Текст книги "Опаленные зноем. Июньским воскресным днем"

Автор книги: Борис Зубавин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава девятая

В это время женщина с зонтиком, о которой только что шла речь, позавтракав, перекинувшись ничего не значащими фразами с пограничным сержантом, очень учтивым, как она отметила про себя, но несколько ироничным юношей, направилась в город. Она действительно ни с кем не разговаривала, так как никого здесь решительно не знала да и не испытывала особой нужды в разговорах с незнакомыми людьми.

Она впервые видела границу, да еще на таком близком расстоянии, поэтому ее наивное любопытство выглядело вполне естественно. Сержант, разговаривавший с ней, несколько раз потом проходил вдоль забора, но даже не поглядел в ее сторону, вид имел скучающий и безразличный. Наблюдая за ним, она подумала, что этому юноше, вероятно, давно уже надоело исполнять караульные обязанности. Оказывается, границу пересечь не так-то трудно. Нужно совсем немного ловкости, чтобы перейти вброд скачущую по камням речку. И тогда человек окажется на другом берегу, в ином государстве, где и советские пограничники, и советские законы теряют весь свой смысл, свою силу.

Так рассудила про себя Лидия Николаевна во время завтрака. Перепелочка была маслянистая, чуть горьковатая, пахнущая дымком, помидоры мясисты. Несколько ломтиков свежеиспеченного хлеба, два небольших яблочка – и она сыта и бодра.

Отдохнув, полюбовавшись окрестностями, попристальнее рассмотрев спуск с пригорка, речку и другой, уже не советский берег, она собрала вещи и ушла.

Зной, плотно окутавший к полудню Чоповичи, она ощутила, лишь покинув дубраву и очутившись на узкой улочке, выложенной гладкими, плотно подогнанными друг к дружке камнями.

Улочка была пустынна. На распахнутых окнах одноэтажных домов, увитых виноградной лозой, висели надуваемые ветром занавески. Скоро улочка вывела ее на вокзальную площадь. Здесь, казалось, было еще жарче, и она раскрыла над головою зонтик. Над витринами магазинов свисали тенты из грубого полосатого полотна. Магазины были пусты. Продавцы поджидали туристов, скучая за прилавками. Все утренние поезда за рубеж и из-за рубежа прошли, до появления нового, полуденного, на Москву, оставалось еще несколько минут.

Лидии Николаевне захотелось пить, и она спустилась по каменным, истертым подошвами ступенькам в подвальчик и спросила вина.

– Красного? Белого? – вежливо осведомился усатый толстяк, стоявший за буфетной стойкой.

– Красного и терпкого.

Она села за покрытый клеенкою столик.

Вино было прохладным, густым, темно-красным, с розовыми пузыриками на поверхности и очень терпким. Она медленно, с наслаждением отпивала его глоток за глотком.

– У вас не так-то много посетителей, – сказала она хозяину подвальчика, когда тот, поставив перед ней стакан с вином и положив сдачу, вернулся за прилавок.

– Нас больше посещают приезжие, – ответил тот. – У местных свои виноградники. А у кого свой виноград, у того и свое вино. Хотя такого вина, как у меня, еще поискать. Я вам хорошего вина налил?

– Хорошего, – согласилась она.

– Не хуже «Бычьей крови».

– Я такого вина не пробовала.

– А бордо вы пробовали?

– Приходилось. Это ваше вино напоминает бордо.

Толстяк был польщен и заулыбался.

– Наше вино не грех пить и младенцам, и древним старикам. Оно всем приносит бодрость и здоровье. Стоит выпить стаканчик, как, глядишь, захочется и второй пропустить. Что вы на это скажете?

– Пожалуй, вы правы. Только полстаканчика.

– Как вам будет угодно. – Он принес холодный, запотевший кувшин и налил ей полстакана. – Сейчас должен прийти поезд, – сказал он, взглянув на часы, висевшие на стене. – Придет поезд, придут посетители.

– Куда? – спросила она.

– Сюда придут посетители, в подвальчик к дядюшке Поппу.

– Нет, куда идет поезд, я спросила.

– В Москву. Этот поезд идет в Москву.

– На московский поезд не трудно купить билет?

– Всегда найдется местечко в каком-либо вагоне.

– А если туда? – она сделала неопределенный жест.

Он понял ее.

– Туда, я думаю, тоже найдется местечко, если, конечно, разрешит начальство. Без такого разрешения билета никому не продадут. Это очень строго. Но у нас многие ездят. У кого родственники за границей, то всем дают разрешения. Причин много, чтобы съездить туда. На свадьбу, на крестины, навестить больную тетушку, мало ли что можно изобрести, и я еще не слышал, чтобы кому-нибудь отказали. Не подлить ли вам еще немножко?

– Пожалуй, столько же.

Он опять вышел из-за прилавка с кувшином в руках.

– Вы говорите – не отказали ни разу? – Она снизу вверх внимательно поглядела на него, когда он наливал ей из кувшина вина.

– Нет смысла, – отозвался он, вновь уходя за прилавок. – Посудите сами: какой смысл отказывать честному человеку, которому захотелось навестить братца или племянника? Хоть и откажут, то он, если не дурак, все равно навестит.

– Каким образом?

– У меня один приятель из соседнего села Семионово, некто Ференц Петрович Голомбаш – у него вино, между прочим, не хуже, чем мое, особенно красное, – так этот Ференц однажды осенью, много лет назад, не стал дожидаться разрешения, так ему приспичило выпить на дне рождения у своего двоюродного брата, и был таков. А надо вам заметить, это было поздним вечером, и, когда пограничники приехали к месту происшествия, Ференц уже выбирался на противоположный берег, и с ним ничего не могли поделать. Правда, через три дня, а быть может, и через четыре, этого я вам точно не могу сказать, когда Ференц попытался и обратно вернуться таким же способом, пограничники подстерегли его, и ему-таки здорово досталось на орехи. Но у брата-то он все-таки попьянствовал! И все из-за того, что долго тянули с разрешением. Выдай это разрешение поживее, и он поехал бы в гости, как все люди, на мотоцикле или на поезде.

– А он и сейчас живет в этом селе?

– Куда же ему деваться? У него там дом, жена, дети, хозяйство. Он же колхозник и, должен сказать вам, очень неплохой. В Семионово его знает и стар и мал. Стоит спросить: Ференц Петрович Голомбаш, который ходил к брату на выпивку, – и дело с концом.

– А кто дает разрешение на выезд? – допивая вино, как бы между прочим спросила она.

– Это надо узнать у пограничников, – ответил виноторговец. – Я не в курсе дела. За границей у меня никого нет: ни свата ни брата, а в туристы я записываться не намерен. Вот здесь недалеко на площади штаб контрольного пункта, на вокзале сидит дежурный, они все мигом объяснят.

За дверью послышались голоса, и в подвальчик, громко смеясь, переговариваясь и стуча каблуками по ступенькам, спустилась компания мужчин и женщин. Они расселись, бесцеремонно гремя ножками стульев, за столики и потребовали три кувшина вина. Лидия Николаевна расплатилась и вышла. Полуденная жара, царящая на площади, вновь охватила ее. Но она уже не обращала на жару внимания. Все было в ней предельно напряжено. С сумкой и зонтиком в руках (плащ она еще в подвальчике уложила в сумку) Лидия Николаевна решительно направилась через площадь и скоро, миновав лавочки и магазины, отель, фонтан, стоянку автомашин, солдата-пограничника, бодро жарившегося у входа в штаб КПП под яростным солнцем, вошла в здание вокзала и у первого же встретившегося ей носильщика спросила, как пройти к дежурному офицеру пограничной службы.

Небольшой зал ожидания, который ей предстояло пересечь, с традиционными МПСовскими деревянными диванами, полукруглыми окошками билетных касс, газировщицами и мороженщицами, был полон транзитных пассажиров и решительно ничем не отличался от всех других железнодорожных вокзалов. Здесь, как и всюду, мели пол огромными мокрыми тряпками, надетыми на швабры, и была, как всюду, массивная дверь с медной, надраенной мелом ручкой и разноцветными стекляшками, над которой полукругом сияла надпись: «Ресторан». Лидия Николаевна миновала эту дверь, диваны, мороженщиц, осторожно, балансируя руками, на цыпочках обошла поломоек, гнавших перед собою огромную грязную лужу с грудой сырых опилок, и очутилась на перроне. Вагонов уже не было. Их отогнали для переформировки на запасные пути. Не было и полосатого шлагбаума, отгораживающего вход в таможенный зал, разделяющего перрон на две части. Туристы праздно разгуливали по всему перрону. Лидия Николаевна, волнуясь, увидела дверь с надписью «Дежурный КПП» и, чуть поколебавшись, переступила порог.

Глава десятая

В этот день дежурным офицером по контрольно-пропускному пункту Чоповичей был капитан Прянишников. Весь день звонили телефоны, с товарных станций то и дело докладывали по селектору о прибытии, отправлении, начале и окончании обработок пограничными нарядами железнодорожных составов, заходили посетители с требованиями и просьбами, и Прянишников едва успевал отдавать необходимые команды и распоряжения. Проинструктировав солдат, обслуживающих перрон, он выходил вместе с ними на встречу каждого поезда. Он обычно стоял на перроне у всех на виду, не менее майора опытный в своем деле, ибо прослужил на чоповичском КПП с самого его основания, как только наши войска, преследуя фашистов, вышли на Государственную границу. За свою офицерскую жизнь он встречал и провожал такое множество поездов, что его знали как облупленного не только дежурные по станции, диспетчеры, носильщики и кассирши, но даже зарубежные механики тепловозов, приводящие в Чоповичи пассажирские экспрессы. Он тоже знал многих из них не только в лицо, но и по именам и, когда они проезжали мимо него, приветливо подносил к козырьку фуражки ладонь, и они, улыбаясь, махали в ответ руками.

Получив сообщение о том, что полуденный экспресс № 45 тронулся от границы, капитан Прянишников вышел на перрон. Перрон уже был перегорожен шлагбаумом, и возле него и у входа в таможню стояли часовые. Чуть поодаль толпилось несколько солдат для поручений, а еще подальше, под медным колоколом, стоял дежурный по станции в красной фуражке, окруженный носильщиками в серых куртках и с бляхами на груди.

Скоро тепловоз, бесшумно притормаживая, прокатил мимо всех этих группок. Механик, чуть не по пояс высунувшись из бокового окна, вытирая ладони ветошью, издали улыбался и кивал головою Прянишникову.

– О, дядя Карел пожаловал, – тоже улыбаясь, проговорил капитан, приветливо подняв руку. – Доброго здоровья, дядя Карел! Давненько не приезжал к нам.

А поезд меж тем уже остановился, и пассажиры первых пяти вагонов, отцеплявшихся в Чоповичах, поспешили со своими вещами к дверям таможенного зала.

Постояв еще немного и убедившись, что присутствие его на перроне уже необязательно и он может заняться другими делами, которые ждут его и от которых, наверное, взопрел оставленный в дежурной комнате у телефонов и селектора сержант-помощник, капитан Прянишников вошел в таможенный зал.

Там, за тремя высокими и широкими прилавками, образовывавшими гигантскую букву «п», сидели деликатные инспектора в серых мундирах и белоснежных сорочках. Полным ходом шла проверка багажа. Очереди, выстроившиеся возле прилавков, быстро таяли. Пассажиры забирали свои вещи, визу таможни и покидали зал другой дверью.

Капитан Прянишников постоял посреди зала, поглядел, как идут дела, прикинул, не нужно ли его вмешательство, и, убедившись, что здесь в нем никто не нуждается, направился в свою рабочую комнату.

В дежурной на диване сидела женщина. Сержант, уступая капитану место возле аппаратов, указал на женщину взглядом:

– К вам, товарищ капитан.

Прянишников укоризненно поглядел на сержанта, ибо женщина могла подождать и за дверью. Сержант виновато пожал плечами.

– Я вас слушаю, – сказал Прянишников, усаживаясь за стол.

– Товарищ дежурный, мне нужна виза на выезд за границу.

– Вы обратились не по адресу. Я виз не выдаю.

– Но мне нужно вернуться домой.

– Куда?

– Во Францию. Я французская подданная. Вот мои документы… – Она принялась рыться в сумке.

Капитан остановил ее, сказав:

– Мне ваши документы не нужны.

– Но мне непременно надо выехать.

– А каким путем вы попали сюда?

– Я прибыла в Москву самолетом.

– Вот самолетом и возвращайтесь.

– Но я решила ехать поездом. В самолете меня укачивает.

– Этот вопрос вам надо решить в Москве.

– Это уже вряд ли возможно. У меня кончается срок пребывания в вашей стране.

– Я помогу вам вернуться в Москву. Скоро отправляется экспресс. Билет возьмете в кассе. Я сейчас позвоню.

– Но ведь всем известно, что вы выдаете визы местным жителям.

– Простите, как вас зовут?

– Лидия Николаевна.

– Лидия Николаевна… – раздумчиво проговорил капитан. – Как же вы, Лидия Николаевна, оказались француженкой?

– О, это длинная история. Мой муж – Верной. Альберто Верной. У нас бензоколонка в Лилле. Вы, надеюсь, слышали о таком городе?

Капитан внимательно слушал ее.

– Продолжайте.

– У нас свой дом, садик, бензоколонка. У нас двое детей, мальчики. Я уже пятый раз приезжаю в Советский Союз. У меня в Черкасске живут две сестры. Я сама родилась и жила в Черкасске, но немцы угнали меня во время войны в Германию, и там я познакомилась с Альберто. В лагере для перемещенных. Когда кончилась война, мы поженились и уехали в Лилль, к нему на родину. Теперь я иногда навещаю сестер. Это ведь не возбраняется?

– Не возбраняется.

– Вот и позвольте мне уехать к детям и мужу. На сестер я уже насмотрелась.

– Я ведь сказал вам, что визу вы можете получить только там, куда прибыли.

– Я так полагала, что можно получить в любой инстанции. Вероятно, я ошиблась. Но документы мои в порядке. Я прошу вас, помогите мне. – Она умоляюще посмотрела на капитана.

Тот вздохнул. Зазвонил телефон. Капитан снял трубку. Сообщали с товарной-два о том, что поезд с рудой проверен, на платформах ничего подозрительного не обнаружено. Запрашивали разрешение на выпуск состава за границу.

– Добро, – сказал капитан, – добро.

И, положив трубку на рычаг, пытливо взглянул на собеседницу.

В вокзальном полуподвале, где помещалась комната дежурного КПП, было прохладно. К тому же на столе перед капитаном крутились крылья пропеллера чуть подрагивающего и тихо жужжащего вентилятора.

– Я за свою жизнь очень много пережила, – поспешно заговорила посетительница. – Мне было семнадцать лет, когда фашисты угнали меня в Германию. Там я работала на свиноферме у баварского помещика и познакомилась с Альберто.

– Вы сказали, что познакомились в лагере для перемещенных лиц.

– Это потом, когда кончилась война и всех нас согнали за проволоку и мы с Альберто решили не разлучаться. Конечно, сейчас я понимаю, что надо было вернуться в Россию, но любовь слепа и делает свое дело помимо нашей воли. Тем более что нас всячески запугивали репрессиями, которые ждут нас в Советском Союзе. Мы с Альберто живем хорошо, но тоска так иногда сжимает сердце!..

Капитану Прянишникову за всю его многолетнюю, многотрудную службу на КПП впервые приходилось выслушивать такое откровение. Много всяких людей пришлось повидать ему за все эти годы, но судьба никогда еще не сводила его с глазу на глаз с людьми подобного толка. Не поверить тому, что рассказывала собеседница, было трудно. Однако…

– Вы каким поездом прибыли в Чоповичи?

– Я приехала в Чоповичи на такси из Борового. Это, кажется, последняя остановка перед Чоповичами?

– Последняя. Но почему же вы не приехали сюда поездом?

– Дело в том, что в Черкасске я узнала, что в Боровом живет моя школьная подруга. Мне, естественно, захотелось встретиться с ней. Мы так долго не виделись! И в Москве я взяла билет только до Борового. Полдня разницы, подумала я, но сколько впечатлений!

– Вы виделись с подругой?

– К сожалению, нет. Все так вдруг сложилось не в мою пользу. Она уехала в отпуск буквально накануне моего приезда. – Посетительница вопросительно посмотрела на капитана. И поскольку тот сочувственно, как показалось ей, молчал, продолжала: – Все не в мою пользу. Не захотела лететь самолетом, наивно уселась в поезд, думала, что с визами здесь так же легко, как на Западе. Мы с мужем однажды ездили в Бельгию, и пограничные власти нисколько не препятствовали нашей поездке, все решилось в считанные минуты. Я так полагала, что и вы не будете возражать против моего возвращения во Францию.

– Я не возражаю. Возвращайтесь себе на здоровье, только документы надо оформить по всем правилам.

– А я еще подругу решила навестить, – огорченно вздохнув, проговорила посетительница. – Так все нелепо и глупо произошло. Не правда ли?

– Возможно, вы правы – нелепо. Но я ничем не могу вам помочь. Я только исполнитель, а не распорядитель. Простите, это в моей практике первый случай. Единственное, что я могу сделать для вас, это помочь поскорее вернуться в Москву и там все оформить. Скоро отходит московский экспресс, и если, к вашему счастью, есть еще билеты…

Он снял телефонную трубку и позвонил в кассу вокзала. Ему ответили, что на отправляющийся через тридцать минут экспресс все билеты в мягкие и купейные вагоны проданы.

– Подождите, – сказал он в трубку и, положив ее на стол, не снимая с нее руки, обратился к посетительнице: – Вам несколько не повезло. Остались билеты только в комбинированный вагон.

Она усмехнулась:

– Я не решаюсь ехать с таким комфортом на такое далекое расстояние.

– Тогда вам придется подождать. Я отправлю вас с шестичасовым. – Он снова взял трубку и сказал: – Забронируйте один мягкий на шестичасовой. За билетом придет гражданка Верной. – Он положил трубку на рычаг и поднялся. – Вот все, что я могу сделать для вас. Желаю успешного возвращения во Францию. И, пожалуйста, воздерживайтесь от опрометчивых поступков. Все должно совершаться по своим законам. Она тоже поднялась,

– Благодарю вас, капитан. Впредь я буду более благоразумной. Хотя, впрочем, удастся ли мне еще хоть раз приехать на родину? Кто знает? – грустно заключила она.

– За билетом вы можете зайти часа через два.

– Спасибо. – Она учтиво поклонилась и вышла.

И вновь нестерпимая жара, царившая на площади, теперь уже совершенно пустынной, охватила ее. Лишь часовой у входа в штаб КПП невозмутимо жарился на этом яростном солнцепеке. Тенты над витринами магазинов безвольно провисли. От торцовых плит тротуара и мостовой несло жаром. Лидия Николаевна развернула над головою зонтик и медленно пошла вдоль площади.

Глава одиннадцатая

В канцелярии заставы меж тем шел разговор. Майор Васин был задумчив и озабочен, лейтенант Деткин – великодушно радостен.

– Я вот думаю о подвиге, Евгений Степанович, – проговорил Деткин, когда сержант Чернышов вышел из канцелярии, – о сущности его, о существе, и пришел к такому заключению, что есть их два вида, две категории. Первый – это подвиг мгновения.

Майор, отвлекшись наконец от тягостных своих размышлений, предположений и догадок, с любопытством посмотрел на лейтенанта, возбужденно расхаживающего по канцелярии.

– Когда тебе дается одно мгновение на то, чтобы подумать… Нет, вообще ничего не дается. Вы понимаете? Ни-че-го! – Деткин в возбуждении потряс над головою ладонями.

– Вот как, – заинтересованно сказал майор.

– Да, вы не смейтесь, я так думаю. Дается только одно мгновение на то, чтобы подняться в полный рост, броситься на амбразуру вражеского дзота и закрыть ее собою. Тут некогда думать, что, может быть, стоит повременить, перехитрить, подползти со стороны… Тебе на все раздумья дано одно мгновение, тебе некогда взвешивать все «за» и все «против», и ты ради победы над врагом, не задумываясь, жертвуешь своей жизнью. Я правильно говорю?

– Мне кажется, правильно, – сказал майор. – А в чем заключается вторая ваша классификация подвига?

– Вторая категория подвига заключается в том, что у тебя есть время на то, чтобы подумать. Крепко подумать и обстоятельно. Тебе на это дают время сами враги. Они схватили тебя, мучают, пытают, предлагают всяческие заманчивые вещи, чтобы только сломить твой дух, твою волю. И это может длиться уже не мгновение, не час, не два, а несколько дней. Они дают тебе время на то, чтобы ты подумал и сдался. Но ты не сдаешься, несмотря ни на какие мучения, пытки и посулы. Ты непреклонен. Вот в этом мужестве, по-моему, заключается вторая категория подвига…

– Так в чем же дело? – спросил Васин.

– Я так думаю, что и то и другое очень характерно для советского человека, для нашего общества. – Деткин возбужденно расхаживал из угла в угол.

– Какова же подоплека ваших рассуждений? – спросил майор. – Для чего вы все это мне рассказываете?

– Для чего? – спросил лейтенант, останавливаясь напротив стола, за которым сидел Васин. – А для того, что подвиг нашего Осокина, которого трое суток зверски пытали бандиты и не смогли сломить его дух, и волю, и верность присяге, должен быть по достоинству оценен и отмечен.

– А застава носит имя героя, разве этого мало? Мы чтим его память и впредь будем помнить о подвиге его.

– Вот именно! Я об этом и говорю! – воскликнул лейтенант.

«Черт возьми! – подумал майор. – Такой напористый мальчишка, что никакого отбоя от него нет».

– Ладно, – сказал он, – теперь оставайтесь за меня, а я пройдусь по селу. Надо будет навестить кое-кого из народных дружинников. Думается, что буду скорее всего у Ференца Петровича Голомбаша. Если понадоблюсь, там и найдете меня.