Текст книги "Эхо в тумане"

Автор книги: Борис Яроцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)

14

Еще час назад здесь хозяйничали немецкие солдаты. Это, как теперь стало ясно, был опорный пункт на случай прорыва советских войск. Не для декорации в короткий срок немцы здесь построили бетонные доты, начали рытье долговременных землянок, углубили старый колодец, обложили его камнями, зацементировали. Здесь враг рассчитывал обосноваться надолго.

Но если политрука интересовали все эти сооружения, то Сатарова, сына степей, все внимание занимали лошади. «Красавцы! Жаль только, крупные больно».

Лошади спокойно паслись на опушке леса, им не было дела до людей.

– Товарищ политрук, – певуче говорил Сатаров, – товарищу политруку полагается лошадь.

– Ординарцу тоже, – в тон ему отвечал политрук. – У вас в Башкирии небось кони получше.

– Порезвее, – поправил Сатаров. – У нас больше скакуны. Летят, как на крыльях… А тут и летать негде: лес да болота… Все равно лошадь – хорошо… Если б не осколочек, не отказался бы…

Сатаров шел с кислой улыбкой, кривился от боли. Сначала политрук полагал, что боец натер ногу, а признаваться не решается. За подобные вещи старшина наказывает. И вообще позор бойцу, который не умеет беречь собственные ноги. Но тут посложнее…

– Вы куда все-таки ранены? Тюлев утверждает, вам нельзя садиться…

– Временно, товарищ политрук. А ранен я вот сюда, – Сатаров показал ниже спины. – Осколочек маленький-маленький, а боль большая-большая.

– Что ж вы там, в полку, молчали?

– Боялся, товарищ политрук. От рейда отстраните. А у меня с фашистами счет. Вы же знаете…

Да, политрук знал, что у Булата Сатарова в первый день войны на границе погиб старший брат. Булат сдал старику табунщику колхозных коней, которых он принял после окончания школы, и уехал в военкомат проситься на фронт. Весной Сатарову исполнилось семнадцать лет, но обжигающее солнце в продутой горячими ветрами заволжской степи выдубило его лицо до темноты глянца – и Сатарову легко можно было дать все двадцать. Сатаров попал на фронт быстро. Маршевая рота, куда его определили, направлялась в Карелию. Эта северная лесная и озерная страна манила бойца уже потому, что где-то здесь, на севере, погиб его брат-пограничник. Карелия, объяснили ему дома, – это и есть тот самый Север. Рассчитывал Сатаров ездить на оленях, а оказалось и здесь, как в Башкирии, держат лошадей.

– Как же с вами быть, Сатаров?

– Потерплю, товарищ политрук. Осколочек совсем маленький. Как горошинка…

Политрук не мог не видеть, каких мучений стоил ему каждый шаг. Боец держался мужественно, и политрук успокаивал себя тем, что завтра, когда подойдет полк, все раненые, в том числе и Сатаров, будут направлены в госпиталь, а живые-здоровые разойдутся по своим ротам и взводам, вернутся в свою роту и они, лейтенант Кургин и политрук Колосов. Война, конечно, к этому времени еще не закончится. Ближайшее будущее политруку представлялось радужным и победным. «Кургин скоро, наверное, станет комбатом», – думал он, идя к перекрестку, где, как ствол зенитки, глядел в небо полосатый шлагбаум.

Еще полчаса назад здесь было оживление, бойцы Иваницкого и Лободы ликвидировали следы быстротечного боя: убирали трупы фашистов, собирали трофейное оружие и тушили какие-то тяжелые зеленые ящики.

Около нижнего дота Дузь и Метченко расширяли траншею. Их стриженые головы то исчезали, то появлялись над бруствером. Политрук заметил, что грунт бойцы бросают большими саперными лопатами. Таких в отряде не было.

– Откуда у них лопаты?

– Из нашего блиндажа, – ответил Сатаров и тут же поправился: – Ну, из того, где Зудин и Шумейко. Лопаты случайно обнаружил Шумейко. Под мешками.

– И много?

– Десятка два.

– Тогда вот что. Обойдите командиров взводов. Передайте – пусть пришлют людей за ломами и лопатами.

Политруку легко было отдать приказ, бойцу выполнить его оказалось сущим наказанием. Как только он ускорил шаг, осколок, «совсем маленький», тут же напомнил о себе жгучей, невыносимой болью. Но приказы для того и отдаются, чтобы их выполнять четко и своевременно. Прихрамывая, Сатаров сначала направился к сержанту Лукашевичу. Его взвод занимал склоны сопки, на которых еще немцами были вырыты землянки. В глинистом неподатливом грунте бойцы углубляли окопы, расчищали пулеметные площадки, ножами от карабинов СКС долбили ниши.

Видя, как болезненно-тяжело бежал Сатаров, политрук подумал: «Заменить придется». Колосов прошел в траншею, где за ее крутым изгибом усердствовали Дузь и Метченко. Не замечая политрука, бойцы о чем-то говорили. До слуха долетали обрывки фраз:

– Завтра же соединимся, напишу… Я успел только крикнуть: «Люблю!» Но за гудком паровоза разве что услышишь?

Политрук присел на ящик, снял сапог, стал перематывать портянку. Усталым тенорком Дузь рассказывал, как дружил с девчонкой, что жила в доме напротив, и как по вечерам он светил ей в окно фонариком.

Тенорку Дузя вторил бас здоровяка Метченко:

– А мы всю ночь простояли обнявшись. У нас на косе маяк. На все Азовское море он один такой. Вот мы под маяком и простояли. С одной стороны – степь, кузнечики, а с другой – море, тихое-тихое, и луна огромная. Глядит прямо в душу… Вот прикончим Гитлера – вернусь домой, женюсь. Я так и сказал.

– А она?

– Согласна.

– Это хорошо… Только ждать придется.

– Ничего, с фашистом до зимы управимся…

Из дота выглянул лейтенант Лобода, увидел политрука, радостно улыбнулся:

– А у нас телефон! Ведем переговоры.

– С кем?

– С верхним дотом. По всем правилам.

Доты, оказалось, соединены были проводной связью. В нижнем немцы не успели даже испортить аппараты. Здесь брошенная лейтенантом Лободой граната решила исход дела в секунду. А вот верхний дот встретил огнем по-страшному. Фашисты пустили в ход все виды оружия. А когда поняли, что дот не удержать, разбили телефонный аппарат. Лейтенант Иваницкий приказал обыскать все ниши. К счастью, исправный аппарат нашелся, и не один.

– Сейчас тянем кабель к Лукашевичу, – хвалился лейтенант Лобода, и в его темных глазах полыхала мальчишеская гордость.

– Вы, ребятки, молодцы, – похвалил политрук и Лободу и его бойцов, вслух думая: – Неплохо бы аппарат к раненым…

– Можно, товарищ политрук. Вот снимем полевой кабель!

– А как система огня?

– Порядок, товарищ политрук. На каждую дорогу выставили по два пулемета. Итого – восемь.

– Маловато.

– Согласен. Но подвижной группе пулеметы тоже потребуются. Да и резерву нельзя с одними винтовками. Сержант Амирханов, считайте, совсем без пулеметов.

– А как распорядились трофеями?

– Что в отряде – не знаю. А вот во взводе десяток автоматов найдется.

– И только?

– Ну еще два «станкача», – признался лейтенант явно без охоты, и политрук невольно подумал: «Прижимистый товарищ».

– Они в доте. Может, взглянете, а заодно и дот оцените. Хата – что надо!

Для целого взвода дот тесноват, но человек восемь могли разместиться с удобствами. Все тут было: трехъярусные нары, деревянный стол и даже камин, от которого – какое удовольствие! – исходило сухое тепло.

– Всё гады предусмотрели, – сказал лейтенант. – Как в доме. Мы тоже истопим. Правильно, товарищ Усиссо?

Этого худощавого светловолосого эстонца политрук заприметил еще на болоте. Он нес два пулемета, шел босиком, кирзовые сапоги висели через плечо. Над босоногим бойцом подтрунивали: экономный, дескать, хочет и войну отвоевать, и не износить обувь. А боец себе шел да помалкивал. У него, оказалось, была своя тактика. Когда отряд выбрался на коренной берег, Усиссо надел сухие теплые сапоги – и тут же согрелся. Сейчас он дежурил у пулемета. Не отвлекаясь, как охотник из засады, сосредоточенно смотрел на дорогу. Дорога – словно вымерла. На обращение к нему командира взвода ответил коротко:

– Истопим, товарищ лейтенант.

До войны Усиссо работал инструктором укома комсомола. Лейтенант Лобода этому не верил: «Какой же он активист? Мало того, что угрюм, – еще и молчит как рыба». Судил лейтенант несправедливо.

Когда-то у себя дома Яан Усиссо был веселым, общительным парнем, доброжелательная улыбка не сходила с его бледного, со впалыми щеками лица. Год подполья и год тюрьмы в буржуазной Эстонии не разучили его улыбаться. Он радовался новой жизни, но обстановка была суровой и трудной, особенно для коммунистов и комсомольцев. Местные фашисты, прятавшиеся по лесам и хуторам, распространяли слухи, что скоро начнется война и, как только придут солдаты Гитлера, большевики будут перевешаны.

Однажды отец – путевой обходчик, – придя с железной дороги, сказал: «Встретили меня лесные люди. Велели тебе, Яан, передать, чтобы ты забыл дорогу в уком». Комсомолец Усиссо дороги, конечно, не забыл, но на всякий случай стал носить с собой наган и ночевать в своем рабочем кабинете. Дождливым воскресным утром в уком пришел сосед (там только началось заседание), позвал: «Яан! Лесные люди всю вашу семью вырезали». Бандиты заявились ночью, надеясь застать дома Яана, но он был в укоме, и они убили отца, мать и малолетних сестер – зарезали их жестоко, по-садистски.

Уже на второй день войны с первым отрядом активистов Усиссо ушел в Красную Армию. Товарищи замечали: был он неразговорчив. Если спрашивали, отвечал скупо. Поэтому лейтенант Лобода и ошибся, посчитав этого бойца человеком нелюдимым.

Усиссо оказался наблюдательным. Круто поднятый шлагбаум привлек его внимание сразу же, как только отряд захватил узел.

– Где шлагбаум, там и пост. У них такой порядок.

Лейтенант Лобода поддержал бойца:

– Он, товарищ политрук, прав. Любой шофер, подъезжая, сразу подумает: буза какая-то… Будь на месте регулировщик, машину можно подпустить поближе. Верно, Усиссо?

– Верно, товарищ лейтенант.

Идея – обозначить регулировщика – оказалась заманчивой. Но кто решится открыто подставить себя под пули?

– Где командир?

– В верхнем доте.

Политрук крутнул ручку полевого телефона.

– А, комиссар! – услышал голос Кургина. – Что нового? Приемник действует?

– Действует. Ровно в двенадцать полк вызывал «Сосенку». Потом слушали Москву.

– Прекрасно… Что еще?

– Тут товарищи предлагают выставить регулировщика. Для приманки.

Секунду помолчав, Кургин ответил:

– Согласен. Выставляйте двух. А то и трех. Вдруг высокий чин пожалует. Вот и схватим! Снаряжай, комиссар, добровольцев. И посмотри, пожалуйста, у вас там нет случайно мин? Противотанковых. Вы же нашли лопаты!

Мины, конечно, были бы кстати. Хотя в полосе обороны полка у противника танков не обнаружили, но разведчики видели, и не однажды, бронетранспортеры. Когда враг побежит, без мин не обойтись, пожалуй. Но есть ли они в округе?

Лейтенант Лобода послал двух бойцов – Шабанова и Бобрика – осмотреть блиндаж, в котором был заперт пленный. А тем временем политрук и командир взвода стали совещаться, кого поставить у шлагбаума. Немецкого тряпья хватало. Было и трофейное оружие.

– Встану, конечно, я, – сразу же предложил себя лейтенант. – Остальные – добровольцы.

– Вы командир, – возразил политрук. – На перекресток пойдет Хефлинг. И, может быть, Усиссо… Как, товарищ Усиссо?

– Я готов.

Тогда лейтенант распорядился:

– Метченко, к пулемету. Принимайте дежурство. А вы, Усиссо, разыщите Хефлинга. Он у Зудина, слушает радио.

Усиссо снял кирзовые сапоги, поставил их под нары – к сапогам он относился благоговейно – и отправился в траншею переодеваться. Там, в глубокой нише, было сложено трофейное обмундирование. А вот оружие пришлось отбирать у товарищей. Не без сожаления боец Дузь отдал свой шмайсер. Он его честно заработал в рукопашной – свалил ударом ножа огромного пожилого охранника.

Заманчиво добыть было офицера, а еще заманчивей – генерала. Политрук вспомнил слова своего отца, солдата двух войн: «На «языка» – есть охотник, а на охотника – пуля». Вспомнил как предостережение.

15

Почему-то крепла уверенность, что самое трудное уже позади. Теперь отряду за бетонными стенами дотов пули не страшны, по крайней мере, бессильны.

Нежила тишина. Еще светило солнце, и в высоком, почему-то вдруг потускневшем небе уже плыли тучки. Глядишь на них сквозь ветви сосен, и кажется, тучки застыли, как на фотоснимке, а деревья все валятся, валятся и никак не могут повалиться. Видимо, слишком крепко уцепились они в гранитные сопки. На ум приходило сравнение: рейдовый отряд был корнями своего полка, и здесь отряд уцепился намертво – ни один фашист мимо не проскочит.

От сержанта Лукашевича вернулся почерневший от боли Сатаров, он принес полный котелок горячего чая.

«Завтракать-то пора. А что, кроме чая?..» И Сатаров, угадывая мысли политрука, развязал свой вещмешок, достал сухари и брикет пшенной каши.

– Это потом… – смутился политрук, вспомнив, что ему докладывали о галетах, оставленных немцами на кухне. Впрочем, хорошо бы раздать их товарищам. – Галеты не пробовал?

– Они, товарищ политрук, воняют, – со знанием дела ответил Сатаров. – А сухарь наш – сытней, потому что ржаной, и безопасный, потому что советский. – Болезненно-кроткая улыбка бойца никак не шла к его широкоскулому лицу.

Политрук пил, прихваливал:

– Хороший чай… И много его?

– Полный котел.

– Когда же Лукашевич успел?

– А он сразу… Как только с немцем закончили. К тем, вашим двум интендантам послал Комлева и Кабахидзе. Готовить воду. Для раненых…

Сатаров напомнил о самом тревожном – о раненых. Завтра им будет оказана помощь. А пока их опекал все умеющий Лукашевич. В его взводе нашлись бойцы, которым уже доводилось перевязывать и доставлять людей на медицинский пункт. И то, что Лукашевич добровольно взялся выполнять, пожалуй, самые трудные обязанности, вносило некоторое успокоение. «Это же счастье, – говорил про себя политрук, – что в отряде Замечательные товарищи!»

И все же, возвращаясь мыслью к раненым, Колосов испытывал угрызение совести. Еще из училища он вынес простую и очевидную истину: заботиться о людях – главная партийная работа. В бою без медика – что старшина без кухни, что почтальон без почты, что пулемет без патронов. Уже одно то, что где-то рядом врач, делает бойца смелее и уверенней.

– Как они там?

– На кухне? Порядок.

– Как раненые?

Сатаров ответил не сразу. Он ждал, пока политрук возьмется за пшенный концентрат. Пачку они разломили пополам. Сатаров вертел в руках пропитанную жиром обертку.

– Раненые, товарищ политрук, понимают ситуацию.

– Вы в землянках были?

– В землянках?.. – Сатаров смущенно отвел взгляд в сторону. – Известно, товарищ политрук… Сержант Лукашевич – душевный медсестра.

– Трудно ему?

– Очень даже, товарищ политрук.

Кривить душой боец не умел, а врать – язык не поворачивался. Правда, как догадывался политрук, была далеко не радужной.

– Вот позавтракаем, сходим к раненым…

Они грызли пшенный концентрат, запивали быстро остывавшим чаем.

Концентрат – еда почти готовая. И все же его бы разогреть да бросить масла. Впрочем, и так есть можно. А вот гороховую кашу варить придется обязательно. Кроме концентратов, была махорка, были твердые и хрупкие, как песчаник, ржаные сухари. Что же касалось сахара, то хитрющий старшина из продслужбы выдать наотрез отказался. «Не положено, товарищ политрук, – отвечал он, выпучив серые немигающие глаза и шевеля пышными прокуренными усами. – Вы же его погубите. Честное интендантское. Кругом вода, а у вас – сахар… Лучше я выдам больше заварки…»

Интендант оказался прав. Кто-то потом, вспомнив усатого старшину, острил: «Относительно сахара он глядел, как в речку».

Скудный завтрак делил политрук с ординарцем…

Не привыкший есть с начальством, Сатаров сдержанно жевал, шелестел оберткой, дожидаясь, пока политрук откусит свою долю и запьет чаем. Не отрывая взгляда от обертки, боец улыбался, но на этот раз не вымученно, не с болезненной гримасой, а задорно, словно уже не досаждал «совсем маленький» осколок. Политрук взглянул на обертку. «Ну надо же!..» На обертке – стихи, которые, видать, и заставили Сатарова отвлечься от саднящей, стыдливо-мучительной боли.

 
Вкусная пшенная каша
Жарко кипит в котелке,
Пробуя кашу, вспомни Наташу,
Девушку в синем платке.
 

– Складно?

– Душевно, товарищ политрук, – певуче ответил Сатаров. – У кого Катюша, у кого Наташа, а мою зовут Кояш. И я ее люблю.

– И она это знает?

Сатаров печально сощурил узкие, словно припухшие, глаза, отрицательно покачал головой.

– Кояш – девочка… А косы у нее, товарищ политрук, – во… – Лежа на животе, Сатаров резко занес руку – и рана тут же как прострелила. От боли боец скрипнул зубами.

– Вы ей напишите… что ранены.

– Что вы, товарищ политрук! Если бы в ногу или в руку…

Ему было неприятно даже само напоминание о его ранении.

16

На захваченном узле дорог отряд закреплялся основательно. В блиндаж радистов, где был обнаружен шанцевый инструмент, приходили бойцы, уносили с собой ломы, лопаты, гвозди, скобы. И уже было слышно, как по склонам стучат топоры, бухают ломики, скребут лопаты. Работали все. И командиры взводов торопили подчиненных, словно чувствуя, что враг дал передышку случайно, и неразумно было бы ею не воспользоваться.

Взвод сержанта Амирханова занял оборону на дальней выгоревшей возвышенности, за ней простиралось обширное непроходимое болото. От этой возвышенности до узла метров пятьсот, а может, несколько больше. Но, чтобы до нее добраться, нужно пересечь дорогу, ведущую на Хюрсюль, пройти мимо выложенного камнем колодца и затем уже меж темных замшелых валунов, заросших можжевельником и папоротником, попадаешь к ручью. Ручей, огибая возвышенность и растекаясь по жесткой, как сосновая щепка, осоке, терялся в торфянике. Покатая к западу и крутая к востоку, она поднималась с одной стороны над зеленым океаном лесов, с другой – над болотом. Издали, если глядеть из верхнего дота, выгоревшая возвышенность напоминала старую, давно разрушенную средневековую крепость.

Лейтенант Кургин, осмотрев окрестности узла еще на рекогносцировке, сразу решил, показав на нее: «Быть здесь резерву».

Толковый командир в первую очередь заботится о резерве: есть резерв – он себя чувствует уютней. Взвод Амирханова – резерв, хотел того командир или нет, оказался на отшибе, и связь была только через посыльных.

И все же приказание политрука дошло и туда: Амирханов прислал за лопатами. Сатаров, конечно, до него не добрался, но передал по живой цепи. И вот уже у блиндажа – Жарданов, боец Амирханова.

Жарданов, высокий и плечистый туркмен, увидев выходившего из дота политрука, сделал поклон – знак уважения к старшим – и чуть было не произнес привычное: «Садам алейкум!»

– Здравствуйте! – обратился не по-военному.

– Здравствуйте, товарищ Жарданов! – поздоровался политрук, как будто виделись они не два часа назад, а по крайней мере, с вечера. – Позавтракали?

– Не было приказания, – ответил туркмен, смутившись. – Была команда взять лопаты и зарыться.

– Тогда передайте сержанту, чтоб он не забывал вас кормить вовремя.

– А кипяток – у сержанта Лукашевича, – объяснил Сатаров, обрадованный тем, что Амирханов так быстро прислал бойца: значит, то, что говорит Сатаров от имени политрука, исполняется незамедлительно.

С первого дня службы, как только надел военную форму, Сатаров мечтал стать командиром: отдавать приказания и чтоб они исполнялись точно и четко. Дома, помнится, по вечерам у правления колхоза имени Салавата Юлаева собирались седобородые старики, они долго и глубокомысленно беседовали. Обо всем на свете. Неизменным было одно: когда речь заходила о председателе Хасане Фахреевиче Сабирове, старики закатывали глаза, с почтением произносили: «Хасан Фахреевич – большой начальник». И прицокивали языками.

Боец мечтал вернуться домой не рядовым, а храбрым боевым командиром, непременно с орденом, чтобы по вечерам, собравшись у правления колхоза, седобородые старики говорили о нем, как о Сабирове, и даже лучше: «Булат Гилмуллович – очень большой начальник». А невдалеке в кругу подружек будет стоять стройная, как газель, Кояш. Из мудрых уст самых уважаемых людей она услышит, что ее Булат в боях за Родину стал красным батыром и теперь вот сменит Хасана Фахреевича на посту председателя колхоза.

Думая о доме и о том счастливом времени, когда Красная Армия погонит фашистов в темную, как пещера, Германию, Сатаров забывал о мучительной боли. Ему, как полагал политрук, было самому стыдно признаваться, что ранен не в руку и даже не в грудь… Сатаров с симпатией относился к Жарданову: тот знал, что за рана у Сатарова, но в отличие от других шутить не пытался, более того, к ординарцу политрука проявлял подчеркнутое уважение: быть помощником начальника может далеко не каждый.

Политрук уже было раскрыл сумку, чтобы с Жардановым передать записку, но достать блокнот не успел, Из дота в траншею выскочил лейтенант Лобода:

– Немцы!!

Из-за поворота, словно нехотя, показался длинный с высокими брезентовыми бортами грузовик. Слева и справа от кузова у кабины чернели газогенераторные установки. Грузовик не ехал, а полз, оставляя за собой густое мазутное облако дыма.

– Хо, паровоз! – завязывая вещмешок, удивление произнес Сатаров. Дома он слышал песню: «Мчится, мчится в чистом поле пароход…» Теперь по щебенке – не по рельсам – катилось чудище.

– Авто. Дровами топят, – сказал лейтенант и вернулся в дот.

Автомобиль приближался. Уже было заметно, что груз у него не тяжелый, скорее хрупкий. В кабине – три головы: две в пилотках, одна – в фуражке. Немцы. Но дадутся ли они живыми? Из охраны узла – сорока фашистских солдат и офицеров – никто рук не поднял, и все они были уничтожены. Если б не внезапная для них атака, вряд ли сейчас мы обживали доты.

Расстилая по дороге копоть, грузовик уполз в лощину. Теперь он появится метров за сто от шлагбаума.

– Можно идти? – Жарданов терпеливо ждал. Он держал связку лопат и посматривал то на дорогу, то на Колосова. В его больших черных глазах не было ни тени беспокойства: машина как машина – одной гранаты достаточно.

Постукивая лопатами, Жарданов исчез за коричневыми стволами сосен.

Политрук вернулся в дот, а Сатаров по приказанию политрука отправился слушать полкового радиста: вдруг сообщит что-то важное. Не могло быть, чтоб капитан Анохин не догадался предупредить отряд о начале общего наступления.

Грузовик двигался медленно, как трактор. Не ведают, значит, кто здесь хозяин. Руки невольно тянулись к пулеметам. Две-три очереди – и эта черепаха вспыхнет, как банка с бензином.

Грузовик выполз на ближний пригорок и теперь катился к шлагбауму по инерции. Было заметно, шофер притормаживает, наверное, ищет неизвестно куда запропастившегося регулировщика.

И в этот момент из верхнего дота позвонил Кургин.

Лобода взял трубку и, не прекращая следить за грузовиком, передал команду:

– Приказано ударить… На выходе…

Решение было, безусловно, правильное. Обе дороги – и ту, что вела на Хюрсюль, и ту, что на Суоярви, – нужно было закупорить. Лучше всего это сделать грузовиком. Но куда он рулит, в каком направлении?

Густо коптя, грузовик свернул… на площадку. Два часа назад здесь стоял мотоцикл с коляской. Когда грузовик показал бок, на его сером брезенте отчетливо высветился крест, обведенный белым кругом, крест не желтый, не фашистский, а белый – санитарный. Грузовик принадлежал медицинскому ведомству, и шоферу грузовика узел дорог – место знакомое, иначе б он не завернул на площадку.

Из верхнего дота опять позвонил Кургин:

– Почему цацкаетесь?

– Передайте, – сказал политрук лейтенанту Лободе, – машина санитарная.

Из кабины выпрыгнули все трое: один – огненно-рыжий, в пилотке – с ведром направился к колодцу; другой, не иначе как шофер, открыл газогенераторный котел, принялся бросать в него чурки, третий – с погонами фельдфебеля – недоуменно оглядывал доты, то и дело поправляя на толстом животе кобуру из желтой кожи. Тишина и безлюдье его, видимо, озадачивали, но не настолько, чтоб тревожиться.

– Товарищ политрук! Глядите! – выкрикнул Метченко, дежуривший у пулемета.

По склону, не торопясь и не замедляя шага, со шмайсером в руке к грузовику приближался Хефлинг. Он был в нательной рубахе, брюки и сапоги – немецкие. То ли не успел переодеться, то ли не надел куртку, чтоб не тянуться перед фельдфебелем.

Немного сзади в полной форме, с оружием шел другой «немец». Не обращая внимания на грузовик, он закрыл шлагбаум, перепрыгнул через ровик и очутился в окопчике, вырытом у самой дороги.

– Во артист! – не удержался Метченко. – Во дает! Это же Усиссо, товарищ политрук. Наш эстонец.

Хефлинг деловито подошел к грузовику, заглянул в кузов и только после этого заговорил с фельдфебелем. Тот показывал пальцем на часы, Хефлинг показывал на дорогу.

Огненно-рыжий принес воду, через задний борт передал ведро в кузов. Фельдфебель и Хефлинг, нетрудно было догадаться, о чем-то спорили. Фельдфебель хватался за кобуру, Хефлинг поднимал шмайсер. Наконец немцы уселись в кабину, и грузовик, расстилая дым, вырулил на дорогу.

Хефлинг поспешил в дот.

– Товарищ политрук, там раненые.

– Пусть следуют своим маршрутом… Насколько я понял, их сопровождает фельдфебель?

– Так точно. Пообещал доложить коменданту гарнизона Хюрсюль, чтоб меня наказали. За неряшливый внешний вид.

Метченко хмыкнул:

– Во дает!

– Вы ему грозили оружием?

– Чуть-чуть, – сдержанно усмехнулся Хефлинг.

– Узнали, откуда раненые?

– Так точно. Это их наша авиация… И еще, товарищ политрук, фашисты готовятся к наступлению.

– Вам что – доложил фельдфебель?

– Санитар, который набирал воду. Говорит, войска вскоре будут в Петрозаводске. А его с командой раненых отправляют в тыл. Он жалеет, что ему не достанется трофеев.

И тут политрук запоздало подумал: «Ох, нужно задержать их! В грузовике могли оказаться медикаменты». Но поздно, время упущено. Грузовик скрылся из виду.

Слушая политрука и Хефлинга, лейтенант Лобода высказал предположение:

– А может, они все поняли?

Смысл сказанного дошел и до пулеметчика Метченко. Боец, поскучнев, раскрыл рот, и на его крупные мясистые щеки глубокой тенью легли морщинки: не дал политрук бойцу отличиться. А теперь, наверное, и сам не рад.

– Насчет Петрозаводска натурально брешут. Это мы наступаем. Верно, товарищ политрук?

– Верно, – подтвердил Колосов, думая о том, что новые сведения нужно срочно передать командиру, а заодно обсудить обстановку.

– Проследите, чтобы никто не покидал укрытие. Не исключено, немцы догадались, что мы захватили узел.

Сидя за аккуратно сработанным столом, лейтенант поднял улыбчивое лицо.

– Что вы, товарищ политрук! Они слишком самоуверенны. Вы заметили, они даже как следует не организовали оборону. Спасибо, хоть доты соорудили. Теперь нам тепло и удобно – сиди и отбивайся. Вы, товарищ политрук, обратили внимание: оба дота, по сути, прикрывают только одну, восточную дорогу. Западная и северная – открыты. Мы ударили от озера – вот и получилось.

В рассуждениях командира взвода прослеживалась важная мысль: фашисты могли нас ожидать с востока. Но местность Карелии – озерная, лесная, гористая – тем и хороша, что сплошной линии фронта установить невозможно – вот и нападай с любого направления, особенно – откуда не ждут.

Продержаться бы до завтра, до прихода наших! Не дать фашистам безнаказанно отойти и закрепиться! Думая о предстоящем бое и о том, как облегчить участь раненых, политрук говорил, обращаясь к Сатарову:

– Дождитесь сводку Информбюро. И с ней – прямо к сержанту Лукашевичу. Почитайте раненым. А заодно пусть сержант посмотрит вашу рану.

– А как же вы? – Сатаров готов был, сцепив зубы от боли, сопровождать политрука куда угодно. Как истый ординарец, он считал: без него начальнику не обойтись, тем более под пулями.

– Товарищ политрук, разрешите быть с вами?

– Выполняйте приказание, – жестко сказал политрук и тут же позвал: – Петраков!

Из блиндажа выглянул весь в ремнях старшина.

– Сатаров идет ухаживать за ранеными. Кто из разведчиков свободен?

Петраков сдержанно ответил:

– Всех свободных, товарищ политрук, я посадил. Диски набивают, – и, зная, о чем спросит политрук, с ходу принялся возмущаться: – Безобразие! Пятнадцать минут воевали, а сожгли полбоекомплекта. Разве это дело?

Петраков, конечно, перегибал. И в этом политрук усматривал хитрость, но хитрость наивную: политруку всего-навсего нужно было кем-то заменить Сатарова, лучше всего разведчиком. А разведчик не просто боец – универсал. Начальник себя чувствует уверенней, когда при нем инициативный и смелый боец, товарищ.

– Во всех взводах такая же картина, – напомнил политрук. – Так кто меня будет сопровождать?

– Боец Гулин. – Старшина показал на долговязого разведчика, это он захватывал немца в малиннике.

Услышав свое имя, Гулин молча поднялся на бруствер, поправил на груди трофейный автомат. На нем ладно сидела форма. Из-за голенища кирзового сапога, не иначе как для шика, выглядывала костяная ручка финки. Этой финкой он убил немца, когда тот, надеясь на свою силу, попытался освободиться. Гулин стройный, как танцор, и в броске – это видел политрук – стремительный, как рысь.