Текст книги "Помойник"
Автор книги: Борис Терехов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)
Глава одиннадцатая
Я очнулся оттого, что Жулька влажным шершавым языком лизала мое лицо. Из пасти собаки пахло нечистотами, словно из канализационного люка. Что было уже само по себе не слишком приятно. Кроме того, грозило реальной опасностью подцепить кишечных паразитов. Вероятнее всего – глистов. Но отогнать ее у меня недоставало сил. Сил даже недоставало, чтоб произнести «пошла прочь».
Другой вопрос: стоило ли ее прогонять? В отличие от некоторых людей эта дворняга не желала мне зла.
Я лежал на правом боку в позе человеческого зародыша. Поджав под себя ноги, и с руками, крепко стянутыми за спиной веревками. Щекой я ощущал ледяной холод сырой земли. Весь мир мне виделся снизу и, соответственно, в искаженном виде. Надо мной возвышались молодые деревья, редкий кустарник и хибара, возведенная Крохлей. Надо мною на сучьях березы колыхалось нижнее женское белье. На одном уровне с глазами были уголья догоревшего костра, ножки древнего канапе и моя меховая кроличья шапка, что валялась неподалеку. Эта шапка смягчила удар по моему затылку.
У меня болела голова. Хотелось пить. Хотелось курить. Но еще больше хотелось принять нормальное вертикальное положение.
Ко мне, тяжело ступая, приблизился какой-то человек в серых вельветовых джинсах и обутый в тяжелые кожаные ботинки. В таких ботинках любили ходить скинхеды. Но откуда могли они здесь взяться? Что понадобилось им на мусорном полигоне? Не фашистская же атрибутика? Не брошюры же с речами Гитлера и Геббельса?
Хотя, стоп. Скинхеды вели войну с бомжами. Как явлением, позорящим лицо нации. Очевидно, они сегодня устроили налет на это поселение обитателей свалки. Меня же приняли за одного из них. Из-за моего потертого ватника и резиновых сапог. Замаскировался, называется! Впрочем, так маскируется добрая половина населения нашей страны.
Человек в тяжелых ботинках склонился надо мной и принялся пристально изучать. Потом, смачно сплюнув, двинул меня ногой под ребра, в печень.
Я застонал и согнулся еще сильнее, чувствуя острую боль во всем теле.
– Шевелится, голубчик, – с усмешкой произнес человек.
Я его узнал. Узнал по голосу, хотя слышал его до этого лишь однажды. Когда он переругивался с тетками, торговавшими овощами на площади возле поселкового магазина. Это был вовсе не скинхед, а тот скуластый водитель, который возил Кривоноса на «КамАЗе».
– Что с ним сделается? Он, сукин сын, у нас живучий, – заметил сам Генка, подойдя к своему водителю. – А ты, помнится, говорил, чтоб я не бил его лопатой. Но нашего Вовочку хоть ломом охаживай – ему все нипочем будет. Подожди, он нам еще спасибо скажет. За закалку организма.
Конечно, приятно получать столь лестные отзывы в свой адрес. Только бы вот не приняли бы они эти слова как призыв к действию и не начали бы на самом деле охаживать меня ломом. Несмотря на то, что, по мнению Кривоноса, я обладал поразительной живучестью, подобное испытание вряд ли бы выдержал.
– Так-то оно так. Но рискованно. Вдруг он еще окочурится, – заступился за меня его дружок. – Нам же сперва требуется с ним серьезно потолковать.
– Правильно, Свисток. Не учел. Сейчас и потолкуем с Вовочкой. Пока он живой, – согласился тот. – Давай помоги мне. Бери его под мышки.
Вдвоем они, кряхтя и переругиваясь, подтащили меня к высокой березе, росшей поблизости. И усадили, прислонив спиной к ее стволу. Под березой пологой горкой лежал снег, покрытый заледенелой коркой. Снег, естественно, незамедлительно забился в голенища моих сапог.
– Погодите, ребята. Одну минуту. Я подложу под него фанерку, – подскочил к нам Басмач. До этого он стоял вместе с Кастрой в стороне, у хибары.
– Ничего, обойдется. Не депутат, блин, сельсовета. Возможно, что зад ему вообще больше не понадобится. Зачем беречь то, что уже не пригодится? – заявил Кривонос, отобрал у Басмача кусок фанеры и зашвырнул ее далеко за кусты. После, нагнувшись, прицелился и залепил мне кулаком в правый глаз. – Это тебе, Вовочка, за тот прошлый раз. Помнишь? Но, учти, это только разминка.
– И у меня, Вова, есть к тебе разговор, – сказал его дружок и, без всякой подготовки, двинул меня кулаком в левый глаз. Удар скуластого водителя оказался сильнее, чем у Генки. От него моя голова вильнула на бок, а из глаз посыпались искры.
В ответ я попытался лягнуть его ногой, но не достал. Водитель успел во время отпрянуть.
– Но-но, не брыкайся, как жеребец. Арабский скакун, понимаешь, нашелся. Не то мы и ноги тебе свяжем, – грозно предупредил он.
– Извини, Вовочка. Позабыл познакомить тебя с моим товарищем. Закрутился. Рекомендую – Паша Свисток. Честнейшей души человек. Между прочим, ты ему тоже насолил, – сообщил Генка.
Я подумал, ударит ли Паша Свисток меня еще раз ради знакомства? Вероятно, что да. Вот только куда? Оба мои глаза уже были подбиты. Нижняя губа – тоже. Побаливала ушибленная печень. О затылке и вспоминать не хотелось. Впрочем, наверное, для творческого поиска – это была не помеха.
Однако скуластый водитель проявил благородство и воздержался пока от нового рукоприкладства.
– Ребята, вы его того, не шибко бейте. Он весь из себя хворый. Просто страсть! Выпить даже, бедняга, не может. Говорит, что недавно выписался из больницы, – кашлянув, попросил Басмач.
– Да, вы уж того, не увлекайтесь. Он, Гена, невредный парень, – присоединилась к нему Кастра. – Принес мне сегодня две бутылки водки и полбатона колбасы. Правда, колбасы этой у нас хоть завались. Целая коробка и немного во второй. Покойный Крохля еще раздобыл. Мы всю неделю ее ели, ели – объелись.
– Заткнитесь! Причем тут его хвори?! Причем тут ваша колбаса?! У меня от вас, недоумки, голова кругом идет! Не встревайте не свое дело! – осек их Кривонос.
– Колбасу эту пускай жрут сами. А его две бутылки пускай отдадут нам, – заметил Паша. – Промочили бы сейчас себе горло.
– Две не получится. Одну мы уже выпили, – ответила Кастра.
– Устал я, пока копал могилу для Крохли. Подкреплялся, значит, – пояснил Басмач. – А от колбасы вы зря отказываетесь.
– Хватит про колбасу! Достали меня своей колбасой! – вспылил Кривонос. – Ну, скажи на милость, что за народ?! Сами уже выпили! Нет, чтобы подождать начальство! Смотри, Вовочка. Они пьют, буянят, обманывают. Но требуют к себе доброго и гуманного отношения! Дрянь, а не народ!
– Но мы… – попробовал что-то сказать Басмач.
– Что мы?! Ладно, пес с вами. Свободны. У вас, по-моему, сегодня похороны.
– Да-да. Похороны, – поспешно ответила бомжиха, испугавшись вспышки его гнева. – Вы придете на похороны? У нас там будет много выпивки.
– И колбасы, – добавил я.
– Ага. Целая коробка, – согласилась она.
– Не придем, – сквозь зубы проговорил Кривонос. – Мы с Пашей помянем Крохлю одни, без вас.
– Ну, как желаете.
Басмач и Кастра примерились, взялись удобнее и поволокли труп Крохли в направлении местного кладбища бомжей. Сопровождала их Жулька, то убегая вперед, то возвращаясь назад.
Упаковка из-под холодильника и целлофан, что прикрывали труп, часто загибались, обнажая его одежду или же голое тело. Тогда бомжи останавливались. Приседали на корточки и, чертыхаясь, принимались потуже затягивать веревки, заталкивая под нее куски упаковки и целлофан. Собака сновала около них, нетерпеливо поскуливая. Наверное, она чувствовала, люди делают что-то не так, что-то неправильно. И ей хотелось быстрее похоронить своего хозяина.
– Эй! Только вы пока не закапывайте могилу Крохли! – крикнул Кривонос вдогонку Басмачу и Кастре. – Повремените! Я полагаю, что она еще пригодится для этого нашего приятеля! К чему вам лишняя работа?!
– Не станем! – отозвался Басмач.
– Но пригодится, конечно, в одном случае. Если мы с ним не договоримся, – уточнил Генка.
– Счастливчик ты, Вова. У тебя будет славная компания. Вдвоем с Крохлей вы там, в одной могилке, не соскучитесь, – заметил Паша, рассматривая пятна грязи на своих вельветовых джинсах.
– Угу, займемся игрой в шашки, – буркнул я.
– Точно. В поддавки.
Кривонос подтащил древнее канапе Кастры. Установил в метре от моих ног и неторопливо на нем разместился. Потом закурил и, пуская дым колечками, принялся меня изучать.
– У меня сегодня праздник. Я очень рад, что мы с тобой встретились. Существует все-таки на свете справедливость, – проговорил Генка после паузы, стряхивая пепел с сигареты. – Ты уж не сердись, что мы взяли из твоего кармана триста рублей с мелочью. Не обращайся по этому поводу с заявлением в милицию. Триста рублей – не деньги.
– Нечего позориться перед милицией, что носишь с собой такую маленькую сумму, – вторил Кривоносу его дружок. – Ведь засмеют на все отделение.
– Ха-ха. Однако вы-то не побрезговали взять эту сумму, – возразил я. – Как сказал бы один мой знакомый наркоман, вы, ребята, застали меня просто врасплох.
– Всегда кто-то кого-то застает врасплох. К примеру, как тот муж неверную жену. Такова жизнь, – произнес Кривонос и покосился на Пашу. Скуластый водитель уже не разглядывал грязь на своих джинсах, а стирал ее, изредка поплевывая на ладонь.
– Для измены у жены иногда бывают веские причины, – усмехнулся Паша.
– Бывают. Как и у любимых девушек, – добавил Кривонос. – Свисток вон тоже давно искал встречи с тобой.
– Искал встречи врасплох, – кивнул тот.
– Поздравляю, Паша! Твоя мечта исполнилась! – сказал я и прислонил плотнее затылок к холодному стволу березы. Чтоб унять боль и кружение в голове.
– Спасибо.
– Что брюки-то, наверное, у тебя выходные? – поинтересовался я.
– Бери выше, Вова. Они исключительно для торжественных мероприятий. Ну, вроде свидания с тобой. Но, я полагаю, что твои брюки сейчас в еще худшем состоянии, чем мои.
– Не волнуйся, я куплю себе новые в магазине. Не буду, как ты, искать их на мусорном полигоне.
– Пожалуйста, покупай, – хмыкнул Паша. – Только в наш магазин для продажи я приношу брюки, найденные на свалке.
– Ладно, довольно болтать о портках. Чьи портки у кого лучше и краше. Вы, между прочим, не в модельном салоне, – вмешался Кривонос в нашу завязавшуюся было мирную беседу. – Ответь-ка, Вовочка, ты что, действительно, собираешься занять мое место?
– С чего это ты решил?
– Да вот Басмач с Кастрой мне говорили. Но особенно распространялся на эту тему покойный Крохля. Твердил, как все будет расчудесно и распрекрасно, когда ты станешь новым Головой. Каким ты будешь добрым и справедливым хозяином свалки. Меня слеза даже пробила.
– Они ввели тебя в заблуждение. Я никогда не хотел занимать твое место, – сказал я.
– В общем, я так и думал, – удовлетворенно кивнул он. – Быть Головой – не для тебя. Это – не шутки шутить. Ты, не в пример своему дяде, не создан для этой работы. Кишка у тебя тонка. Ты не сумеешь одновременно ладить и с администрацией полигона, и с бомжами. Для всего этого нужен особый талант.
– Не сомневаюсь, что у тебя он есть.
– Не ехидничай, умник! – прикрикнул Кривонос.
– Я не ехидничаю.
– Вот и помалкивай! Управлять людьми сложно. Здешними людьми – тем более. У каждого свой норов. У каждого свои заморочки. Иногда я с ними просто чумею.
– С ними любой очумеет, – поддакнул Паша.
– Но знал бы ты, Вовочка, как Басмач и Кастра лебезили передо мной. Как умоляли простить, что принимали тебя. Тьфу! Противно было смотреть! Один Крохля еще хорохорился. Пытался держать фасон. Только плохо получалось. От страха у него самого тряслись поджилки, – с презрением произнес Генка.
– Ну и что? – пожал я плечами.
– Да ничего. И это группа твоей поддержки?! Что тут скажешь?! И с ними ты рассчитывал скинуть меня?! Наивный ты малый!
– Какой есть. Но я не желал тебя никуда скидывать.
– Слушай дальше. Стоило тебе придти в этот раз к бомжам, как Басмач сразу побежал мне об этом докладывать. А Кастра давай стенать и рыдать, чтоб ты не заметил нашего появления с Пашей. Неплохо, да?
– Какого такого героизма ты хочешь от этих бомжей? До него ли им вообще? Они бедные и несчастные люди. Они просто борются за собственное выживание, – покачав головой, возразил я.
– Я же говорю, что здешний народ дрянь. Ну да хватит о бедных и несчастных. Они уже мне поперек горла стоят. Приступим к делу. Зачем ты снова сюда притащился? – спросил Кривонос, принимая грозный вид. Его грозный вид выражался в следующем: он насупил брови, выпучил глаза и сжал кулаки.
– Я собирался расспросить Кастру и Басмача о том, как погиб Крохля. Но им самим ничего толком неизвестно. Они всю ночь спали пьяным сном, а утром его увидели уже мертвым на краю полигона.
– Гм. Да, история с Крохлей вышла неприятная, – согласился он.
– Но надеюсь, ты-то знаешь, что с ним случилось. Ты же не последний человек на свалке.
– Верно, что не последний. Но сейчас меня больше занимает другой вопрос. Когда я получу назад свои деньги?
– Какие?
– Что значит какие?! Не валяй дурочку! Обыкновенные деньги! Те самые, что задолжал мне Виктор, твой дядя, – возмутился Кривонос.
– Генка, видно, у тебя начисто отшибло память. Я ж тебе русским языком объяснял, что у меня нет никаких денег.
– Опять ты завел свою старую песню. Надоело. Пойми, меня не касается – есть они у тебя или нет. Гони на бочку – и точка!
– Легко говорить: гони на бочку. Но откуда я их возьму? – буркнул я.
Снег подо мной подтаял, и стали коченеть ноги. Иногда их сводила судорога. Вдобавок началась икота. Прав, наверное, был Генка, когда говорил, что мое место в могиле рядом с Крохлей. Слишком плохо сейчас мне было.
– Зачем, козлы, вы связали мне руки? – спросил я.
– Чтоб ты меньше возникал, – заметил Паша.
– Во-во! Не мешал нам учить тебя уму-разуму, – добавил Кривонос. Затем приподнялся с канапе и наотмашь заехал мне в челюсть. Но несильно. Скорее ради порядка, показывая, кто здесь хозяин положения.
В его несильном ударе я усмотрел для себя добрый знак. Если, конечно, можно усмотреть что-либо доброе в самом факте своего избиения. Это вроде того, что у тебя сгорел дом, но зато горел он вяло и неохотно.
Впрочем, от этого удара была и реальная польза – я прекратил икать.
– Как лучше? Прочистились мозги? Так-то! Ты давай больше не забывайся. Не груби нам, – предостерег Кривонос. – Пойми, Вовочка, меня не волнует, где ты возьмешь деньги. Украдешь или вынешь из своего комода. Главное, возврати долг Виктора.
– Этот долг его подтверждается только одними твоими словами. Но коль тебе без него жизнь не мила, можешь забрать часть вещей моего дяди, – предложил я.
– Зачем мне нужно старое барахло Виктора?
– Как зачем? Странный вопрос. Развернешь этим барахлом торговлю в своем магазине. Между прочим, если не ошибаюсь, раньше он принадлежал моему дяде. Не знаю, как с его долгами, но его магазином ты точно завладел. Поэтому неизвестно, кто кому еще должен.
– Магазин тебя не касается! Никаким боком! – резко отозвался он и заелозил на канапе.
– Ага, Генка, ясно, – кивнул я. – Меня касается только якобы его долг.
– Долг – настоящий! Всамделишный! Без разных «якобы»! – вспылил Кривонос. – Короче, отдавай его или нам придется прибегнуть к крайним мерам!
– Нет у меня никаких его денег. Нет, и не было, – простонал я.
– Не ври! – рявкнул он.
Но, видимо, что мое упорство произвело все же на Кривоноса впечатление. Заколебавшись, он посмотрел на меня. После бросил взгляд на своего дружка.
– Слушай, Свисток, такая фишка. Может быть, у него и впрямь нет денег? – спросил он у Паши. – Они все у его сестры. Обманула дорогого родственника – и помалкивает. Она особа ловкая.
– Ничего она не обманула. У нее тоже нет денег. Если и есть, то самая малость на черный день, – заступился я за Шуру. – Да и то вряд ли. Гера, как пить дать, давно бы все спустил.
– В денежных делах ни на кого нельзя полагаться. На родню, в особенности. Это тема тонкая, – нравоучительно произнес Паша. – Сегодня я надеялся выяснить кое-что о его сестре по своим каналам. Но смерть Крохли спутала все мои карты.
– Значит, это не вы его убили? – спросил я.
– Ты что с ума сошел, Вовочка?! Само собой, нет! – с негодованием ответил Кривонос. – С какой стати нам его убивать? Мы что отморозки ненормальные? Он и без того был в полной нашей власти. Конечно, могли бы покалечить. Слегка. Набить бы там морду, сломать ребра. Да и то по пьяному делу.
– Была нам охота пачкаться, убивать его, – подтвердил Паша. – Нет, беспредел нам на свалке ни к чему.
– Но кто же тогда убил Крохлю?
– Даже не представляю. В ауте. Но позже я этим займусь. Вплотную, – пообещал Генка. – Обязательно кто-то что-то видел, кто-то что-то слышал. Не беспокойся, все тайное становится явным. Подождем.
– Бомжи укажут тебе на Помойника, – заметил Паша. – У нас всегда так, если что неясно.
– Юля говорит, что Помойника не существует, – вспомнил я слова рыжеволосой продавщицы. – Что это бабушкины россказни.
– Как же, россказни! Юлька сама великая мастерица сочинять, – усмехнулся Кривонос. – Верно, Паша?
– Этого у нее не отнимешь, – кивнул тот.
– Но сейчас у меня другая проблема. Она будет важнее, чем смерть Крохли. Я не знаю, что делать с тобой, Вовочка? – признался Генка.
На данную проблему у Паши имелось собственное мнение. Он попросил жестами своего приятеля встать с канапе и поманил за собой к хибаре Крохли. Там он принялся что-то тихо, но убежденно, говорить ему на ухо. Прикрываясь ладонью, чтобы я не расслышал его слов.
Кривонос иногда утвердительно кивал. Иногда же, резко мотая головой, возражал. Изредка оба они с разным выражением лица – Генка с недоверием, а Паша с лукавой усмешкой – поглядывали в мою сторону.
Наконец, очевидно, придя к соглашению, Кривонос вразвалочку приблизился ко мне и проговорил:
– Ладно, мы пока тебя отпускаем. Гуляй, Вовочка. Кушай мороженое. Пес с тобой, сегодня я добрый. Но не надейся, что я забуду о твоем долге. Память у меня отличная. Ты отдашь мне все до копейки.
– До цента, – уточнил я. – Долг же в долларах.
– Видишь, ты сам все знаешь, – похвалил он меня.
– По случаю похорон Крохли у нас произошла амнистия. Это твое счастье, повезло. Но запомни раз и навсегда, спрятаться тебе от нас нигде не удастся. Мы отыщем тебя на краю света и заставим заплатить, – добавил Паша. Нагнулся и большим складным ножом разрезал веревки, стягивающие запястья за моей спиной.
«Вот черт! Ну и люди! Удавятся из-за денег! Как их только земля носит?! Чтоб им, гадам, провалиться!», – выругался я про себя. Но вслух, естественно, ничего не сказал. Вдруг они еще передумают! Заявят, что я не попадаю под амнистию! Сидеть же дальше под деревом, как бледная поганка, перепутавшая времена года, – было уже свыше моих сил. Терпеть их издевательства и побои – тоже.
Придерживаясь рукой за ствол березы, я кое-как встал на влажную землю, разъехавшуюся под подошвами моих резиновых сапог. Намокшие джинсы липли к замершим ногам. Тело сотрясала крупная дрожь. На ватнике сохранилась всего лишь одна пуговица, болтавшаяся на длинной нитке. Воротник на рубашке был порван и запачкан кровью. В общем, вид я имел сногсшибательный – в прямом смысле этого слова.
Конечно, я не ожидал, что здесь, в пристанище бомжей, меня встретят с распростертыми объятиями. Но попасть в подобный переплет я все-таки не рассчитывал.
– Что загрустил, Вовочка? Гляди на мир веселей! Или ты до сих пор не веришь, что свободен? – поинтересовался Кривонос.
– Почему? Верю, – ответил я.
– На похороны-то пойдешь?
– Генка, не шути. Куда ему сейчас идти на похороны? Его самого запросто могут похоронить вместо Крохли, – усмехнувшись, заметил Паша. – Пускай лучше топает домой. Принимается искать деньги Виктора.
– Правильно. Нечего терять даром время.
Я промолчал. Наклонился и подобрал с земли свою кроличью шапку, втоптанную в грязь. Поколебался и положил ее на пустующее канапе Кастры. Толку теперь от этой шапки не было никакого – ее бы постеснялся носить даже самый непривередливый бомж.
Постоял еще немного и последовал совету Паши – отправился домой. Но не для того, чтобы начать искать дядины деньги. Сейчас мне просто надо было отдохнуть.
Глава двенадцатая
Я лежал на постели, прикрытый пледом, со свинцовыми примочками на синяках под глазами. Комнату освещал неяркий умиротворяющий свет уходящего дня. По ней порхали две бабочки. Типа моли. Не жалко – пускай себе порхают. Они мне не мешали.
Самочувствие у меня было, как того теннисного мячика, которым весь сейм отыграла Маша Шарапова.
Я слушал тихую мелодичную музыку, лившуюся из стоящего рядом радиоприемника. Эта музыка была вполне созвучна моему минорному настроению.
Мне не хотелось ни о чем думать. Но в голову упорно лезли самые разнообразные мысли. В первую очередь – о дядином долге. И о том, что никаких денег Кривоносу я не отдам, если даже их найду. Теперь у меня не было сомнений, что эти деньги определенно существовали. Недаром же о них твердили все в поселке. Вот только, интересно, где они находятся?
Еще я думал о сестре Шуре. О том, что она наверняка знала гораздо больше о делах нашего покойного дяди, чем сочла нужным мне рассказать. Поэтому необходимо будет в ближайшее время вызвать ее на откровенный разговор. У меня были вопросы к моей сестре. Например, на какие средства они приобрели садовый участок? Почему так внезапно присмирел ее муж Гера? Почему он ушел с работы? И на что они собираются жить? Ни на одну же Шурину зарплату.
Любопытно было так же, какую роль во всей этой истории играет Паша Свисток? Помимо того, что является дружком Кривоноса. Как расценить странные намеки Генки, отпускаемые в его адрес? Вероятно, роль Паши была значительнее, чем представлялось на первый взгляд.
Мысли о страшной гибели Крохли на полигоне незаметно отошли на второй план. Но, несомненно, его смерть была каким-то образом связана со смертью моего дяди. Следовательно, она напрямую затрагивала и меня.
Оглушительно затрезвонил дверной звонок.
Я предположил, что это вернулась Татьяна. Поспешно вскочил с постели, нащупал ногами шлепанцы, отлепил с синяков под глазами свинцовые примочки и вытер насухо лицо полотенцем. Не хотелось, тут же сразить ее на повал своим внешним видом.
За мною увязалась одна моль. Та, что была смелее.
Но это оказалась не Татьяна. На пороге стоял мой сосед Марек. Одет он был, будто на первомайскую демонстрацию времен брежневского застоя. Не хватало разве только алого революционного банта на лацкане пиджака. И, в качестве дополнительного украшения, транспаранта с портретом кого-нибудь из членов политбюро КПСС.
– Добрый день, Володя! Или скорее – вечер! – с юношеским задором произнес он, проникая в мою прихожую. – Как дела?
– Отлично! Доброе! Будем считать, что утро!
– Извини, наверное, ты спал, а я тебя разбудил!
– Да нет. Я бодр… бодр-ство-вал, – не справился я с первого раза с этим словом и выговорил его по слогам.
Марек быстро шагнул дальше в прихожую, пригнулся и прихлопнул ладонями моль. Бедная-бедная моль! Трагически оборвалась ее и без того короткая жизнь! Погибла, как говорится, в самом расцвете сил!
Впрочем, туда ей и дорога.
– Ну, Володя! Развел ты в своей квартире насекомых! – упрекнул меня сосед.
– Она была моей подружкой.
– Тоже мне нашел себе замечательную компанию. Но не переживай, наплодятся новые. Значит, ты бодрствуешь? Чудесно! Татьяна уже вернулась из Москвы?
– Нет пока. Сам вот жду.
– Ничего, не расстраивайся. Поездка в столицу – история долгая. Сегодня она может и не возвратиться домой… Ой, батюшки! Что с тобой, дорогой, случилось?! – испуганно спросил Марек, поправил очки, сползшие на кончик носа, и принялся внимательно меня изучать. – Моль-то я разглядел, а тебя в упор не видел!
– В принципе, сущая ерунда. Встретился кое с кем.
– Догадываюсь, с кем именно. Но я ведь тебя предупреждал, чтоб ты не связывался с Генкой Кривоносом. Чтоб держался от него подальше. Эх, молодежь, молодежь! Вечно вы ищите себе приключений на одно место, – укоризненно произнес он. – В милицию заявлять будешь?
– Обязательно. Так как желаю, чтобы у меня прибавилось хлопот и неприятностей, – ответил я.
– И то верно. С ними тоже лучше не связываться. Пускай без нас борются с преступностью, – кивнул Марек. – Но я пришел, собственно, узнать, что ты планируешь делать сегодня вечером?
– Вроде бы, ничего особенного. Собирался придумать имя для моли. Но ты ее прикончил.
– И к какому же имени ты склонялся?
– К Джулии Робертс. Это – моя любимая киноактриса. Согласись, та моль походила на ее «Красотку». Она была такая же милая и непосредственная.
– Моль Джулия Робертс. Что ж, впечатляет!
– Но судьба ее напоминает больше судьбу принцессы Дианы.
– Однако куда тебя занесло. Выходит, что я вовремя прихлопнул эту моль. Не заказывай по ней только панихиду, – заключил мой сосед. – Понимаешь, Володя, ко мне приехала дочка из Москвы. Она нечасто балует меня своими визитами. И, стало быть, я приглашаю тебя разнообразить нашу компанию.
– У тебя есть дочь? – удивился я.
– Здрасьте! А как же! Я тебе о ней рассказывал!
– Да-да, прости, вспомнил. Есть. Ей еще требуется в Москве много денег.
– Чего-чего, а это точно.
Мне совсем не хотелось сейчас идти к Мареку. Общаться с его дочерью и, попивая жидкий чай с засахаренным вареньем, вести скучные и нудные разговоры. В лучшем случае, о книжных новинках и театральных премьерах. В худшем – о погоде и столичных да поселковых сплетнях. Впрочем, одно другому не мешало. Не исключало и не противоречило. Длиться же это обещало до самого позднего вечера. Раньше они меня вряд ли отпустят.
Но моему соседу разве откажешь? Разве возразишь? Он расшибется в лепешку, а настоит на своем. Поэтому я сразу, хоть и состроив кислую гримасу, согласился.
Марека моя гримаса нисколько не смутила. Он – сама любезность и предусмотрительность – бережно взял меня под руку, словно опасаясь, что я либо рассыплюсь, либо сбегу, и проводил в свою квартиру. Но не на кухню, где, бывало, мы коротали с ним время за бутылочкой самогона, а в большую парадную комнату. С зеркальным сервантом. С ядовито-красным ковром на полстены. С корейским телевизором и музыкальным центром.
Почему? Догадаться было не трудно. В этой комнате на почетном месте сидела Вика – продавщица из моего московского бутика.
От изумления у меня разинулся рот. Как у того еврея, которому вдруг разрешили выехать из Советского Союза на историческую родину, в Израиль.
Надо же – Вика! Вот кого уж я ожидал меньше всего здесь встретить! Весь необъятный мир сужается иногда до размеров обычной коммунальной квартиры!
Вика проворно поднялась со своего кресла, подобно легкой пушинке порхнула ко мне и, привстав на цыпочки, звонко чмокнула в щеку. Где-то в районе носа.
– Я безумно рада, что ты пришел, Володя! Здравствуй! Дай-ка на тебя поглядеть! Как давно мы с тобой не виделись! Кажется, что минуло целых сто лет! Честно, я так соскучилась! – восторженно затараторила она.
Мы с Викой всегда дружили, испытывая друг к другу взаимную симпатию. Но у нас с ней никогда не было слишком близких отношений, и, признаться, я не рассчитывал на столь бурное проявление чувств с ее стороны. Поэтому, естественно, несколько смутился.
– Здравствуй, Вика! Я тоже рад тебя видеть!
– Но что у тебя с лицом?
– Ерунда! Не поладил сегодня с работниками мусорного полигона. В общем, не заостряйся на пустяках, – ответил я и свою очередь задал вопрос: – Но почему ты молчала, что твой отец живет в этом поселке? Ты же знала, куда я еду.
– Ну, как тебе объяснить? Даже не знаю. Да ты располагайся удобнее, – торопливо произнесла Вика, посадила за стол и пододвинула ко мне несколько блюд. – Поешь вот. Выбирай: заливной язык, маринованные шампиньоны, винегрет, пирожки с рисом, красная икра. Почти все привезла из Москвы.
– Благодарю. Но дай немного отдышаться.
– Прекрасно тебя понимаю. Со всеми бывает. Но попробуй хотя бы фаршированную щуку.
– Ты не отказывайся. Не вороти нос. Вика сама ее готовила, – заметил Марек, притулившийся на стуле, на краю стола. – Как начнешь есть – не остановишься.
– Непременно попробую, – заметил я. – Но чуть погодя.
– Тогда выпей, что ли, – предложила Вика. – Я захватила с собой из столицы отцу армянский пятизвездочный коньяк. Правда, московского розлива. Не все же ему, несчастному, хлестать один свой самогон. Да и тебе, Володя, с ним на пару.
От рюмки выпитого коньяка у меня неприятно заныло в желудке, и слегка закружилась голова. Вероятно, сейчас мне бы следовало воздержаться от спиртного. Но встреча с Викой оказалась очень неожиданной. Прямо как гром среди ясного неба. Коньяк же был хорошим средством, позволяющим быстро придти в себя.
Вика выпила вместе со мной, как, впрочем, и Марек. Поморщила носик, съела дольку лимона, облизнулась и пустилась в путаные объяснения по поводу того, почему она не сказала мне, что ее родной отец живет в Вихляево. Причин набралось великое множество. Причем причин часто взаимоисключающих.
– Но главное, Володя, я хотела сделать тебе сюрприз, – заявила она под конец.
– И этот сюрприз вполне удался, – сказал я.
Однако, вероятнее всего, причина была гораздо прозаичнее. Ничего общего с сюрпризом для меня она не имела. Вика просто скрывала, что родом из захолустного поселка, который, вдобавок, граничил с городской свалкой. Ей было неудобно, что об этом узнали бы ее подруги-продавщицы из модного столичного бутика. Она же всегда выдавала себя за коренную москвичку.
Но если я произнесу свою догадку вслух, то как бы не обиделся Марек. Получается, что его дочь стесняется собственного места рождения и, стало быть, его самого – Марека. Такая вот, по меткому выражению Бориса Ельцина, получалась загогулина.
– Вика, а моего дядю ты помнишь? – спросил я.
– Ну, разумеется. Как же мне не помнить нашего соседа? Дядя Виктор был угрюмым и неулыбчивым мужчиной. Но прикольным. Бывало, отмочит чего-нибудь, то хоть стой, хоть падай.
– Верно, похохмить Виктор любил, – подтвердил Марек. – И не был он угрюмым и неулыбчивым.
– Наверное. Но вечно он ходил погруженный в собственные мысли. Женщины его почти совсем не интересовали. Но ко мне он относился хорошо. То есть, я имею в виду не как к женщине, а как к ребенку. В общем, ты понимаешь.
– Понимаю, – кивнул я. Хотя точно не понимал, что должен был понимать? Как иначе может относиться нормальный человек к соседскому ребенку?
– Иногда дядя Виктор приносил мне со свалки игрушки. Некоторые были даже в фабричной упаковке. Мама запрещала еще их брать. Но я не слушалась и брала. Потом она их находила и закатывала скандал. Забирала и выкидывала на помойку. Помню, что я иногда из-за этого плакала. Ссорилась с мамой, – с печальной улыбкой проговорила Вика.
– Можно подумать, что у тебя не было обычных игрушек из магазина, – заметил Марек.
– Были. Но среди тех, что приносил дядя Виктор, попадались совсем новые. Очень красивые. Только потом я поняла, насколько была права мама. Нельзя детям иметь игрушки со свалки. Если, конечно, семья не впала в крайнюю нужду.
