сообщило: чеченцы закладывают фугасы в машины, следующие в колоннах беженцев, и при виде российских самолетов сами их взрывают.

В последние дни 1994 г. Ельцин пообещал прекратить бомбардировки чеченской столицы. По окончании его речи, когда жители Грозного, обнадеженные обещаниями, вышли из бомбоубежищ, начался самый мощный за все время войны налет. Затем последовало массированное наступление танков и войск.

Новогодний штурм Грозного обернулся одним из самых позорных поражений в истории русской армии. Прорвавшиеся в город танки были немедленно отсечены от пехоты и уничтожены. Десантники, высадившиеся в районе железнодорожного вокзала, окружены. Армия потеряла половину брошенной в бой техники, сотни убитых и пленных. Войска беспорядочно отступали, в то время как официальная пропаганда уже сообщила на весь мир о взятии города и захвате президентского дворца.

После этой неудачи федеральные войска начали систематическое разрушение Грозного. Не имея возможности овладеть центром города, осаждающие огнем артиллерии планомерно сносили квартал за кварталом, пытаясь постепенно продвигаться к президентскому дворцу. Тем временем бои охватили почти всю территорию республики. Стычки стали происходить и в соседнем Дагестане. Затяжная осада Грозного позволила чеченским ополченцам развернуть партизанскую войну в тылу российских войск.

Ополченцы воевали самоотверженно и профессионально, чего нельзя сказать про армию. Солдаты не только дезертировали, но порой даже переходили на сторону чеченцев. Журналисты сообщали, что по ночам военнослужащие режут штыками колеса собственных бронетранспортеров. То, как правительственные источники постоянно повторяли, что «пораженческих настроений» в войсках нет, а солдаты «готовы выполнить любой приказ», косвенно подтверждало, что в войсках зреет недовольство. Роптали не только рядовые и младшие офицеры. Генерал-полковник Эдуард Воробьев, заместитель командующего Сухопутными войсками России, прибыл на Кавказ и, ознакомившись с обстановкой, подал в отставку. С публичной критикой чеченской войны выступил заместитель министра обороны генерал Громов. Затем телевидение на всю страну показало командующего Воздушно-десантными войсками России генерала Подколзина, произносящего антивоенную речь на похоронах полковника, убитого в Грозном.

Подобные заявления военных в воюющей стране – явление почти неизвестное в мировой практике, но вполне естественное в России 1994—1995 гг. После того как правящие круги на протяжении пяти лет в угоду Западу разрушали, унижали и разоряли собственную армию, они с большим удивлением обнаружили, что эта армия уже не умеет и не хочет воевать. Правда, к концу 1995 г. среди военных навели порядок. Генералов, критиковавших войну, убрали, дисциплину подтянули.

Переломом в войне оказался набег чеченского полевого командира Шамиля Басаева на Буденновск, когда его разведывательно-диверсионный батальон захватил в качестве заложников сотни мирных жителей провинциального русского городка. Заложников затем обменяли на журналистов, выступивших в качестве живого щита. Буденновск стал, по словам одного из участников событий журналиста Анатолия Баранова, смесью «национального унижения и запоздалой русской смелости, государственной беспомощности и государственного же лицемерия»[124]124
  Правда. 23.06.1995.


[Закрыть]. Генералы прятались от журналистов и откровенно врали, а Басаев раздавал интервью, иронично комментировал происходящее и позировал перед камерами. Для прессы и для значительной части самого русского общества, ненавидевшей власть, он на некоторое время стал «чеченским Робин Гудом». Образ Басаева, созданный прессой, был абсолютно идеализирован, но он зажил на экранах телевизоров и в сознании масс собственной жизнью. После победного возвращения Басаева в Чечню для всех в России стало более или менее ясно, что выиграть войну невозможно. Даже те, кто не решались это признать открыто, сознавали это в глубине души.

За позором Буденновска последовало нелепое поражение возле станицы Первомайская, где возглавляемая тремя министрами федеральная группировка численностью до бригады, использовавшая танки, артиллерию, авиацию, не смогла справиться с одним чеченским батальоном под командой бывшего комсомольского функционера Салмана Радуева. Отсюда был уже прямой путь к августовской катастрофе 1996 г., когда чеченские отряды, возглавляемые бригадным генералом (в советское время – полковником) Асланом Масхадовым, взяли Грозный, блокировав там остатки федеральных подразделений. Ельцинским генералам не оставалось ничего другого, кроме как грозить стереть город с лица земли вместе с блокированными там собственными солдатами. Осуществить это не было никакой возможности – ни технической, ни политической. Когда угрозы не подействовали, у федерального центра не осталось иного выхода, кроме фактической капитуляции, закрепленной в Хасавюрте мирными соглашениями.