Текст книги "Опаленные зноем. Июньским воскресным днем"

Автор книги: Борис Зубавин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

XIV

– Так вот какое, стало быть, дело, – сказал Бардин, – Давайте, капитан, пораскинем мозгами. Везде мы с вами искали эту рацию, нигде не нашли и только в М. ничего не тронули пока.

– Я предлагал, – обиженно напомнил я ему.

– Тогда рано было.

Он помолчал, прошелся по комнате.

– Что же у нас в М.? – продолжал он. – Там расположены комендатура, банно-прачечный отряд, питательный пункт, отделение регулировщиков. Гражданского населения нет, все дома заняты нашими подразделениями, и все же, если допустить, что вражеская радиостанция находится на нашем участке, – я повторяю: если допустить – она должна находиться только в М. Коменданта и его людей мы оставим в покое. Питательный пункт тоже. Он находится в ведении коменданта. Регулировщики недавно сменились, рацию засекли за две недели до их смены, – значит, они тоже не в счет. Остается…

– Вы хотите сказать – банно-прачечный отряд? – перебил я его.

– Да, именно это я и хочу сказать.

– Чепуха, – засмеялся я. – Толоконников знает всех своих людей.

Бардин внимательно, с осуждением посмотрел на меня, прошелся по комнате, снова остановился передо мною, но уже с таким выражением на лице, словно меня здесь не было и он один прислушивается к своим мыслям. Так для музыканта, настраивающего скрипку, слушающего ее струны, ничего в ту минуту не существует вокруг.

Постояв так, решительно тряхнув головой, Бардин сказал:

– Да. Это может быть только в банно-прачечном отряде. Я долго думал над этим, и мне кажется, что и танцы устраиваются там не случайно и не случайно ваш друг майор Толоконников поощряет их. На танцах, как вы заметили, бывает много заезжих людей. Это очень хорошее место для сбора различных сведений.

– Как! – вырвалось у меня. – Вы полагаете, что сам майор Толоконников занимается этим?

– Да, я пока еще только предполагаю, – мягко прервал он меня. – Но поживем – увидим. – Бардин вновь прошелся по комнате. – И вот еще какое совпадение засело мне в голову: когда мы были в районе Суворино, Малая Гута, Большие Мельницы, там, как известно, тоже работала чья-то радиостанция.

– Какое отношение имеет это к Толоконникову?

– Пока, предположим, никакого, это вы правы. Но не кажется ли вам странным, что стоило только банно-прачечному отряду прибыть в М., как мы вновь услышали рацию и, по-моему, возможно – ту же самую. Вот почему я просил вас тогда не пугать пока никого там своими нарядами.

Признаться, от таких догадок Бардина мне стало не по себе. «Неужели это в самом деле правда?» – думал я.

– Если это так, – продолжал Бардин, словно отгадав мои мысли, – то мы имеем дело с очень опытным и крупным противником. Скажите, вы с ним говорили когда-нибудь насчет рации?

– Насколько помню, разговора об этом не было.

– Хорошо. Еще хорошо и то, что я с ним ни разу не виделся, а вас он считает человеком, так сказать… – Бардин с некоторым сожалением поглядел на меня и, очевидно решив пощадить мое самолюбие, нашел выражение помягче: – Ну, словом, приятелем, что ли. В общем, так, – продолжал он, погасив на лице улыбку. – Я займусь теперь банно-прачечным отрядом вплотную и перееду на несколько дней в М. Мне будет нужен еще один человек. Кто из нашей заставы ни разу не был в банно-прачечном отряде? Есть такие?

Мы взяли книгу нарядов и проверили ее за весь год. В районе Больших Мельниц, а теперь в М., не были только трое: Лисицын, повар Березкин и Грибов.

– Ну, старшина мне для этого дела староват, – сказал Бардин. – Хороши были бы Фомушкин и Пономаренко, но их там знают как облупленных. Повар тоже отпадает. Какой из него ухажер, из лысого и пузатого? А вот Грибов, пожалуй, подойдет. Мужчина обстоятельный. Девки таких любят.

Послали за Грибовым.

Бардин поделился со мной своими планами. Он переезжает жить в М. и регистрируется у коменданта как представитель продовольственно-фуражного снабжения одной из дивизий переднего края, приехавший в М. по заготовке сена. Грибов, его помощник, должен будет завязать знакомство с прачками, танцевать с ними, «крутить амуры». У того, кто руководит рацией, непременно должны быть помощники, сборщики сведений. Вот этих-то помощниц или одну из них и надлежит разыскать Грибову. А Бардин возьмет под свое наблюдение самого Толоконникова. Связь с заставой будет поддерживаться через Грибова.

Я, продолжая сомневаться в правильности того, что задумал Бардин, все же чувствовал, что в его простых, несложных заключениях есть доля той правды, до которой сам я, вероятно, так никогда и не смогу добраться. Неужели я действительно слишком доверчив к людям, а надо хитрить, все время быть начеку, говорить подчас одно, а делать другое? Неужели я не прав вообще в жизни, что иду к людям с открытой душой, говорю с ними обо всем, что радует, тревожит или волнует меня, не думая, что они относятся ко мне совсем иначе, что они лишь показывают, будто откровенны со мной, а на самом деле скрывают от меня свои настоящие чувства? Но можно ли думать, что Иван Пономаренко, Лисицын, Лемешко, Макаров были когда-нибудь неоткровенны со мной? Можно ли думать, что Бардин, Фомушкин, Назиров, Грибов думают совсем другое, чем то, что высказывают мне? Однако тот деревенский парень, враг, которого я чуть было не отпустил, Чувашов-Тарасов, перед которым мне было стыдно, что мы его держим в КПЗ, вел себя со мной совсем иначе, обманывал. Стало быть, все дело заключается в том, чтобы научиться узнавать людей. Но как научиться этому? Неужели я так никогда и не сумею распознать людей, их характеры, чувства, мысли? Не напрасно ли я согласился пойти в эти войска, где нужны совсем не такие, как я, а такие, как Бардин? Нет, кажется, не напрасно. Хотя бы потому, что это заставило меня именно так задуматься. Вот еще одна проверка. Неужели Толоконников, на вид добрый, слабовольный старик, которому я с радостью пожимал руку, которому сочувствовал, которого жалел, может оказаться не другом мне, а врагом?

– Разрешите войти? – послышался за дверью голос Грибова, прервавший мои тревожные думы.

«Вот, – сказал я себе, с грустью глядя на Грибова, – у него все ясно, все просто, он умеет распознавать людей, разбираться в их достоинствах, он знает, кого любить, кого ненавидеть».

Горько и обидно мне было сознавать все это.

XV

Прошло немногим больше недели. Все это время от Бардина не было никаких известий. Я высылал в М. обычные наряды, чаще всего парные патрули. Солдаты, возвращаясь, приносили мне приветы от Толоконникова, рассказывали, что видели издалека Грибова или Бардина. Встречаться и разговаривать с ними было запрещено.

Я с нетерпением ждал, когда же наконец распутается этот трудный и тревожный для меня узел, я узнаю правду о Толоконникове и прекратятся бомбежки М.

Но Бардин молчал.

А на заставе тем временем случилось ЧП. Тогда нас дней десять подряд снабжали однообразными продуктами, и всем нам осточертели суп-болтанка и колбаса с макаронами. Мой старик, у которого впервые за всю войну было так скудно с продовольствием, приуныл и не смел солдатам в глаза смотреть. Садясь за обеденный стол, они с тоской спрашивали у повара:

– Опять болтанка?

– Опять, – вздыхал повар.

– Колбаса?

– И колбаса, – вздыхал повар.

И вот в один прекрасный день нам выдали по великолепному куску молодой свинины. Солдаты на все лады расхваливали старшину и повара. С удовольствием отведали свининки и мы со Зверевым, жалея, что с нами нет Бардина. А потом выяснилось, что свинина ворованная. Сам старик и рассказал нам всю эту историю, так как она выглядела очень забавно, а старшина ничего дурного тут не видел.

Облюбовав загодя один из богатых хуторов, Лисицын, Фомушкин и Иван Пономаренко запрягли ночью пару лошадей и отправились на тот хутор за поросенком, который там, по выражению старика, плохо лежал. Сам старик с Иваном остались на дороге возле хутора, а Фомушкин пробрался во двор. Долго его не было, старик уже начал выказывать нетерпение, склонять Фомушкина по всем правилам неписаной грамматики, вспоминая при этом его мать, бабушку, Христофора Колумба, и клясться, что последний раз связывается «с таким неповоротливым паразитом», как вдруг Иван с ужасом схватил его за руку и указал в сторону хутора. Старик вгляделся и обомлел: от хутора к ним бежал человек с ружьем, держа его наизготовку, а впереди, повизгивая, скакала собака. Не долго думая, старик с Иваном завалились в повозку и погнали лошадей, не разбирая дороги. Лишь прикатив чуть не к самой заставе и убедившись, что их никто не преследует, остановили взмыленных лошадей и стали советоваться, как теперь быть. Фомушкина, конечно, арестовали. Человек с ружьем и с собакой бежал, чтобы сделать то же самое и с ними. Как теперь быть? Как выручить Фомушкина? Иван предлагал разбудить меня и сейчас же во всем сознаться, старик же и слушать об этом не хотел. «Мало у командиров делов, чтобы ходить по ночам и выручать этого дуропляса», – возражал он. Совещались они до тех пор, пока не налетел на них сам Фомушкин. «Вы почему удрали?» – «Человек же с ружьем и с собакой бежал». – «Трусы несчастные, – Фомушкин еле отдышался, влез в повозку. – Поворачивай обратно. Это я с палкой бежал, а впереди поросенок. Он у меня в овраге лежит прирезанный». Повернули, забрали поросенка, привезли на заставу, и мы, ничего не подозревая, с удовольствием съели его.

Лисицын, рассказывая, несколько раз вытирал ладонью слезы с глаз – так ему все казалось сейчас смешным.

– Знаешь ли ты, что наделал? – спросил я.

Вид мой был, вероятно, ужасен. Стыд, злость, отвращение – все, что теснилось сейчас в моей душе, очевидно, очень убедительно отразилось на лице моем, потому что старик, взглянув на меня, сразу изменился.

– А что? – спросил он, удивленно вытаращив глаза.

– Сейчас же вызови сюда Фомушкина и Ивана.

– Слушаюсь. – Старик метнулся за дверь.

Произошло непоправимое. Они украли. Совсем не важно, что украли не для себя. В военном трибунале об этом их даже не спросят. Их ждет разжалование, лишение наград и, возможно, отправка в штрафную роту. И это после того, как они прошли чуть не всю войну! «Ну, решай, – говорил я себе. – Повытряси к чертовой матери всю вату из себя, стань жестким, как Бардин, и решай. Твои друзья совершили преступление, ты любишь их, но они стали ворами, мародерами, и, если ты не примешь мер и утаишь это преступление, позор падет и на твою голову. Значит, ты должен быть беспощаден, твои личные симпатии здесь не имеют никакого значения. Ты должен поступить так, как требует этого от тебя служба». Нет, это было выше моих сил – писать рапорт о привлечении старика, Ивана и Фомушкина к судебной ответственности как воров и мародеров. И все же, как ни трудно, а я должен был сделать это. Иного выхода не было.

Вот они стоят передо мной, с удивлением и опаской глядят на мое злое лицо.

– Что вы наделали? – с отчаянием спрашиваю я.

– Та вин куркуль, товарищ капитан, – нараспев, успокаивающе говорит Иван. – У него одних коней… – Он вопросительно глядит в потолок, но там ничего нет. Тогда Иван переводит глаза на Фомушкина и спрашивает: – Пять чи шесть?

– Шесть, – авторитетно заверяет Фомушкин. – И коров восемь, работники, а свиней этих… – Он безнадежно машет рукой. – Что ему, подавиться, что ли, когда у нас десять дней одна болтанка. Мы же на войне, а он, чертов кулак, еще немцам, наверное, помогал.

– Кто на заставе, кроме вас, знает об этом грабеже?

– Никто.

– А повар?

– Березкин знает, но он у меня… – Лисицын показывает, как крепко зажат у него в кулаке повар Березкин.

Наш разговор прерывает появившийся на заставе Грибов. Он принес записку от Бардина.

«Сегодня в двадцать три ноль-ноль будем брать Толоконникова. Выставьте с наступлением темноты секреты около его квартиры, канцелярии, перекройте дороги. Сами будьте в двадцать два тридцать у меня».

Прочтя записку, я посмотрел за окно. Уже начинало смеркаться.

– Что же, Толоконников, значит, враг? – спросил я у Грибова, когда мы остались вдвоем.

– Капитан Бардин говорит – враг…

– А вы что думаете?

Он пожал плечами.

– Что вам самому-то удалось установить?

– Да ничего особенного, товарищ капитан. Познакомился я там на танцах сперва с одной, потом с другой. Девчата простые, кроме танцев, у них в голове ничего нет. Наработаются за день, придут с озера – и давай каблуками оттопывать. А вот третья, она писарем у них, та совсем другого сорта оказалась. Сперва она ко мне: кто, мол, я да откуда. Ну я ей сразу – бац! – номер дивизии, и где стоит, и сколько к нам пополнения прибыло, и кто командует. Выдумал все, конечно. В общем – представился трепачом. На другой день она ко мне: мол, очень тоскую по брату, он месяц назад проезжал мимо, так рассказал, что служит в третьей гвардейской. Не на нашем ли он фронте? Ну, я ей говорю, что не знаю, но если такая нужда, то могу спросить у своего капитана, может, ему известно. В общем, сегодня мы ее тоже возьмем.

Было совсем темно, шел мелкий надоедливый дождь, тучи так низко неслись над нами, что это чувствовалось даже в темноте: холодный ветер, казалось, летел от них вместе с дождем на землю.

Ровно в половине одиннадцатого, стряхнув на пороге брызги с фуражки и кое-как вытерев грязь с сапог, я уже входил в дом, где жили Бардин и Грибов.

Комната освещалась шипящей карбидной лампой, по темным окнам, отражаясь белыми полосами, бежали струи дождя, на столе лежала шахматная доска с расставленными на ней в беспорядке шахматными фигурами. Бардин, взявшись рукою за подбородок, пытливо рассматривал их.

– Промокли? – спросил он, взглянув на меня. – Садитесь.

– Слушай, капитан, – сказал я, присев к столу. – У меня ЧП. Что делать? – И рассказал злополучную историю с поросенком.

– Трибунал, – холодно ответил он.

– Как бы вы поступили на моем месте?

– Вы ли, я ли, какая разница? Закон для всех один – судить. – И по тому, как он это произнес, сухо и бесстрастно, я понял, что для него и в этом вопросе все ясно, определенно, что он, не задумываясь, сделает именно так, как это диктуется уставом, правилами армейского общежития, его сердцем. Продолжать разговор я не стал.

Бардин посмотрел на часы, подошел к окну. Стоя ко мне спиной, упершись руками в бока и расправляя плечи, сказал:

– Мы с ним каждый день играли в шахматы, и каждый раз в начале одиннадцатого он уходил от меня, говоря, что привык рано ложиться спать. А в одиннадцать часов начинала работать рация. Предполагаю, что установлена она или на квартире Толоконникова, или где-то около канцелярии. Эти два дома хорошо прикрыты нарядами?

Я сказал, что и дом, где живет Толоконников, и канцелярия взяты в кольцо. Выйти оттуда никак нельзя. Между сараем, по крышу забитым тюками сена, и канцелярией патрулирует Каплиев с Индусом.

– А сена-то я ведь тут ни черта не заготовил, – сказал Бардин. – Толоконников все забрал себе раньше меня. Для чего ему столько? Полный сарай. – Помолчав, он проговорил, кивнув на окно: – Обозы идут, – и круто повернулся. – Пошли и мы. Пора.

Выйдя на крыльцо, мы остановились, чтобы дать глазам привыкнуть к той кромешной темноте, которая царила в тот час на улице. Дождь все сыпал и сыпал с неба, частый, косой, холодный. По дороге мимо дома, скрипя колесами, тянулись обозы. Рядом с телегами, укрыв плащ-палатками головы и плечи с вещмешками, от чего все они казались горбатыми, брели солдаты. Обозные, сбившись кучками, тихо переговариваясь и покрикивая на лошадей, с чавканьем месивших дорожную грязь, проходили мимо нас, мелькая красными огоньками цигарок.

Когда глаза привыкли к темноте и стали различать силуэты телег, людей, домов на той стороне дороги, мы с Бардиным дождались разрыва в колонне и перешли улицу.

Возле дома, в котором жил Толоконников, нам навстречу неслышно из темноты вышел Фомушкин. Бардин осветил его фонариком.

– Кто дома?

– В течение двух часов сюда никто не приходил.

– А Толоконников? – В голосе Бардина послышались нотки тревоги.

– Никого, товарищ капитан

– Идемте скорее, – Бардин дернул меня за рукав шинели и почти побежал вдоль улицы.

Около канцелярии отряда нас встретил Пономаренко.

– Толоконников здесь? – шепотом спросил его Бардин.

– Здесь, – выдохнул Иван. – Як войти в хату, вин прошел пид окнами, за угол глянул и, сдается мени, бачил меня, но ничего не казал. А минут десять назад Индус около сарая рычал.

Мы взбежали по ступенькам крыльца, светя фонариком, прошли темные сени и, распахнув дверь, очутились в большой, заставленной столами и освещенной двумя лампами комнате. Писаря, расстелив на полу матрацы, собирались спать. Они удивленно поглядели на нас.

– Где майор Толоконников? – спросил Бардин, оглядываясь.

– Вышел минут десять назад, – ответил один из писарей, стоявший перед нами в нижней рубашке и босиком.

– Ушел! – вырвалось у меня.

– Нет, – сказал Бардин, и его спокойный голос поразил меня. – Уйти он не мог. Это маневр – сбить нас с толку. Догонять его мы не будем.

Во дворе мы подозвали Каплиева. Тот сказал, что минут десять назад какой-то человек пытался пробраться в огород, но Индус подал голос, человек метнулся обратно, скрылся в темноте.

– Смотреть внимательнее, – сказал я.

Мы вызвали еще трех человек, усилили охрану канцелярии, а сами вернулись на квартиру Бардина. Девчонка, которую привел туда Грибов, сидела в углу, закрыв лицо ладонями, плакала навзрыд. Ничего путного сказать она не могла. Месяцев семь назад Толоконников уличил ее в краже белья и предложил на выбор: или идти под суд, или работать на него – собирать сведения. Она струсила и согласилась помогать ему. Кто еще, кроме нее, занимается этим, она не знала. Ничего не знала она и про радиостанцию.

– Надо искать, – сказал Бардин озабоченно. – Надо искать.

XVI

Как только серенькое осеннее утро с большим трудом и неохотой просочилось сквозь низкие тучи и завесу дождя, мы начали обыск всех жилых и нежилых построек, которые занимал банно-прачечный отряд. На квартире Толоконникова были найдены его документы. Вероятно, он давно уже все заготовил на другое имя.

Я сидел на бревне возле сарая, забитого тюками сена, Иван Пономаренко и Фомушкип только что вылезли оттуда и стояли передо мной, отряхиваясь. Сенная труха забилась им за шиворот, и Иван, поеживаясь, поводя плечами, словно собираясь плясать гопака, смешно морщился.

– Щекотит.

Все мы очень устали, промокли, от бессонной ночи глаза наши были красны, как у кроликов. Фомушкин развел руками:

– Ничего там нет, товарищ капитан. Сена до самой крыши набито. Я как залез в угол, так насилу обратно выбрался. Иван за ноги тащил.

«Знают ли они, что ждет их? – думал я. – Ведь надо писать рапорт, и, быть может, уже сегодня их не будет рядом со мной. Формально я должен поступить с ними как с преступниками. Но если не формально, если по-человечески?»

Подошел Грибов, он только что слез с чердака канцелярии, спросил, что делать.

Сердясь неизвестно на что, я сказал:

– Искать. Всем искать. Осмотреть все второй, третий, пятый раз.

– Есть! – сказал Грибов, но не уходил.

– Вы что-то еще хотите сказать?

– Я насчет вот их, – кивнул он в сторону Ивана и Фомушкина, которые снова залезли в сарай, и оттуда уже летели в распахнутые двери тюки сена.

– Раз, два, взяли! – командовал Фомушкин. – Еще раз, дружно!

– Это же позор для всех, – сказал Грибов. – Как же так?

– Идите ищите, – сказал я.

Фомушкин выбежал из сарая:

– Товарищ капитан, там пусто.

– Что значит пусто? – вскочил я.

– Образовавшееся пространство.

Я кинулся в сарай. Там, среди кип, разворошенных Фомушкиным и Иваном, образовалась пустота, лаз, уходивший в глубь сарая. Фомушкин присел на корточки, заглянул туда, в темноту, шепотом спросил, подняв ко мне усталое, но возбужденное лицо:

– Слазить?

– Приготовьте наган.

Он расстегнул кобуру, вытащил наган, крутнул барабаном и, проворно скинув пояс, шинель, влез на четвереньках в тот сенной коридор.

– Фонарик у вас с собой? – крикнул я. Он не отозвался, скрылся в темноте. Прошло несколько минут.

– Шо ж це за дирка? – озадаченно спросил Иван, сидя рядом со мной, и как раз в этот самый момент из темноты коридора показалась чья-то мрачная, испуганная физиономия.

Выбравшись наружу, человек встал на колени и, подслеповато озираясь, поднял над головою руки. Это был тот, кого я видел рядом с Толоконниковым еще в Больших Мельницах.

– Лопатин! – изумленно крикнул я. – Вот где встретились!

Фомушкин, выбиравшийся следом, толкнул его в спину. От неожиданности Лопатин упал на руки.

– Встал, понимаешь, в проходе, – ворчал Фомушкин, поднимаясь. – А мне где прикажешь вылезать?

Отряхивая с гимнастерки сенную труху, доложил:

– Там, товарищ капитан, целая комната. Стол, табуретка, постель сделана, ведро с водой. Все честь по чести. Лампочка аккумуляторная горит. И рация там.

Иван, с автоматом в руках, уже балакал с Лопатиным:

– А мы тебя шукали, шукали! От же добре ты заховался. Чи там тебе тепло было? А скильки ж тебе нимци грошей платили за цю погану работу? На гроб соби ты скопил, чи ще не хватает трохи?