Текст книги "Опаленные зноем. Июньским воскресным днем"

Автор книги: Борис Зубавин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

VII

– Итак, продолжим наш разговор, – сказал Бардин, закуривая.

Было двенадцать часов ночи. Парень сидел на стуле посреди комнаты, Бардин ходил мимо него из угла в угол, дымя папиросой. Допрос длился пятый час.

– Почему вас отправили без документов?

– Так нам казалось естественнее.

– Почему вы вышли к солдатам, а не скрылись в лесу?

– Они меня заметили. Да мне и нечего было их бояться. Такие люди обычно беспечны.

– Точнее, какие люди?

– Обычные пехотинцы. Особенно когда встречают местного жителя.

– Вы откуда родом?

– Со Смоленщины.

– Точнее.

– Издешковский район, село Маркове.

– Ваши родители живы?

– Мать жива, отец расстрелян.

– Кем?

– Вами.

– Когда?

– В тридцатом году.

– За что?

– За то, что хотел жить по-человечески, вот за что.

– Точнее. Он был кулаком?

– Он сам работал больше всех.

– Так за что же он был расстрелян?

– Я сказал.

– Это не точно. Он боролся против Советской власти?

– Он боролся за свое право. А во время борьбы за свое право убирают все, что мешает.

– О, это уже точнее. Кого же он убрал?

– Двух активистов.

– Вам в это время было сколько лет?

– Семь.

– Вы оставались с матерью?

– Да.

– Состояли в колхозе?

– Да.

– Учились в советской школе?

– Да.

– Сколько классов окончили?

– Семь.

– Когда Смоленщина была оккупирована немцами, вы поступили к ним на службу?

– Да.

– Кем?

– Полицаем.

– И потом, при отступлении немецких войск, ушли вместе с ними?

– Мне ничего не оставалось.

– Шпионажу вы обучались, как сами сказали, в Гамбурге. Долго?

– Полгода.

– И в ночь на четырнадцатое июня были выброшены с самолета в районе Суворино, Большие Мельницы. Парашют вы закопали в овраге, в пятнадцати метрах от развилки тропы на северо-запад.

– Я этого не говорил. Закопать закопал, а где, не помню.

– А я уточняю. Парашют мы нашли. Кто с вами был еще?

– Я один. Я уже говорил.

– Какое у вас было задание?

– И про это тоже говорил: встретиться с Тарасовым.

– В Малой Гуте?

– Сперва должен был в Знаменке, но потом нам сообщили, что в Знаменке разместились пограничники, и встречу перенесли в Малую Гуту.

– Когда она должна состояться?

– Шестнадцатого.

– Пароль?

– Он должен спросить: «Нет ли закурить махорочки? Своя вся извелась».

– Точнее, где вы должны встретиться?

– На южной окраине деревни.

– Когда – утром, вечером?

– В полдень.

– Как Тарасов будет одет?

– В солдатское обмундирование, в левой руке он должен держать вещевой мешок.

– Вы знакомы с ним?

– Нет. Это первая встреча. Дальше я должен был работать по его заданию.

Бардин подошел к двери, распахнул ее, позвал:

– Дежурный!

– Есть дежурный! – послышалось за дверью, и на пороге встал сержант Фомушкин.

– Отведите задержанного в КПЗ.

– Пошли. – Фомушкин вынул из кобуры наган и кивнул на дверь с таким видом, словно звал арестованного прогуляться.

Бардин прошелся по комнате, постоял возле окна, за которым уже начинала разгораться ранняя летняя заря.

– Итак, – задумчиво сказал он, глядя в окно на пустынную, тихую и однотонно серую, без теней, в этот ранний бессолнечный час деревенскую улицу. – Сегодня шестнадцатое. Сегодня должна быть встреча с Тарасовым.

То, что произошло с парнем, к которому я проникся было таким доверием и чуть не отпустил его на все четыре стороны, для меня явилось истинным потрясением. И хотя никто не знал о том, что я был так трогательно добр к нему, уши мои тем не менее горели от стыда. Мне казалось, что Бардин догадывается о моем состоянии.

– Что будем делать дальше с ним? – спросил я хриплым от пережитого волнения голосом и облизал пересохшие губы.

– Направим в РО { [3]3
  РО – разведотдел.


[Закрыть]} батальона. Мне он больше не нужен. Надо нам с вами немедленно установить наблюдение за южной окраиной Малой Гуты и взять Тарасова. Этот – птица поважнее. Он нам кое-что откроет посерьезнее. Возможно, что мы напали на след резидента. Непременно у них где-то здесь должен быть резидент. – Он потер лоб ладонью, откинул волосы и засмеялся: – Ловко мы с вами раскололи этого типа!

– Я вышлю в Малую Гуту секрет, – сказал я, отведя в смущении глаза и в то же время радуясь тому, что Бардин ничего не знает, – не знает, какой я профан. Мне в ту минуту было не до смеха и казалось, что я заслуживаю только презрения и порицания.

VIII

Отправив задержанного в РО батальона и выслав секрет на южную окраину Малой Гуты, я решил, что все уже сделано и остается только ждать, когда мой помощник, ушедший с нарядом, приведет на заставу второго шпиона.

В тот же день я вместе с Грибовым и Иваном вышел на участок для патрулирования дороги между Малой Гутой и Большими Мельницами. Шли мы уже не так весело, как вчера с болтливым Фомушкиным. Грибов, поглядывая по сторонам, молчал. Ни слова не слышно было и от моего Ивана. Он, как Назиров Фомушкину, во всем старался, кажется, подражать Грибову.

«Испортит он мне Ивана, – неприязненно, с ревнивой обидой думал я. – Одеревенеет с ним мой Иван. Надо будет пореже посылать их в паре».

Неприязненное мое чувство к Грибову теперь усилилось, хотя я не мог не отдать ему должное как человеку опытному и зоркому, сумевшему распознать врага в том, кого я готов был счесть за друга. Мне было обидно, я чувствовал превосходство Грибова над собой. И потому, что мне страстно хотелось, чтобы превосходство было на моей стороне, я решил не вмешиваться сейчас в то, что будет делать Грибов, а понаблюдать за ним со стороны. Мне тогда стыдно было признаться в этом даже самому себе, но я хотел поучиться у него.

Грибов останавливал встречных, поджидал попутчиков, проверял у них документы, расспрашивал, откуда и куда они идут. Мое присутствие нисколько не смущало и не обременяло его. Он был нетороплив, сдержанно требователен и возвращая документы их владельцам, приложив руку к пилотке, говорил одну и ту же казенную фразу:

– Все в порядке. Можете следовать.

Так мы дошли до развилки дорог, что в трех километрах западнее Больших Мельниц. Здесь решено было остановить и проверить несколько машин, изредка проезжавших мимо нас. Грибов вынул из-за голенища два флажка – красный и желтый, встал на перекрестке.

Мы с Иваном уселись на обочине; когда Грибов останавливал машину и проверял документы у водителя, тоже выходили на дорогу и осматривали кузов.

На перекрестке мы пробыли около часа, осмотрели шесть машин, ничего не нашли, и я, по привычке стеснявшийся причинить людям хлопоты и неудобства, начал чувствовать себя неловко перед теми, кто проезжал мимо нас, и к машинам подходил уже не так смело, как вначале. Все эти проверки казались мне ненужными, лишними и обременительными. В самом деле, машины принадлежат воинским частям, едут в них фронтовики, для чего же этих людей тревожить, подозревать в чем-то нехорошем, предосудительном, преступном и, следовательно, обижать их этим? Я даже с некоторой завистью смотрел на Грибова и Ивана, которые так спокойно и независимо, с сознанием своей правоты, держались с людьми и которым, кажется, были чужды те чувства, что мучили сейчас меня.

– Давайте кончать, – сказал я Грибову. – Проверим еще одну машину – и на заставу.

Машина шла порожняком, в кузове сидело шесть человек, как объяснил нам шофер, случайных попутчиков, подобранных по дороге: два офицера – майор и лейтенант, сержант, старшина и два солдата.

Грибов влез в кузов, встал посредине, широко расставив ноги, и по очереди принимал и рассматривал документы.

Майор и лейтенант были из одной дивизии, веселые, нетерпеливые. Они получили отпуск и ехали к родным. Я с сочувствием глядел на них, прекрасно понимая, что значит получить отпуск и ехать домой. Каждая минутная задержка кажется вечностью.

Майор, улыбнувшись, сказал Грибову, принимая от него свои документы:

– Только поскорее, пожалуйста, товарищ сержант.

Грибов, уже разглядывавший документы лейтенанта, не ответил ему.

– И верно, старший сержант, давай побыстрее. – Лейтенант с вызывающей усмешкой глядел на него. – Все мы с переднего края, документы в порядке.

Но Грибов и лейтенанту ничего не ответил.

«Совсем неучтиво», – подумал я и, чувствуя, как неприязнь к Грибову начинает возрастать во мне и меня все больше возмущает его обстоятельная неторопливость, сказал:

– Пошевеливайтесь, товарищ Грибов.

Грибов с укором посмотрел на меня, послушно сказал:

– Есть пошевеливаться, товарищ капитан, – но, как я с неудовольствием заметил, спешить не стал.

Последним, у кого он взял документы, был пожилой солдат с орденом Красной Звезды на вылинявшей, не однажды стиранной гимнастерке.

Грибов долго, неторопливо, как показалось мне, нарочно подчеркивая этим, что хозяином положения, даже несмотря на мое замечание, остается он, вертел в руках, перелистывал красноармейскую книжку солдата.

«Да, я прав в своем отношении к нему, – думал я, чувствуя все возрастающее раздражение к поступкам этого обстоятельного человека. – Его бдительность, которою все мы восторгаемся и ставим в пример другим, есть не что иное, как своеобразная болезнь. Нельзя же всех подозревать в злонамерениях!»

– Вы куда едете? – кончив наконец рассматривать книжку, но не возвращая ее солдату, спросил Грибов.

– На станцию Гусино, товарищ старший сержант. – Солдат снизу вверх просительно глядел на него.

– В командировку? – Грибов смотрел то в книжку, то на солдата.

– Да.

– Дайте ваше командировочное предписание.

Солдат беспокойно завозился, стал торопливо, сбивчиво объяснять:

– У меня нету его. Мне товарищ интендант говорит: поезжай, Чувашов, скорее в Гусино. Валяй без предписания, сойдет. Я, говорит, не в Москву тебя посылаю. Валяй, говорит…

– Почему же он не выдал вам предписания? – Грибов бесстрастно, в упор смотрел на него.

– Печать-то в штабе полка, а дело наше срочное, – беспокоился солдат. – Не в Москву, говорит, посылаю. Никто тебя не задержит, рядом тут.

Грибов опять принялся рассматривать красноармейскую книжку.

– Эх! – махнул рукой лейтенант. – Решайте скорее, старший сержант. Делать вам, что ли, нечего? На передовую бы вас – там бы научились проворству…

– Сейчас решим, товарищ лейтенант, – невозмутимо ответил Грибов. – Сходите! – вдруг резко приказал солдату, пряча его книжку в карман своей гимнастерки.

– Как же это, товарищ старший сержант… – Солдат был огорчен, растерян, жалок. – Мне же в Гусино надо, у нас дело срочное, я задания не выполню… – Он нехотя поднялся, взял лежавший возле него вещевой мешок, поглядел на меня с мольбою в глазах: – Товарищ капитан…

– Выполняйте, что приказано вам старшим сержантом, – сказал я, спрыгнув с подножки.

То решение, которое принял Грибов, было единственно правильным формально. Я это понимал, и в то же время мне было жаль солдата, которого, я был уверен, в конце концов придется отпустить, и, стало быть, мне снова, еще раз, надо будет испытать стыд и неловкость за свой поступок, за причинение обиды ни в чем не повинному человеку.

– Какая-то дикая жестокость, – вдруг сказал лейтенант. – Едет человек в командировку, а тут всякие тыловики хватают его.

Я невольно вздрогнул от этих слов. Злость, раздражение, неудовольствие, которые едва сдерживались во мне, вдруг обернулись против лейтенанта.

– Прошу, товарищ лейтенант, не вмешиваться в действия старшего пограничного наряда! – резко сказал я, покраснев от злости.

Лейтенант тоже разозлился, что-то хотел ответить мне, но майор, похлопав его по плечу, произнес:

– Спокойнее, спокойнее. Не мешайте им заниматься своим делом.

Солдат, вздохнув, неуклюже перелез через борт, спрыгнул на землю, и машина поехала в сторону Малой Гуты, откуда до станции Гусино было еще километров тридцать.

На заставе Бардин допросил солдата. Ничего нового тот не сказал и только беспокоился, дадут ли ему справку, что он был задержан: ему надо было чем-то оправдаться перед интендантом.

У него отобрали орден, обмотки, ремень, спички, табак, сняли с пилотки звездочку и посадили в КПЗ.

Вечером из Малой Гуты вернулся Зверев, весь день пробывший там в секрете. Человек с вещевым мешком в левой руке на свидание не пришел.

IX

– Странно, очень странно, – проговорил Бардин. – Почему же он не пришел, когда должен был непременно прийти? Что ему могло помешать явиться на это свидание? Что его спугнуло? Где он сейчас? Положение осложнилось, капитан.

Мы с ним сидели на крыльце школы. Слушая Бардина, чувствуя, что он встревожен, я все же думал не столько о том, почему не явился на свидание человек с вещевым мешком в левой руке, сколько о старом солдате, сидящем у нас в КПЗ, и спросил о нем у Бардина.

– И с ним пока ничего не ясно, – ответил он.

– Что же тут неясного?

Бардин с удивлением поглядел на меня.

– А зачем он, собственно, ехал в тыл с переднего края, не имея на то никаких документов? Даже если в этом деле виноват не он, а тот, кто послал его, то и того человека следует призвать к порядку за нарушение строжайших приказов командования.

Мне показалось это не очень убедительным, и я сказал:

– Надо больше доверять людям.

Бардин засмеялся, покровительственно, дружески хлопнул меня по плечу.

– Да вам никто не мешает, доверяйте. Как же, без этого нельзя было бы и жить. Но доверять-то надо все-таки с разбором. – Он, сощурясь, поглядел на меня. – Знаете, что я вам скажу? Только не обижайтесь, хорошо? Так вот: вы человек хороший, но в вас еще такой ваты полно!.. Вы мягкий очень. Из вас ее надо безжалостно по-вытрясти. Тогда вы совсем хороший будете, пожестче.

Я, конечно, обиделся, что меня надо трясти, словно грушу, но ответить не успел.

Выскочил из дома радист, протянул мне шифровку:

– Радиограмма из батальона.

Я ушел к себе расшифровывать ее.

«Вышлите к восьми ноль-ноль семнадцатого штаб батальона Фомушкина и Назирова для прохождения двухнедельных снайперских сборов на переднем крае, снабдив продовольствием трое суток и аттестатом».

«Черт знает что! – разозлился я, переведя при помощи кода эту фразу. – «Вышлите к восьми ноль-ноль», а сейчас уже девять вечера, до батальона восемнадцать километров. Неужели они раньше не могли сообщить? И для чего вообще эти сборы? Людей на заставе и так не хватает, а теперь еще двух человек забирают».

«В ночь с пятнадцатого на шестнадцатое перехвачена работа передатчика неизвестным кодом, – читал я дальше. – Усильте наряды в районе высадки парашютиста Большие Мельницы, Малая Гута – вероятном нахождении радиопередатчика. Вышлите лесной массив повторную РПГ. Результатах работы наряда доложить семнадцатого восемнадцать часов».

Это разозлило меня еще больше.

«Усильте наряды, вышлите РПГ», – в сердцах передразнил я, – А сами двух человек на сборы забирают. Кем я, колхозными мальчишками, что ли, буду наряды усиливать? Чертова служба, штабники несчастные, только бы приказы составлять, а как их выполнять будут – не их дело!»

«Воинской части шестьдесят девять восемьдесят три дезертировали рядовые Чувашов и Сапочкин, Примите меры их задержанию».

Прочитав это, я позабыл и о своей обиде на Бардина, и о злости на батальонных штабистов. Так вот он кто, оказывается, этот скромный старый солдат Чувашов!

X

– Ну, Чувашов, садитесь и рассказывайте, – сказал Бардин, когда дежурный по заставе ввел солдата.

Чувашов сел, кротко, чуть щурясь и склонив голову набок, поглядел на Бардина. Тот сидел за столом, подперев кулаками голову, пристально и холодно смотрел на солдата.

– О чем рассказывать, товарищ капитан?

– О том, почему вы решили дезертировать.

Чувашов качнулся, будто эти спокойно, обыденно произнесенные слова хлестнули его по лицу, да так сильно, что он едва усидел на табурете.

– Откуда вам известно? – тихо спросил он, опустив глаза.

– Это правда? – Бардин продолжал сверлить его взглядом.

Чувашов молчал, глядя в пол.

– Я вас спрашиваю, Чувашов, это правда?

Солдат вдруг сполз с табуретки, встал на колени.

– Я не знаю, что со мной случилось, я точно помешался. У меня на глазах разорвало человека снарядом, и я не выдержал, словно стал не в своем уме. Отправьте меня обратно… пощадите… Я оправдаю… клянусь детьми, всем, что свято для меня…

– Встаньте, – брезгливо сказал Бардин.

Чувашов покорно поднялся, исподлобья глядя на Бардина. Губы его тряслись. В эту минуту он действительно имел вид человека с помутившимся рассудком.

– Где Сапочкин? – спросил Бардин.

– Не знаю, ничего не знаю… Пощадите меня, верните обратно…

– Это мы, конечно, сделаем, вернем, – сказал Бардин. – Но ведь вы орденоносец. Вот ваш орден. – Он взял лежавший на столе, рядом с красноармейской книжкой дезертира, орден. – В чем тут дело?

– Не знаю, ничего не знаю, – словно в бреду бормотал Чувашов. – У меня вроде туман какой в голове. Как разорвало при мне человека, у меня на уме одно только стало – спасаться. – Он закрыл лицо руками, застонал: – Что я наделал, что наделал!..

Я с омерзением глядел на него и думал: «Где же границы человеческой подлости?»

Бардин начал было писать протокол допроса, но вдруг решительно отложил ручку в сторону, скомкал бумагу, разорвал ее на мелкие клочки, швырнул под стол, в корзину, встал, прошелся из угла в угол. Потом пристально, даже с некоторым любопытством поглядев на дезертира, обернулся к двери:

– Дежурный, уведите задержанного.

– Что же будет теперь со мной, товарищ капитан? – спросил Чувашов плаксивым, потерянным голосом.

Бардин, не ответив, пропустил его мимо себя и захлопнул дверь.

После этого он долго ходил из угла в угол, заложив руки за спину. Я спросил о том, что удивило меня, показалось мне странным, нелепым:

– Почему вы не оформили протокола?

Бардин подошел к столу, взял орден Чувашова и, вертя его в руках, разглядывая, сказал:

– Потому что я не верю, что он дезертир.

– Но вот же радиограмма! – Теперь уже я с некоторой снисходительностью смотрел на него. – И Чувашов признался.

– Все это так: и радиограмма, и его признание, а я все-таки не верю.

– Чему же не верите? Тут же все ясно!

– Не будем спешить с выводами. Давайте порассуждаем. Есть такая пословица: семь раз отмерь, а один раз отрежь. Вот давайте померяем. Во всем этом деле, мне кажется, не хватает логики. Начнем с того, что Чувашов едет с фронта в командировку, не имея в руках командировочного предписания. Возможно ли это? Вполне возможно. Бывали такие случаи? Бывали. Красноармейская книжка у Чувашова в порядке, в командировку послал его начальник. Чувашов тут лично ни в чем не виноват. Он выполнял приказание. Но вот мы получаем радиограмму. Чувашова, оказывается, в командировку никто не посылал, он трус, дезертир, сбежал с поля боя. Бывали такие случаи? Бывали. Но тут и начинается непонятное. Чувашов не новичок на фронте, в его книжке написано, что он призван из запаса в августе 1941 года. Значит, элементы трусости у него должны были бы проявиться и раньше, однако он награжден орденом, а трусов, как известно, орденами не награждают. В чем же дело?

Бардин ходил по комнате. Я уже знал эту его привычку – думать вслух, похаживая из угла в угол. Сейчас он не столько отвечал на мой вопрос, сколько разговаривал сам с собою.

– Теперь отвлечемся немного в сторону, – продолжал он. – Сегодня в полдень в Малую Гуту должен был явиться на свидание человек с вещевым мешком в левой руке, Тарасов. Но не явился. Почему? Возможно, что он где-нибудь задержался и может явиться завтра, послезавтра. Все это, я говорю, возможно. Но почему он все-таки сегодня не пришел?

– Какая же здесь связь с дезертиром? – в недоумении пожал я плечами. – Тут уж совсем, кажется, нет никакой логики.

– Пока никакой. Но надо подумать, может быть, она и найдется.

Бардин подошел к столу, взял красноармейскую книжку Чувашова, стал ее листать, вертеть в руках и так и этак, потом со вздохом разочарования небрежно кинул на стол.

– Очень, знаете ли, странно. – Он, сощурясь, поглядел в потолок. – Человек, награжденный боевым орденом, струсил.

– А все-таки он дезертир! – воскликнул я с такой же упрямой радостью, с какой, вероятно, кричал Коперник, что земля все-таки крутится. Мне было лестно хоть в этом-то чувствовать свою правоту и даже некоторое свое превосходство перед Бардиным.

– Да, пока мы его будем считать дезертиром. Против фактов, как говорят, не попрешь. Факт – вещь упрямая. – Он нагнулся над столом, стал вновь рассматривать чувашовский орден, и в эту минуту что-то произошло с ним. Лицо его оживилось. Он поспешно вытащил из кармана лупу, прищурясь, нацелился ею на орден, уже с удовольствием приговаривая: – Так-так-так. – Потом позвал меня. – Идите-ка сюда. – Протянул орден, лупу: – Поглядите.

Я поглядел. Орден как орден. Ничего в нем особенного не было.

– Вглядитесь-ка, – настаивал Бардин. – Орден-то не настоящий. На обычных орденах красноармеец обут в сапоги, а здесь в ботинки с обмотками. Перестарались. Дежурный! – крикнул он, повернувшись к двери. Голос у него был теперь веселый, властный. – Приведите задержанного. – И, глядя на меня, засмеялся, потирая в нетерпении руки. – Вот хитрая бестия, а?

Когда дежурный ввел Чувашова, Бардин сказал:

– Садитесь, Чувашов, и рассказывайте все по порядку.

Чувашов продолжал стоять.

– Я вам все рассказал, товарищ капитан.

– Я не про то совсем, – отмахнулся Бардин. – Я о другом теперь. Ведь вы не дезертир.

Я внимательно следил за выражением лица Чувашова. Но при этих насмешливых, сказанных как бы между прочим, словах Бардина на нем не дрогнул ни один мускул.

– Что же вы молчите? – продолжал Бардин. – Не хотите говорить? Ну, чтобы нам с вами не терять зря времени, давайте мы вот как сделаем. Вот ваш вещевой мешок. – Бардин сходил в угол, принес оттуда вещевой мешок Чувашова. – Возьмите его в левую руку. Берите, берите, не бойтесь. Вот так. Теперь представьте, что вы находитесь не в этой комнате, а в деревне Малая Гута, на южной ее окраине. Правда, вы должны были быть здесь, в Знаменке, но тут поселились пограничники, и встреча была перенесена в Малую Гуту. Теперь вы подходите ко мне и говорите: «Нет ли закурить махорочки? Своя вся извелась». Ну, давайте говорите, Тарасов! Ну!

– А дальше что? – спокойно спросил тот.

– Неужели вам не ясно, что дальше?

Чувашов-Тарасов отбросил вещевой мешок в сторону, сел на табуретку, угрюмо сказал:

– Дайте закурить.

Бардин протянул ему папиросу, зажег спичку.

– Кто резидент?

– А вам не все равно? – Чувашов-Тарасов, жадно затягиваясь, насмешливо глядел на него.

– Нет, не все равно.

– Гуго Фандрих.

Я увидел, что Бардин даже просиял при этих словах.

– Давайте его координаты.

– Они вам уже не помогут.

– Вы так думаете?

– Не думаю, а знаю. Гуго Фандрих перешел фронт. Это тот самый Сапочкин, который якобы дезертировал вместе со мной.

– А-а, черт! – вырвалось у Бардина. – Опять он ушел от меня.

Чувашов-Тарасов ответил утвердительно:

– Не знаю, опять ли, но ушел.

– Для чего вы должны были встретиться с парашютистом? – Бардин спрашивал уже зло, отрывисто. Я был не меньше его раздосадован тем, что ему, да и мне вместе с ним, не удалось захватить неуловимого Гуго Фандриха.

– Чтобы на всякий случай продублировать сведения, которые нес Фандрих. – Чувашов-Тарасов поднялся, подошел к столу, не спеша загасил в пепельнице папиросу.

– А потом?

– Потом работать самостоятельно.

– Чья радиостанция работала вчера ночью?

– Этого я не знаю. Все, капитан. Пишите протокол. Мне эти разговоры уже надоели.

– Мне тоже. Вы правы. – Бардин сел за стол.

Пораженный и обескураженный тем, что открылось мне здесь сейчас, я еще долго стоял возле двери, не смея шелохнуться.