Текст книги "Игра на гранях языка"

Автор книги: Борис Норман

Конечно, носитель языка – не специалист-лексиколог. Он не может определить, действительно ли данные слова состоят между собой в «кровном родстве» или же их сближение случайно и вторично. Да его это, собственно, и не волнует. Какая разница, произошло ли щуплый от щупать, или нет – важно, что так могло быть!

Вспомним, что слова связаны между собой в языковом сознании многочисленными и разнообразными связями – тематическими, грамматическими, стилистическими и др. Важное место среди них занимают связи мотивационные, закрепленные в словообразовательных моделях типа ручка – от рука, выключатель – от выключать… В таком случае названия, лишенные мотивировки, оказываются в некотором смысле ущербными, обделенными по сравнению с теми, у которых эта мотивировка есть. К примеру, на фоне словообразовательно «прозрачных» подход, подсчет, поджог, подхват, подбор или подоконник, подснежник, подстаканник, подосиновик, подфарник слова вроде подвох или подагра выглядят «бедными родственниками»: неясно, как они образованы и с какими другими словами состоят в родстве. Неудивительно, что носитель языка пытается «исправить несправедливость» и подыскать слову каких-то родственников, говоря по-другому – восстановить, оживить его внутреннюю форму. Такой процесс – его называют вторичной мотивацией, или, иначе, ремотивацией, – глубоко закономерен. Связи, которые устанавливает говорящий, служат упрочению лексической системы: слова теснее, регулярнее и многообразнее связываются друг с другом. Кроме того, по выражению немецкого лингвиста Д. Герхардта, «в человеке глубоко укоренена потребность извлечения из языкового знака как можно большего смысла»; именно это мы и наблюдаем в случаях типа вяз – вязать или кишечник – кишеть.

Ну а то, что эти попытки ремотивации не имеют под собой научных оснований и часто идут вразрез с истинной историей слова – так что ж! В конце концов, бывают случаи, когда народное, ложное представление о происхождении названия со временем берет верх над научным.

Вот, скажем, слово свидетель. Когда-то оно было родственно глаголу ведать (и писалось через букву «ять»: свидетель – «человек, который что-то ведает, знает вместе с кем-то другим»). Но постепенно оно в массовом сознании все теснее связывалось с другим глаголом – видеть (свидетель – «тот, кто видел что-то вместе с другим»), и на сегодняшний день эта мотивировка закрепилась в изменившемся написании через «и». Народная этимология в данном случае победила.

По тому же пути идут и некоторые другие слова. К примеру, существительное столпотворение все дальше отходит от своей исконной мотивировки («творение столпа», т. е. Вавилонской башни, согласно библейской легенде) и все теснее связывается в нашем представлении с толпа, толпиться. А слова капитал, спартакиада образуют такие прочные ассоциации с (соответственно) копить и спорт, что это порождает – в частности, в школе – серьезные орфографические проблемы. Ученик спрашивает: «Почему это капитал надо писать через «а»? Я же проверил: копит – значит, надо через «о»!» И спартакиаду, с точки зрения того же ученика, можно «проверить»: спорт… Учителю приходится объяснять, что на самом деле название спартакиада происходит не от спорт, а от Спарта (область в Древней Греции), а капитал восходит к французскому capital – «главная сумма, основное имущество», да только трудно победить те устойчивые связи, которые уже формируются в нашей голове!

Итак, на наших глазах сталкиваются две языковые закономерности. Одна – то, что многие слова имеют своих родственников («предков»): это мотивированные названия. Другие же слова утратили свою родословную, но не отказались бы ее восстановить, пусть даже родственники и оказались бы ненастоящими, «вторичными». («Ну пусть не отец, а отчим. Но с ним все равно чувствуешь себя уверенней!») Вторая закономерность заключается в том, что многие слова сходны по форме и близки по содержанию, а следовательно, сами «напрашиваются» на роль родственников.

Вот тут-то и начинается большая языковая игра. Носителю языка, как мы уже говорили, нет дела до того, истинное это родство или нет: это выходит за пределы его компетенции. Но ему удобно считать сходство между словами не случайным. А это значит, коль скоро в его сознании возникают устойчивые формально-смысловые связи, то ему не терпится пустить их в дело: проверить в тексте, продемонстрировать в речевой цепи. Ведь иначе от навязчивых ассоциаций все равно не избавишься:

 
«Мне на ухо поэты нашептали
Созвучья для созвучья самого,
Но думается мне, что у Шампани
Нет общего с шампунью ничего.
 
 
И ведь не все же – в самом деле! – парни —
Родня Парни; не всякое чело
В чулок пролезет; да и Пермь – не в Парме,
Хоть вынести все это тяжело…»
 

(Н. Матвеева. «Созвучия»).

О том же – следующие строфы поэта Владимира Орлова:

 
«Слова «резня» и «розни»
Всегда живут в приязни,
А в тихом слове «козни»
Живет зародыш «казни»»
 

(«Близкие слова»).

 
«Едва напишете ПАЛАЧ —
И тут же раздается ПЛАЧ.
Едва напишете ЖИЛЬЕ —
И вот является ЖУЛЬЕ.
Произнесите: ДАР и ПОИСК —
И тут как тут: УДАР и ПРОИСК…»
 

(«Нелживые слова»).

Конечно, в поэзии звуковые «переклички» между словами выглядят наиболее оправданными и «обоснованными»: здесь это важный, чтоб не сказать – важнейший, принцип организации текста. «Слова, сходные по звучанию, сближаются и по значению», – писал основатель структурной поэтики Роман Якобсон. А за смысловыми ассоциациями можно усмотреть или глубинные, древние представления народа об устройстве мира, или же своего рода предначертания на будущее. Вспомним уже приводившуюся цитату из статьи Николая Асеева: сближения слов, по мнению автора, – это «домысел наших предков».

А вот еще несколько свидетельств. Валерий Брюсов писал в начале ХХ века:

 
«Созвучья слова не случайны!
Пусть связь речений далека,
В ней неразгаданные тайны
Всегда живого языка»
 

(«Созвучья слова не случайны!..»).

Наш современник Андрей Битов считает, что судьба русской литературы в значительной степени была предопределена исходной близостью нескольких понятий и слов. Процитируем его статью «Битва»: «Я, право, не знаю… что было бы со смыслом русской литературы и отчего бы она была именно русской, кабы не были созвучны «деревня – деревья – древний» и «крест – крестьянин – христианин». Здесь лежат первые и скорее впоследствии забытые, чем уточненные, связи языка и жизни».

А Андрей Вознесенский находит магическое, судьбоносное совпадение между инициалами Н.С. Хрущева и «сгубившей его идеей совнархозов (СНХ)»; он же прочитывает инициалы Бориса Пастернака – БП – как «беспартийный» и видит в этом перст судьбы («Зуб разума»).

Все это, так сказать, высокая поэзия, не лишенная, очевидно, элемента субъективной фантазии или даже мистики. Но те же словесные созвучия могут становиться поводом и предметом «приземленной» языковой игры: шуток, балагурства, жонглирования словами. В таком случае фонетического сходства оказывается достаточно для организации текста: слово просто «тянет» за собой своего звукового «двойника». Вот начало пародии Николая Парилина:

 
«Нес траур траулер-трудяга —
Три кильки кинулись под киль.
Как вышла эта передряга
Не в шестибалльный шторм, а в штиль?!
И громко гром не громыхает.
И не волнуется волна…
Радист не радует – рыдает
(Не от вина – его вина)…»
 

(«У матросов есть вопросы…»).

А у барда Александра Дольского есть стихотворение и песня «Чепуха», целиком построенная на бессмысленных звуковых перекличках: «Забубенные бубнилы забивали болт в болванку,

 
А зубастые зубрилы забухтели в барабан…
Журавлей журили жабы живо, нежно и желанно,
И жукастые жоржетки дрожжи выжали в жилет…
В целлофане целовались цепеллины с пацанами,
Цубербиллер цикнул циклом целочисленной процесс…» и т. п.
 

Это действительно чепуха, но ведь стихотворение так и называется – какие к нему могут быть претензии? Хотя, с другой стороны, – стихотворение! Песня!

Только не надо думать, будто игра на созвучиях слов – это всего лишь литературный прием, придуманный высоколобыми «пиитами». Вовсе нет! Она сплошь и рядом встречается в живой, повседневной разговорной речи. Обычный человек, рядовой носитель языка подмечает факты формального сходства слов и не отказывает себе в удовольствии семантически сблизить их в тексте. Так появляются народные афоризмы типа «художник от слова худо», «плюрализм – это когда все друг на друга плюют», «не застойные времена, а застольные», «Венера не Венера, но что-то венерическое в ней есть» и т. п. Такие изначально случайные звуковые совпадения, подкрепляясь хотя бы минимальной смысловой общностью, становятся устойчивыми, многократно воспроизводимыми. Можно с уверенностью утверждать, что для массового русскоязычного сознания в слове Помпадур присутствует элемент дур(а), а может быть, еще и элемент помпа (ср. самодур и т. п.). Точно так же в слове утопия «просвечивает» основа топить, мохер ассоциируется с махровый, а название птицы щегол регулярно связывается с щеголь, щеголять… Вспомним также уже приводившиеся примеры вроде вяз и вязать, кучерявый и кучер и т. п.

Что перед нами – примеры народной этимологии? Или скорее примеры ремотивации – попытки восстановления внутренней формы слова?.. Для нас же наибольший интерес представляет «игровая» сторона подобных сближений. Языковеды давно обратили внимание на внутреннюю связь народной этимологии и языковой игры. В самом деле, оснований для извлечения из языковых единиц дополнительного смысла тут предостаточно. Во-первых, обычный человек как бы берет на себя смелость объяснять происхождение слов: это уже в каком-то смысле нарушение правил (не говоря уже о том, что человек этот чувствует себя при этом вправе слегка «подгонять» слово к другому слову – в этом его дополнительная свобода!). Во-вторых, сопоставление сближаемых единиц в тексте порождает особый эстетический эффект: формальная перекличка слов вдруг «освещается» смысловой связью: «Красиво!» В-третьих, при этом нередко получается еще и смешно: сталкивается высокое и низкое, ожидаемое и неожиданное… Может быть, самая характерная для народной этимологии область – это объяснение происхождения имен собственных, в частности топонимов – названий местностей (городов, рек, гор и т. п.). Здесь поиск мотивировки слова превращается в увлекательное фантазирование, в конце концов, в создание легенды. К примеру, название древнего города на Волге Кинешма объясняется историей с неким разбойником (возможно, Стенькой Разиным?), который намеревался выбросить за борт свою наложницу, а та его в отчаянии спрашивала: «Кинешь мя?» Разумеется, ничего общего с настоящим происхождением названия Кинешма эта история не имеет, но зато красиво – игра!

Как уже отмечалось, формально-смысловые связи между словами, устанавливающиеся в нашем сознании, стремятся реализоваться в текстах. В том числе богатый иллюстративный материал мы находим в художественных и публицистических произведениях. Приведем несколько цитат:

«…Просачиваются спокойные слова дворника: «Скука – от людей; скучатся они в кучу, и начинается скука…»»

(М. Горький. «Дело Артамоновых»).

«Если молодые люди объясняются в любви на плоту, то это плотская любовь. Если старая дева любит собак, кошек и прочих животных, то это животная любовь»

(А. Чехов. «Словотолкователь для «барышень»»).

«…Это нарочитое дезабилье романтизма, затейливо перепутанное, завинченное штопором, турниры в турнюрах, кокотки в кокошниках… имеют один источник страсти…»

(А. Терц. «Прогулки с Пушкиным»).

«– …Почему он так называется – тритон? Что, три тонны весит? – Ромка рассмеялся своей шутке»

(Е. Астахов. «Наш старый добрый двор»).

«– Андрюша, ты должен их переубедить, чтобы второго письма не было!

– Попробую, – пообещал я.

– Пробуют в пробирках, а ты с живыми людьми работаешь, ты должен!»

(Ю. Поляков. «Работа над ошибками»).

«Гида у меня нет. А есть гидра. Стройная высокая блондинка Хелен…»

(К. Мелихан. «И я там был»).

Во всех приведенных примерах формальное сходство между словами служит основанием для их смыслового сближения и сопоставления в тексте.

То же явление активно эксплуатируется журналистами: оно придает публицистическим материалам большую экспрессивность. Особенно ярко это проступает в заголовках газетных и журнальных статей. Приведем в качестве примеров несколько заглавий из наугад выбранных номеров центральных российских газет: «Обитель и ее обитатели»; «Любовный роман по любой цене»; «Глобальные прогнозы от П. Глобы»; «Торопец жить торопится», «Облепит склоны облепиха» и т. п. И здесь соположение формально схожих, хотя и разных слов («то же, да не то же!») создает игровой эффект. Насыщение короткого, в общем-то, текста одинаковыми материальными сущностями обещает читателю «разряд» эстетического удовлетворения…

Итак, в данном разделе мы стремились показать, как говорящий пытается использовать глубинное противоречие между развитием языка и его современным состоянием, с тем чтобы извлечь из этого противостояния дополнительный эффект – коммуникативный, эстетический, юмористический… И не важно, какими средствами такой эффект достигается: то ли вкраплением иновременных средств в современный текст, то ли проецированием сегодняшних слов на их возможное прошлое и будущее – и в том и в другом случае открываются богатые возможности для языковой игры.

«Синтаксис домики строит не те…»

«Синтаксис домики строит не те» – строка из стихотворения Николая Заболоцкого «Битва слонов», в котором говорится, как «боевые слоны подсознания» по ночам выходят из своего убежища и творят разбой. Привычный порядок вещей при этом рушится, логика отступает: «весь мир неуклюжего полон значения»… Но в конце концов,

 
«Поэзия начинает приглядываться,
Изучать движение новых фигур,
Она начинает понимать красоту неуклюжести…»
 

Вот в этой главе и пойдет речь о всевозможных отклонениях в области синтаксиса: о нарушениях правил построения предложений и словосочетаний, «нестыковках» в сфере диалогической речи и т. п., которые, однако же, нередко создаются говорящим умышленно, преднамеренно и составляют тем самым предмет языковой игры.

Конечно, поскольку все уровни языка теснейшим образом между собой связаны, переплетены, то нарушение синтаксических правил очень часто влечет за собой какие-то иные «деформации» – лексические, морфологические и др. В предыдущих разделах у нас уже была возможность в этом убедиться. Так, «неправомерное» расширение круга безличных конструкций означало одновременное изменение характеристики некоторых глаголов («смеркаются лоси и пергалы…») и т. п. Но в данном случае именно синтаксис будет находиться в центре нашего внимания.

Начнем с предложений как основных единиц данного языкового уровня. Когда человек говорит и слушает, то он непроизвольно ориентируется на некоторые образцы, или шаблоны, заложенные в его памяти. Откуда они там взялись, как сформировались? Частично они сложились еще в раннем детстве, когда с ребенком разговаривают, казалось бы, сравнительно о немногих вещах, зато уж все просьбы, вопросы, запреты, советы повторяют многократно. Это и есть первые практические занятия на тему: «Как строить высказывание». Затем багаж синтаксических (и вообще языковых) знаний пополняется в школьные годы – конечно, не только на уроках литературы. И хотя и позже, в зрелом возрасте, человек все еще пополняет свою «копилку» языковых шаблонов (т. е.: запоминая то или иное полюбившееся ему выражение, он затем старается его воспроизвести), все же в основном система синтаксических моделей формируется в нашем сознании в раннем возрасте. Говоря словами профессора А.М. Пешковского, «это наш синтаксический багаж, взятый нами с детства в наш жизненный путь, подобно звуковому багажу, словарному багажу, семасиологическому багажу (значениям слов), образующим вместе то, что называется русским языком. Вот эти-то шаблоны мы и достаем из багажа и надеваем на нашу мысль, как своего рода языковую одежду, всякий раз, как нам надо что-нибудь сказать… Чем распространеннее данный шаблон в нашем языке, чем он привычнее нам, тем больше шансов, что именно он подвернется под руку. Во всяком случае какой-нибудь шаблон да нужен. Выдумывать особую чисто индивидуальную синтаксическую оболочку для нашей мысли, соответствующую нашему индивидуальному переживанию, мы не можем, как не можем выдумывать своих звуков, своих слов, своих значений, потому что все это значило бы выдумывать свой язык, на котором ни с кем нельзя было бы объясняться…» («Русский синтаксис в научном освещении», 2-е изд.).

В качестве воспроизводимой единицы, отложившейся в памяти носителя языка, может выступать и целая готовая фраза (высказывание) или ее значительная часть. Рассмотрим следующий конкретный пример. Говорящий по-русски может отозваться о некоторой проблеме, не заслуживающей, с его точки зрения, приложения больших усилий, примерно так: «Тоже мне бином Ньютона!» или так: «Вот еще бином Ньютона нашелся!» Это значит: выполнить данную задачу – все равно что раз плюнуть. Приведем и соответствующую цитату из современной повести: «…Имя, правда, назвать отказалась, но установить данные ее постоянного любовника было нетрудно, это ж не бином Ньютона» (А. Маринина. «Светлый лик смерти»). Действительно, выражение бином Ньютона выглядит в подобной ситуации довольно естественным. Но кто, когда впервые употребил название алгебраической формулы в таком ироническом контексте? Быть может, это сделал Михаил Булгаков? В «Мастере и Маргарите» происходит следующий разговор:

«– …Вы когда умрете?

Тут уж буфетчик возмутился.

– Это никому не известно и никого не касается, – ответил он.

– Ну да, неизвестно, – послышался все тот же дрянной голос из кабинета, – подумаешь, бином Ньютона! Умрет он через девять месяцев, в феврале будущего года, от рака печени в клинике Первого МГУ, в четвертой палате».

В любом случае ясно: когда сегодня человек произносит: «Тоже мне бином Ньютона!», то он, скорее всего, не соотносит данное выражение с конкретным источником, «текстом-родителем». Для него это выражение стало уже крылатым – а значит, анонимным и самостоятельным!

В то же время перед нами, можно считать, пример языковой игры. Потому что говорящий мог бы выразить свою мысль проще, естественнее, непосредственнее (например, он мог бы сказать: «Ну, это небольшая проблема!»). Вместо этого он сознательно выбирает иное, более сложное выражение, требующее и от слушающего определенной активизации («перетряхивания») его языкового багажа. А дело все в том – это совершенно ясно, – что говорящий претендует на некоторую речевую оригинальность, рассчитывает на достижение дополнительного, как бы «сверхкоммуникативного» эффекта.

Подобные речевые действия встречаются в нашей практике на каждом шагу, они массовы и естественны. Можно сказать, что мы имеем здесь дело с речевым стереотипом: стандартные коммуникативные обстоятельства порождают стандартную же речевую реакцию. И конечно, в голове у каждого из нас содержится множество готовых высказываний на все случаи жизни. Вспомним хотя бы некоторые из них – такие, как: Нахальство – второе счастье; С точностью до наоборот; Галопом по Европам; За себя и за того парня; Через час по чайной ложке; Свято место пусто не бывает; И ежу понятно; Одного поля ягода; Мужчина в самом расцвете сил; Ждать у моря погоды; Золотая середина;

Вернемся к нашим баранам и т. п. Откуда, из каких текстов пришли к нам эти выражения? В принципе для многих случаев это можно установить, да только стоит ли? Все эти сентенции уже существуют в нашем сознании как бы сами по себе, в отрыве от своих первоисточников…

В то же время частотность и массовость таких «готовых» реакций наводит на некоторые размышления. Не переоцениваем ли мы творческий момент в речевой деятельности человека? В какой степени это действительно творчество, т. е. создание новых, уникальных высказываний, а в какой – повторение уже когда-то слышанного и прочитанного?

Не похожа ли языковая память человека на склад «секонд хэнд» – высказываний, уже бывших в употреблении? В общем-то, ничего обидного в данном сравнении нет: ведь ассортимент тут все равно огромен и выбор – на любой вкус! И потом, разве зазорно цитировать удачные выражения – пусть даже они созданы не обязательно классиками, но также и безымянными носителями языка?..

Кстати, если вернуться к только что использованному примеру, то стоит заметить: ведь говорящий в описанной нами ситуации мог сказать не только: «Подумаешь, бином Ньютона!», но и, допустим: «Подумаешь, теорема Пифагора!» или: «Вот еще, теория относительности!»… Получается, что в таких случаях говорящий уже не копирует готовую лексическую формулировку, но придерживается некоторой схемы, образца построения высказывания (или словосочетаний). В сущности, именно в этом и заключается синтаксическая часть нашего языкового багажа (по Пешковскому): с детства, подражая, мы приобщаемся к этим шаблонам, затем закрепляем их в своей памяти (вспомним хрестоматийные, или даже букварные, примеры вроде Мама мыла раму, У Шуры шары и т. п.), а потом уже эти образцы-модели безотказно работают на нас всю нашу жизнь. Мы интуитивно ощущаем, что высказывания Рабочие строят дом, Повар делает компоты, Петя пишет письмо построены по одному образцу, Собака спит, Учительница болеет, Караул устал – по другому, а В доме свадьба, На шкафу – пыль, Под глазом – синяк – по третьему и т. д. Каждый образец-модель включает в себя определенное количество компонентов, и каждому компоненту присуще свое, хотя бы и довольно общее, значение. (Очень приблизительно эти значения можно было бы сформулировать как «тот, кто производит действие», «тот, кто испытывает состояние», «тот (или то), на кого направлено действие», «тот, кому приписывается некоторый признак», «то место, в котором происходит действие» и т. д.) Не будем говорить здесь о систематизации таких моделей предложения и их компонентов (их называют позициями) – синтаксисты давно и не без успеха этим занимаются. Вернемся к нашей собственной теме.

Если нарушить правила строения синтаксической модели, не заполнить какой-то ее позиции (не выполнить какого-то синтаксического «обязательства»), – получается неправильное высказывание. О таком предложении можно сказать: «Так не говорят». Но вся штука в том, что иногда как раз так и говорят. При этом говорящий нарушает правила умышленно, с уже знакомыми нам игровыми целями. Вот характерный пример – начало стихотворения Даниила Хармса, одного из родоначальников русской литературы абсурда. Стихотворение называется «Случай на железной дороге».

 
«Как-то бабушка махнула,
и тотчас же паровоз
детям подал и сказал:
пейте кашу и сундук.
Утром дети шли назад.
Сели дети на забор
и сказали: вороной,
поработай, я не буду…»
 

Перед нами – яркий пример языковой игры: текст неправилен, даже непонятен, зато он забавен и загадочен. В сущности, ключ к загадке очень прост: достаточно предположить, что некоторые обязательные синтаксические члены, компоненты модели, здесь опущены, не названы. К примеру, если мы имеем дело с ситуацией «махания», то по-русски обязательно надо обозначить: кто махнул и чем махнул. Если же речь идет о ситуации «подавания» (давания), то так же обязательно надо сказать: кто подал, что и кому…

А вот теперь попробуем восстановить пропущенные члены высказывания, заполнить «пустые» позиции. Допустим, было бы написано:

 
«Как-то бабушка махнула рукой,
и тотчас же паровоз
детям подал сигнал и сказал:
пейте чай, ешьте кашу и не трогайте сундук.
Утром дети шли назад.
Сели они, эти дети, на забор,
увидали коня и сказали ему:
«Вороной, поработай, я не буду тебе мешать,
и он тоже не будет…»»
 

При такой искусственной процедуре (да простит нас Д. Хармс!) многое становится на свои места – никаких синтаксических неправильностей в тексте уже нет. Правда, стихотворение тут же теряет значительную часть своей необычности и загадочности, своей «красоты неуклюжести». Что ж, игра есть игра, и она требует приносить в жертву то серьезность, то правильность, а нередко – и то и другое вместе…

В приведенном примере мы столкнулись с частным случаем очень распространенного в синтаксисе явления, именуемого эллипсисом. Эллипсис – опущение, неназывание какой-то части высказывания. В нашем случае распознать его легко: слушающий ожидает появления необходимой словоформы, но его ожиданиям не суждено сбыться. (В психологии это так и называется: эффект обманутого ожидания, и это очень важный инструмент языковой игры.) Конечно, зачастую слушающий и сам мог бы со 100 %-ной вероятностью предугадать недостающий компонент, потому что он имеет дело с речевым штампом, в котором и так «все ясно». Но все равно, хотя говорящий и намекает на обстоятельства общеизвестные и шаблонные, его долг – выполнить синтаксические обязательства полностью!

На этом и основывается игра в разрушение штампов, в последние десятилетия активно предлагающаяся читателям периодических изданий (в частности «Литературной газеты»). Приведем несколько примеров с ее 16-й полосы: «Безусловно, это явится ценным вкладом, что будет свидетельствовать» (1973, 28 ноября); «Администрация и худсовет «клуба ДС» поздравляют премированных и желают им» (1975, 1 января); «И тут «Парк Горького» вполне «соответствует»: герои гоняются друг за другом по Москве, размахивая кольтами…» (1981, 28 октября); «Как видим, критика тут не возымела» (1983, 3 августа). Тот же прием разрушения штампа, возведенный в абсолют, может быть положен в основу целого литературного произведения, в чем можно убедиться на примере юморески Л. Наумова «Как уберечься от…» (текст приводится с сокращениями):

«Всем известно, что… Каждый на себе испытал. Но, к сожалению, не все еще выполняют. Соблюдайте. Не надо, если даже очень хочется. Хотя некоторым иногда позволительно. Все зависит от количества и частоты. Лучше реже, чем чаще. Лучше меньше, чем больше. Лучше раньше, чем позже. Не нарушайте. Воздерживайтесь. Не перегревайтесь. Не переохлаждайтесь.

Бойтесь. Помните. Проветривайте. Принимайте своевременно. Имейте в виду. Не увлекайтесь. Не употребляйте. Не допускайте. Берегите – это залог здоровья…»

Встречается такой «игровой эллипсис» и в серьезной художественной литературе, главным образом как отражение особенностей живой разговорной речи. Приведем несколько иллюстраций.

«Она улыбнулась с недоброй иронией.

– Уходите, Юра. Не будем… «усугублять»!»

(Г. Николаева. «Битва в пути»).

«Была у нас даже одна Маргарита, но она быстро «оказалась»: ушла натурщицей к художнику на Ламанском, бабушке и няне хватило разговоров на год!»

(Л. Успенский. «Записки старого петербуржца»).

«Затонская была удивлена моим ответом на экзамене. И довольна, как бывает доволен преподаватель, который от нас не ожидал»

(Н. Давыдова. «Никто никогда»).

«– А я говорю о вашей неправильной установке! Вы стираете, Федор Симеонович! Вы всячески замазываете! Мы, конечно, стираем противоречия… между умственным и физическим… между городом и деревней… между мужчиной и женщиной, наконец… Но замазывать пропасть мы вам не позволим, Федор Симеонович!»

(А. Стругацкий, Б. Стругацкий. «Понедельник начинается в субботу»).

«Статья эта наделала «внутреннего» шуму: ее многие прочли, и она произвела… Работа была, мягко говоря, не вполне научна…»

(А. Битов. «Молодой Одоевцев, герой романа»).

(Характерно, кстати, что в некоторых из приведенных примеров слово, оставшееся без своего привычного партнера, как-то выделяется в тексте: кавычками, разрядкой и т. п. Это своеобразная подсказка читателю – сигнал незаполненной синтаксической позиции.)

Если же опущение обязательного компонента высказывания становится в каком-то случае привычным, традиционным, то эффект неожиданности исчезает, а вместе с ним уходит и элемент игры. Зато оставшееся, сохранившееся в тексте слово как бы впитывает в себя значение отсутствующего партнера – оно постепенно приобретает новый смысл. Таковы, в частности, в современном русском языке глаголы нарушать («вести себя неправильно», из нарушать правила уличного движения и т. п.), выражаться («ругаться», из выражаться нецензурными словами), посылать («ругать, проклинать», из посылать к черту и т. п.), переживать («волноваться», из переживать за кого-либо) и др. Иногда этот процесс протекает буквально на наших глазах: мы становимся свидетелями зарождения нового словоупотребления, которое со временем, возможно, найдет свое отражение и в словаре. Несколько цитат-иллюстраций:

«А завтра они поедут точно. На лыжах или так погуляют, а вечером еще немножко встретят, с подругой»

(А. Битов. «Роль»; здесь встретят употреблено в значении «отпразднуют Новый год»);

«Не могу, когда такая зависимость. Вот тебе пример – с Грачом. К людям надо относиться, а здесь к людям что, разве относятся?»

(Д. Константиновский.«..Следовательно, существую»; здесь относиться значит «хорошо относиться, уважать» и т. п.).

«Видный был такой мужчина, постоянно при галстуке, вообще одевался. Однако узаконить наши человеческие отношения он не спешил»

(В. Пьецух. «Потоп»; глагол одевался означает здесь «хорошо одевался, следил за собой» и т. п.).

(Лингвисты давно заметили, что развитие нового значения в таких ситуациях очень часто происходит путем включения, поглощения количественного или оценочного компонента, ср.: одеваться в смысле «одеваться хорошо», температура в значении «высокая температура», погода в значении «хорошая погода» и т. п.)

Разновидностью «игрового» эллипсиса можно считать такую речевую ситуацию, когда предлог (или другое служебное слово: союз, частица и т. п.) употребляется сам по себе, без сопровождающего его полнозначного слова (а точнее, без слова, которое он должен сопровождать). В принципе ведь служебные слова и призваны обеспечивать связь между полнозначными единицами в тексте, например: заглядывать – за – перегородку, свободный – от – обязательств и т. п. А тут, получается, связь обозначена, да только между чем и чем? Один ее конец представлен, выражен некоторым главным словом. Есть также знак подчиненной синтаксической позиции: служебное слово. Но сама позиция оказывается пустой, слова в ней нет. Примеры:

«– …Актер должен быть вне сцены. Он в публике. Он наверху и под. Понятно?

– Хорошо, – быстро согласился молодой человек, – я буду вне. Если надо и под. Пожалуйста»

(А. Бухов. «Случай в «Театре возможностей»»).

«Это вовсе не значит, что я призываю самого себя или кого-либо «делать под», – я ищу точку опоры. Когда я переводил роман Мопассана «Милый друг», я перечитал всего Чехова»

(Н. Любимов. «Перевод – искусство»).

«…Он живет на площади жены. При жене. Пишет передачи об искусстве, хотя сам искусством не занимается. При искусстве. Человек «при». Приживал!»

(В. Токарева. «Между небом и землей»).

 
«Они ощупывают переборочки,
они заглянуть стараются за.
А мы – их гиды, их переводчики,
и не надо пыль им пускать в глаза!»
 

(Ю. Левитанский. «Дети»).

 
«Свободой дни мои продля,
Господь не снял забот,
И я теперь свободен для,
но не свободен от»
 

(Г. Губерман. «Иерусалимские гарики»).

 
«Бежишь – и все бежит обратно:
Столбы, деревья, небеса.
Особенно бежать приятно,
Когда бежишь не о т,  а  з а.
Дорога стелется покорно,
И даль волнует и зовет,
Особенно бежишь проворно,
Когда бежишь не з а,  а  о т»
 

(П. Хмара. «Бег»).

Кстати, и данный прием может со временем «обкатываться», становиться для нас привычным, банальным. Мы, например, совершенно спокойно можем спросить: «Ты будешь голосовать за или против?», не упоминая, о каком «объекте голосования» идет речь. В таком случае, конечно, никакой игры нет. Но в приведенных выше цитатах элемент языковой игры присутствует: он заключается в том, что говорящий сознательно не называет слово и в то же время намекает – при помощи предлога – на его необходимость. Основания для подобного эллипсиса могут быть разные: или значение опускаемого слова совершенно не важно по сравнению со значением главного, подчиняющего слова, или же слушающий и сам без труда догадывается и может восполнить недостающее звено… Возведенный в абсолют, данный прием также может составить основу целого литературного произведения, как в следующем случае – юмореске М. Китайнера «От и до»: