Текст книги "Нф-100: Инварианты Яна (СИ)"

Автор книги: Борис Георгиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Ага, вот чем Светлана Васильевна сейчас занимается!

– Именно, – сухо ответила Инна. По всему видно было, сейчас развернётся и пойдёт дальше.

– Погодите, – поспешно остановил её Володя. – Сколько их? Я корневые образы имею в виду.

– Столько же, сколько инвариантов. И это индивидуально, от человека зависит. Но не больше семи.

– Почему?

Инне допрос надоел, ответила раздражённо:

– Да потому, что в кратковременную память больше не помещается. Горин, правда, в последнее время бредил какими-то дополнительными двумя, но мы с Андреем... То есть, Андрей Николаевич считает это чепухой.

На этот раз инспектор не успел задержать мисс Гладких, задумался. И она немедленно воспользовалась этим – улизнула; опять пришлось нагонять.

Глядя ей в спину, Володя размышлял: 'Наконец-то хоть что-то определённое. Их семь, три мне известны. А вдруг Ян прав, что их не семь, а больше? И ещё: мне кажется, или в конце каждого сна, содержащего корневой образ...'

– Где они все? – удивлённо спросила, стоя на пороге предбанника, Инна.

В комнатушке было пусто. Никого. На спинке стула – пиджак Синявского.

Первым делом инспектор кинулся к перегородке. Ян на месте, кроме него внутри ни души.

– Может они в вашей лаборатории?

– Вряд ли, – лицо индианки выражало искреннее недоумение, она озиралась, словно искала следы. – Нет, Андрей не стал бы входить, и Мите не дал бы. Медленный сон, он... Что вы делаете?!

Но 'Аристо' не дал инспектору войти, не открыл переборку.

– Видите! – торжествовала Инна, – Старичок Аристотель тоже считает, что туда нельзя. Медленный сон – тонкий, рядом с Яном нельзя сейчас разговаривать, и заходить туда опасно. Смотрите.

Она нажала на кнопку пульта с таким же результатом. Ей тоже не позволили войти. Инспектору показалось, Ян шевельнул головой, но присмотреться не дала Инна.

– Я знаю, где они, – заявила она и направилась к выходу.

Володе, когда вышел следом за госпожой Гладких из тоннеля Гамильтона, мгновенно расхотелось работать. Не ожидал.

Накануне, слушая пляжные восторги Синявского, недоумевал: 'Что в нём такого? Пляж Риччи... Унылое ведь место!' Но одно дело попасть в залитую дождём мрачную расселину, где не то что море и небо – руки своей не видно, не разберёшь даже, какую воду швыряет в лицо ветром, морскую или небесную; и совсем другое – окунуться из подземельной затхлости в лазурь, в чаячий крик, в йодистый, настоянный на водорослях тёплый бриз.

Воздух дрожал над молом, и казалось, вываленный в море шершавый серый язык пошевеливается в ленивом прибое.

Чайки вычерчивали упругими крыльями дуги, резко, как в обрыв, падали, а после покачивались на волнах с тупым самодовольством рыболовных поплавков. Должно быть, после шторма подошла к берегу их законная добыча.

Если представить себе, что катер, сторожащий бухту, – обычная яхта, игрушка какого-нибудь состоятельного недоросля, работать расхочется вовсе.

Володя обернулся – поросшие зеленью скалы тоже не выглядели скучными, – поискал глазами и – вот он! – нашёл серебристый крестик – беспилотный самолёт-шпион.

– Хотите подать знак своим?! А, инспектор?! – крикнул Синявский. Скоморошничал. Судя по всему, то обстоятельство, что его изобличили во лжи, не способно было надолго лишить доктора расположения духа. А может быть, успел выдумать новую враку.

Володя повернулся на голос, прикрыл глаза ладонью – мешало солнце – и увидел в конце короткой набережной, у второго волнолома, обоих: Синявского и Сухарева.

Психофизик вёл себя с непосредственностью школьника, прогулявшего ради рыбной ловли урок, и выглядел соответственно: рубашка расстёгнута, галстук сбит на сторону – болтается, одна рука в кармане, в другой трубка.

Сухарев – напротив, даже на большом расстоянии видно, – чем-то озабочен, и, когда поворачивался боком, напоминает вопросительный знак. Подходя, Володя рассмотрел: он тоже курит – подносит ко рту зажатую между пальцами сигарету, коротко затягивается и, выдыхая дым, подолгу смотрит на тлеющий огонёк. В другой руке его, спрятанной за спину, – растрепанная тощая стопка бумаги.

Когда Инна, намного опередив инспектора, оказалась рядом с шефом, он сунул ей под нос стопку, тыча пальцем в верхний лист. 'Спорят о чём-то, – понял инспектор, увидев, как мисс Гладких уперла руки в бока. – Чёрт! Ничего не слышно. Ругаются. А Мите хоть бы хны'.

Володя ускорил шаг, и успел расслышать: 'Откуда мне знать? – негромко, со сдержанным раздражением сказала Инна. – Если хочешь, могу пересчитать заново. Но ты же не слушаешь! Я сказала, надо заткнуть пузырями. Только как их строить? Вот и Ян говорил...'

– Он говорил о тёмных массивах, – широко улыбаясь инспектору, сказал Синявский. – Инспектор! Вы тоже покурить вышли? Второй трубки у меня нет, придётся вам стрелять. Ха! Ха-ха! У Андрея сигаретку.

Сухарев с досадой дёрнул головой, и, обратившись к Инне, холодно проговорил сквозь зубы: 'Надо строить модель, пробовать'.

– Как строить, если не пройти в лабораторию? Указания твои... Я там!.. А ты тут!.. – мисс Гладких была вне себя, но пока сдерживалась. – В общем, Андрюшечка, я лучше туда вернусь. А ты... Докуришь, приходи. И открывай, как хочешь, дурацкую дверь.

Она ушла, не оборачиваясь, три пары глаз проводили её, после чего Сухарев снова уткнулся в свои каракули, а Володя спросил психофизика:

– В чём проблема – модель построить? Зачем для этого открывать дверь? Войдите в интерферентор через институтскую сеть.

– Опять провоцируете? – процедил сквозь зубы Сухарев. – Вы прекрасно знаете, что это запрещено. Наш 'кубик', как и положено, изолирован.

– Да, – благодушно покивал Синявский. – Мы не даём Аристотелю играться в кубики. Вероятно, вы не в курсе, – 'большой бум' в Церне случился как раз после возни бигбрейна с моделями.

– Не факт, – возразил Володя, пытаясь одновременно разобрать исподтишка записи Сухарева. – Конечно, я о запрете знаю. Спрашиваю потому, что вас, как я успел заметить, обычно не останавливают запреты. Так ведь, Андрей Николаевич?

На этот раз не удалось вывести заместителя директора из равновесия, он попросту не ответил, а Синявский хохотнул:

– О да! Мы изрядные шалопаи! Нас не устрашить наказанием и не смутить всяческими лишениями. Но кушать нам очень хочется. Инспектор, вы не заметили на подступах к бункеру Катюшу? Она обещала оставить нам завтрак. Оставить и доставить. Кстати, вы в курсе, что мы вас вчера вместе с нею в постель доставили? Нехорошо, инспектор, засыпать в обществе девушки. Ну-ка, пойду-ка я...

Доктор выколотил трубку о ржавые трубы парапета и бодрым шагом двинулся по набережной к тоннелю, фальшиво выводя басом: 'Выходила на берег Катюша...' Когда заворачивал за угол тира, оглянулся, крикнул: 'Смотрите, вам ничего не останется!' – и скрылся.

Сухарев отшвырнул сигарету щелчком и полез в карман за следующей. Примятый в его руке веер бумаги держал на отлёте. Хоть и неудобно было, но кое-что инспектор смог прочесть.

– Не получается? – с участием спросил он.

– Я же не математик, – Сухарев пытался прикурить, довольно неловко – мешала бумага.

– Можно поинтересоваться?

– Зачем вам? – Андрей Николаевич удивился, но записи отдал. Щелкнул зажигалкой, подкуривая, прошепелявил углом рта:

– Если я не математик, то вы, инспектор, не математик в квадрате. В большой степени не математик.

– Я и не претендую, – с улыбкой ответил Володя, просматривая листы один за другим. – Так просто, из любопытства. У меня тоже возникли кое-какие затруднения.

– Да? Затруднения? С чем? – в голосе заместителя директора скрипнул лёд.

– С показаниями свидетелей. Понимаете, есть несоответствия. Вот вы, к примеру, хорошо помните вчерашний день?

– Помню прекрасно, – ответ дан был совершенно уже ледяным тоном. Кончик сигареты жарко затлел, лицо Сухарева на миг скрылось в дыму.

– Тогда помогите мне. Расскажите, что делали с обеда и до того момента, как мы встретились в холле Галилео.

– Вы будете записывать?

– В этом нет необходимости, на память я не жалуюсь.

– Как знаете. После обеда? Я не привык к такому вольному обращению со временем. Для определённости начну с двух часов дня. Ровно в два, заметьте инспектор, отобедав в 'Адриатике' – этот тот самый бар, где мы с вами ужинали вчера, – я заскочил домой. Пришлось принять таблетку. Персонал кафе в субботу выходной, мы довольствуемся той гадостью, которую они готовят накануне. Итальянская кухня вообще не для меня, извините за подробности. Так вот, инспектор, в двадцать пять минут третьего я направился к лифту. Шёл не спеша, чтобы не тревожить свой обед, да и времени было сколько угодно, я на три часа дня наметил разговор с Гориным.

– У вас была назначена встреча? – инспектор оторвался от последних выкладок, чтобы фиксировать выражение лица собеседника. Бесполезно. Окутанная дымом деревянная маска.

– Нет, ничего у нас не было назначено. Вам может показаться странным, но я привык придерживаться расписания, которое устанавливаю для себя сам. Решил быть у Горина в три и явился бы к нему в пятнадцать часов ноль-ноль минут, если бы у входа из лифта на меня не набросилась Инна. Вы должны были заметить, она человек импульсивный, и, кроме того, была возбуждена. Вам известно, почему? Ну, тогда я не буду пересказывать сплетни, которыми она меня угостила. Выговаривалась долго, нас успели дважды прервать. Сначала подошла пошептаться с Инной Светлана Васильевна. По вполне понятной причине я не слушал, о чём они говорили. Нет, точного времени не назову, что-то около трёх. Затем Света ушла, но явился Синявский. В пятнадцать часов двадцать пять минут, заметьте себе инспектор. Я несколько раз смотрел на часы, чтобы дать понять Мите – его присутствие нам мешает. Он, конечно, намёка не понял, но мучил нас не очень долго – всё-таки отправился в бункер, хоть сказано было ему – Яну не до разговоров.

– Дмитрий Станиславович утверждает, что не заходил к Горину. Говорит, плавал, а потом без двадцати пять ушёл домой, – инспектор скрутил бумаги трубкой (по бедру ими стал похлопывать), отвернулся, но краем глаза внимательно наблюдал за Сухаревым.

– Да? – усомнился тот. – Ну, предположим. Митя сказал уходя, что семейные неурядицы ему безразличны. Он ушёл, мы проговорили с Инной минут десять, затем она побежала к себе, а я с пять минут примерно бродил по обзорной площадке.

– Раздумывали? О чём?

– Из головы не шли коэффициенты тензоров, – пожаловался Сухарев. – Надеялся обсудить с Яном, но после такого скандала... В общем, я решил отложить разговор до ужина. По дороге в Леонардо прикинул способы подсчёта, дома записал...

– В котором часу вернулись в корпус, не запомнили?

– Почему не запомнил? Без четверти пять был у себя. До шести часов возился с коэффициентами, и только мне показалось, забрезжило что-то, как начался этот бардак, пришло от Горина сообщение. То есть, не от Горина... Кто, кстати, его отправил? Вы это выяснили, инспектор?

– Нет ещё. Но это не главное. Вы лучше скажите, получился ли толк из того, что у вас тогда 'забрезжило'?

– Да нет же! – буркнул Сухарев, бросил окурок, и: 'Дайте-ка!' – протянул руку, но инспектор не торопился возвращать бумаги. Пряча их за спиной, спросил:

– Вы этим сейчас и занимаетесь? Пробуете пройти следом за Яном?

– Да! Верните мои записи, всё равно вы в них, как конь в алгебре. Современная математика вам не по зубам. И не одному вам. Это не институтские задачки, понимаете? От силы несколько сотен человек могут проследить за рассуждениями. А понять по-настоящему и того меньше.

– Вы, к примеру, даже проследить не можете, – улыбнувшись уголками губ, сказал Володя.

Сухарев от такой наглости поперхнулся и несколько секунд молча таращил выкаченные глаза.

– Не обижайтесь, Андрей, – продолжил инспектор, извлекая из-за спины стопку исчёрканной бумаги. – Возможно, вы и прошли бы следом, но споткнулись в самом начале. Смотрите, вот здесь (он полистал и нашёл) вы, когда собираете третий инвариант, обнуляете главную диагональ. Но этого нельзя делать! До тех пор, пока спектр разрежённый, вам это сходит с рук, однако вблизи сингулярности... Погодите, порвёте так. Я покажу где. Вот тут, видите, (он вытащил последний лист), собственные значения сближаются, могут появиться кратные.

– Поэтому и... – шевелил губами Сухарев, вытягивая шею, чтобы заглянуть.

– Нет, это не единственная причина. Там вообще всё у вас разрывное. Инна вам то же самое только что говорила, нужно вырезать сингулярности и заткнуть дырки пузырями, натянутыми на...

– Дайте! – выкрикнул Сухарев и выдернул потрёпанную стопку. Некоторое время смотрел инспектору прямо в глаза, снизу вверх, потом отчеканил:

– Кто вы такой?

– Кажется, я представлялся. Инспектор Совета по борьбе с распространением и незаконным применением запрещённых технологий.

– Да?! – Сухарев осклабился, возглас его содержал столько сарказма, сколько Андрей Николаевич смог вложить. – Инспектор, значит?! А это?!

Он потыкал пальцем в записи, но яснее не выразился, развернулся и зашагал на прямых ногах прочь, комкая ни в чём не повинную бумагу.

'Слишком мелодраматично', – поморщился Володя, провожая его взглядом, но с места не тронулся, надо было обдумать, взвесить возможности.

'Опросил я всех, и что же получается? Давайте по порядку, господин инспектор, – он побрёл вдоль набережной, рассеянно посматривая по сторонам. – Начнём с Яна. Он мог стереть себе память, мотив у него убедительный, но парализовать сам себя не мог. Вернее мог, но зачем? И всё равно ведь кто-то должен был снять с него резиновые перчатки и спрятать анестезатор. Стало быть, эту версию можно пока исключить'.

Володе попались на глаза огромные шахматные фигуры, расставленные прямо на крашенных в белый и чёрный цвет плитах позади тира. Позиция на доске идиотская. Оба короля под шахом, белый ферзь висит... Тряхнув головой, он подумал: 'К дьяволу шахматы. Теперь Света. С пятнадцати-пятидесяти и до начала шестого была неизвестно где. Она вполне могла'.

Инспектор мысленно проследил за возможными перемещениями воображаемой белой фигурки и кивнул: 'Могла. Мотивов у неё – целый букет. Теперь доктор'.

Инспектор непроизвольно оглядел море и пляж. Шезлонг кто-то оставил. Странно, что не унесло вчера в море.

'Да, так значит, доктор. Этого живчика никто не видел с половины четвёртого и до шести. И он всё время зачем-то врёт. Но ведь не тупица он, должен понимать: если действительно плавал целый час, его видели с катера. Жаль, проверить это нельзя. Но даже если плавал, вполне мог вылезти из воды, парализовать Яна и стереть память. Времени у него на это было...' – Инспектор поместил на выдуманную им четырёхмерную схему фигурку в виде дымящейся трубки, проверил и отметил мысленно: 'Минимум час двадцать было у него. Вполне достаточно. Но мотив? Непонятно, на кой ему. Разве что он тоже на Совет работает. Между прочим, не исключено. О нём ничего не известно, кроме того что бедствовал в Италии до встречи с Гориным'.

Володя обогнул тир, подошёл к стойке, в задумчивости взял коробку с пульками, встряхнул, послушал сухой дробный шорох. Стрелять не хотелось, перед глазами вместо мишеней – чернолаковая фигура на четырёхмерной доске.

'Инна. Её перемещения ограничены, но с пятнадцати-сорока у неё было больше часа, чтобы вернуться, украсть анестезатор у доктора и парализовать Яна. Но память ему стереть она не могла. Доступ к 'Аристо' получила при мне, после шести. Значит, без сообщника бы не справилась. И пока с нею всё'.

Инспектору почудился какой-то звук за спиной. Он повернул туда голову – дверь тоннеля закрыта.

'Нервы шалят, господин инспектор. Призраки Пещеры Духов беспокоят. Ладно, теперь посмотрим, что у нас получается с заместителем директора. Мотивов сколько угодно, в этом он чемпион, алиби с половины четвёртого нет. Позиция – лучше не придумаешь: сидел дома, ничего не видел, ничего не слышал. Конечно, он мог после разговора с Инной спуститься на пляж, стянуть у пловца его медицинскую пушку, уложить Яна, стереть память, и затем...'

Расставленные на виртуальной доске фигуры пришли в движение, скользнула сверху вниз Синяя Метка, остановилась сбоку, мелькнули, сходясь и расходясь, полупрозрачные силуэты – Светлый и Тёмный, одновременно в двух местах появился Деревянный Идол, вверх промчалась, курясь, Трубка Доктора, вторая такая же трубка высунулась из коробочки корпуса...

– Стоп! – сказал инспектор, заметив коллизию. 'Синяя Метка в опасности. Единственная гарантия – никто не должен знать'.

Володя в сердцах оттолкнулся от стойки и кинулся к тоннелю. Нажал кнопку, рванул дверь.

'Почему так темно?'

Тусклый свет горел в дальнем конце облицованного кафелем штрека. Инспектор закрыл глаза, чтобы быстрей привыкнуть к полумраку, ощупью нашёл ручку, толкнул дверь – закрыть, и тут его схватили за волосы, потянули, укололи чем-то пониже затылка.

Он упёрся, хотел высвободиться, но в шею вонзились бесчисленные иглы, сквозь позвоночник будто стальную узловатую проволоку продёрнули. Потом это прошло.

Володе показалось – падает в колодец с освещённым дном, но боли от падения не было, а свет далёкой лампы превратился в тусклый комок.

Глава 8. Тусклый комок

– Глупости всё это! – заявила Инна, не отрываясь от экрана. – Слышишь? Не стану я пересчитывать, хочешь даром потратить время – давай! Считай сам!

– Кхе! М-м? – Синявский, не ожидавший такой встречи, замер на пороге предбанника Пещеры Духов.

– А... это вы, Митя.

Психофизик, неуверенно потоптавшись, всё же вошёл, взялся было за висевший на спинке стула пиджак, потом передумал, уселся и проговорил, изображая сожаление:

– Да, это всего лишь я. Начальник ваш остался на пляже с инспектором.

– Загорают? – ядовито осведомилась Инна. – А я тут... Вот скажите, Митя, кому это нужно – не подключать к институтской сети интерферентор? Кому, скажите, и зачем понадобилось задвинуть его в заднюю комнату? Сейчас бы в две минуты по скану модель вылепила, и... Митенька, вы всё об интерференторах знаете; может быть, как-то можно войти через консоль отсюда?

Синявский пожал плечами и покосился на видеокамеру-карандаш, ту, что под потолком в углу.

– Да ладно вам, Митя! 'Аристо' всё равно всё о вас знает. Вы ведь в Церне как раз квантовыми моделями занимались.

– Потому наш интерферентор и не подключен к Сети, – буркнул психофизик. – И пока я за него отвечаю, не будет подключен. Мне вполне хватит Церна. Страшно это, понимаете, Инночка, когда вы вдруг замечаете, что не можете остановить процесс.

– Как так – не можете? По-моему, это чепуха. Вы боитесь потерять над бигбрейном контроль? Но всегда же можно просто перекрыть ему энергию. Или обесточить интерферентор. А?

– Есть хочется, – заявил Синявский. – Что вы на меня так смотрите? Я серьёзно. Позвоните Катюше, спросите, долго нам ждать завтрак?

Инна несколько секунд смотрела на Дмитрия Станиславовича, приоткрыв рот, потом справилась с оторопью и повторила вопрос:

– Почему вы тогда, в Церне, не перекрыли бигбрейну энергию?

Психофизик поднялся, заложил руки за спину, прошёлся из угла в угол, кивая при каждом шаге, потом остановился посреди комнаты и пробасил, обращаясь к носкам собственных туфель:

– Мы ему – кха! – всё перекрыли, не только энергию. Ещё охлаждение и подачу воздуха. И отрезали датчики. Я с точностью до десятой доли секунды могу указать, что и когда мы ему перекрыли. Без толку. Мне казалось, я схожу с ума. Он строил модель за моделью, потреблял по скромным подсчётам – кха! – на два порядка больше, чем мы могли ему дать, и если вы мне расскажете, откуда он всё это брал, и что за модели строил, – я ваш раб до конца дней. Можете даже взять мой сегодняшний завтрак.

– Что вы всё о завтраке?! На два порядка больше?.. Знаю-знаю, мистифицируете, как всегда. Я читала отчёт комиссии, там ничего такого нет, зато сказано...

– Ну да. Там сказано, что виноваты мы. На три и две десятых раньше, чем нужно, отключили насосы внутреннего контура охлаждения. Мы так и написали в отчёте. Должны же мы были что-то написать! И вы, Инна, мне тоже должны – за рассказ. Вы причислены к рангу посвящённых и знаете теперь, что ничего не знаете.

– Что вы просите за такую полезную информацию?

– Вы должны мне фант. Во-первых, позвоните Кате насчёт завтрака, а во-вторых, признайтесь: это вы рассказали инспектору, что видели меня вчера возле лифта около шести вечера?

Инна встала, уступая место за терминалом, и проворчала:

– Кате звоните сами, а я пока приготовлю комнату, тут нам будет неудобно. И, честно говоря, тошно при мысли, что придётся здесь завтракать. Кусок не полезет. Ключи у вас?

– В правом кармане пиджака, – сказал, занимая место за терминалом, доктор. – Но вы не ответили.

– Да нечего мне отвечать, не могла я вас видеть вчера в шесть возле лифта, потому что как раз в шесть часов была с инспектором в холле Галилео, и... И ключей у вас в пиджаке нет.

– В боковом, а не во внутреннем.

– Так бы сразу и сказали, – мрачно проговорила мисс Гладких, бренча связкой.

– Значит, это не вы сидели вчера возле вишни, – констатировал Синявский, лениво щёлкая по клавишам одним пальцем.

– Не я.

– Кто же тогда?

– Не знаю, – отрезала Инна и вышла, бросив на ходу: 'Позовите Катю и приходите помочь'.

Дмитрий Станиславович дозвонился, спросил о завтраке, получил в ответ: 'Иду-иду!' – выбрался, покряхтывая, из-за стола, запамятовал отключить консоль, вспомнил об этом у двери, легкомысленно махнул рукой и на терминал, и на оставленный на спинке стула пиджак, засим вышел в тоннель Гамильтона, размышляя о том, каким нелепым должен казаться умнику 'Аристо' он сам – доктор физико-математических наук Дмитрий Станиславович Синявский – в длиннейшей освещённой ярко кафельной трубе коридора.

– И трубку в кармане оставил, – громко сообщил он шевельнувшейся под потолком видеокамере. 'Ставил!' – ответило ему эхо.

– Вот-вот, – шепнул себе под нос психофизик. – Ставил, ставил, но кто-то обставил. И хватит, не проиграться бы в пух.

Он скользнул взглядом по ряду дверей, обычных, деревянных, крашенных белой краской, подошёл к одной из них, ближней, и дёрнул за ручку – оказалась заперта.

– Ну да, с чего бы вдруг Инна решила готовить к завтраку душевую? – спросил он себя, потом добавил, направляясь по коридору направо:

– Надо сказать Андрею, что в любом случае пора поднять Горина. Аппаратный сон, конечно, но почки-то работают и кишечник тоже. Поднять его, сразу в туалет, и в душевую тут же.

'Массажный кабинет', – прочёл он на следующей двери. Табличка выцвела – сохранилась, должно быть, с тех счастливых времён, когда бункер был всего лишь лифтом на пляж.

– Массаж тоже неплохо бы ему сделать, – сказал доктор и для порядка подёргал ручку. Эта тоже закрыта. И не странно – всем известно, бывший массажный кабинет так забит всякой пляжной чепухой, что ногу поставить некуда. Склад, а не кабинет: топчаны, шезлонги, пластмассовые стулья, столы, зонты и прочая курортная рухлядь. Кажется, даже ракетки для бадминтона где-то валяются, если их не прибрала к рукам индианка.

– Здесь она наверняка, – сказал Дмитрий Станиславович, хватаясь за разболтанную ручку следующей двери с табличкой 'Медпункт'. Но открыл не сразу, задержался, – прикидывал, что предпринять. В сомнении глянул искоса на обитую железом дверь электрощитовой.

Когда он вошёл, наконец, туда, где лет пятнадцать назад была штаб-квартира пляжного врача, – длинная комната, разделённая надвое, показалась ему пустой.

– Митя? – услышал он голос Инны, потом сама она выглянула из-за перегородки, за которой раковина рукомойника, шкаф со стеклянными дверцами и древний письменный стол. – Чего вы так долго возились? Как там Катя?

Не дождавшись ответа, она спряталась. Там у неё шумела вода, и позвякивали тарелки.

– Сказала, скоро будет, – Дмитрий Станиславович нацелился подсесть к выдвинутому на середину комнаты обеденному столу.

– Помогите-ка мне с тарелками, – распорядилась мисс Гладких. – Полотенце в шкафу.

Синявский мысленно застонал, но садиться раздумал, поплёлся выполнять указание.

Шкаф, утративший медицинское назначение, вид приобрёл весьма затрапезный – чего только не было в нём: разноцветные и разнокалиберные чашки с блюдцами, разновысокие бокалы самого разного качества и предназначения, гора столового серебра в большой картонной коробке и прочая хозяйственная дребедень – не разбери поймёшь.

– На нижней полке, – услышал доктор, покряхтел, наклоняясь, и достал полотенце.

– Шевелитесь, Митя, мне ставить некуда. Чего вы вдруг спросили, кто вас возле лифта видел? Записались в частные детективы? Решили помочь инспектору? Тарелки сюда не ставьте. Протрёте – сразу на стол.

– Всем нам решил помочь, – прогудел психофизик. – Кажется, все мы завязли в грязной истории.

– Это да, – вздохнула индианка. Тарелка в её руках перестала поворачиваться под потоком горячей воды. Она тряхнула головой и продолжила:

– К сожалению, я действительно не знаю, кто вас мог видеть. Знаю, кто не мог.

– Это уже кое-что, – оживился Дмитрий Станиславович.

Тарелка вынырнула из потока, роняя капли, сверкнул затёртый золотой ободок. Доктор стал прилежно возить по фаянсу застиранной тканью.

– Я не могла вас видеть, Светлана Васильевна тоже – мы были вместе. И сам инспектор тоже не мог. Мы встретили его раньше. Оставьте тарелку, дыру протрёте. И возьмите эту. Я помогла вам разобраться?

– Да. Хоть и не всё ясно.

– Услуга за услугу. Принесите чашки.

– Чем могу, – отозвался с сомнением в голосе доктор. Он слишком энергично распахнул стеклянную дверь, звякнули, столкнувшись боками, бокалы.

– Услуга за услугу, Митя. Не говорите инспектору о квартире в Триесте. Кому пятую чашку? Нас же четверо!

– Хотите оставить инспектора без завтрака? – Синявский прищурился.

– А! Я как-то не подумала. Ладно, пусть пять. Так не скажете о квартире?

– Вам-то, Инночка, чего беспокоиться? Вы в той истории... Ладно, не скажу, раз просите. Но при условии, что и Андрей не станет поминать старое. Вы для него стараетесь?

– Для всех нас, как и вы, – с улыбкой ответила Инна, держа навесу распаренные от горячей воды руки. – Забирайте чашки. Господи, как у нас здесь всё запущено! Конец мая, а по стенам висит...

Она ободрала зацепленный за крюк завиток новогодней мохнатой гирлянды и уронила его в мусорную корзину, пробормотав: 'Кто помянет старое, тому сами знаете что'.

В комнату вошёл Сухарев, неслышно за шумом воды; осторожно прикрыл дверь. Остался незамеченным, остановился, слушая.

– А вилки с ножами как? – напомнил Синявский.

– Перемывать их нечего, протрите и на стол, – распорядилась Инна, закрывая кран.

– Кто из нас будет кушать стоя? – спросил Сухарев.

Дмитрий Станиславович вздрогнул от неожиданности, обернулся: 'Ох! Ну можно ли так... Вы давно здесь?'

– Недавно. Трёх стульев будет маловато, мне кажется. Дайте ключи, я принесу.

– Только не из предбанника, – попросил Синявский, заметив, как Инна переглянулась с начальником, передавая ему связку.

– Естественно, – сухо сказал Андрей Николаевич. – Зачем бы мне тогда понадобились ключи? Стульев полно и в горе барахла, что за этой вот стенкой.

Он указал связкой ключей на оклеенную фотообоями с изображением заснеженных гор стену.

– Вам помочь? – предложил без особого энтузиазма доктор. Всем известно было, что он не любит хозяйственных хлопот.

– Сам справлюсь. Вы лучше пока развлеките Инну. Расскажите ей для поднятия аппетита какую-нибудь страшную физическую байку, вроде той, что о мухах-зомби. Поесть принесут скоро?

– Минут через десять-пятнадцать, если Катерина не размечтается по дороге о чём-нибудь романтическом, – ответил, опускаясь на стул, психофизик.

– Значит, вы, Митя, как раз успеете довести сказку до кульминации. А я сейчас, – проговорил Сухарев, кивнул Инне и поспешно вышел, хлопнув дверью.

– Что за мухи-зомби? – спросила Инна и отобрала у психофизика полотенце.

– Начальник твой шутить изволит, – устраиваясь поудобнее, пыхтел тот. – Не зомби никакие, обычные мухи. Но как они себя вели – кхе! – вот в чём мистика. Впрочем, думаю, можно придумать рациональное объяснение. Это случилось в Церне. Тогда так и не получилось взяться за мух всерьёз – некогда было, а после аварии – кхм! – и вовсе стало не до насекомых. Свидетелей, кроме меня, не осталось ни одного, видео, которое записал между делом Рауль, превратилось в ионизированный газ вместе с самим Раулем и его камерой. Чёрт, трубку в пиджаке оставил.

– И хорошо, что оставили, здоровее будете, нечего курить перед завтраком. Всегда хотела спросить: каким чудом вы тогда уцелели?

Синявский отказался от намерения срочно отправиться за трубкой.

– Именно, что чудом, – ответил он, с удовольствием наблюдая, как индианка обходит стол и раскладывает приборы. – Меня как раз вызвал на ковёр начальник службы безопасности, которого мы между собой называли Шестизвёздным Гамадрилом. Пошёл я к нему в 'зверинец'...

– Куда?

– Так мы называли блиндаж, в который обычно наши очковтиратели водили проверяющих, экспертов из еврокомиссии и прочих бездельников. Основательное такое строение: железобетонные надолбы, стальные переборки, решётки повсюду – типичный зверинец. Так вот, вызвал меня к себе – кхе! – Гамадрил, не знаю даже зачем, не дошёл я. В коридоре меня поймал за рукав тогдашний шеф, и потащил предотвращать последствия 'бума'. Он тогда уже понял, что будет 'биг-бум', и что последствия тоже будут. До взрыва оставалось – кхм! – семь с лишним минут. А я... Услышал от шефа приказ объявить эвакуацию персонала и почему-то вспомнил о мухах. Понимаешь, Инна, как раз когда выбрался на поверхность, чтобы идти к Гамадрилу, заметил их опять над кожухом соленоида. И до сих пор, как вспомню о взрыве, и о том, что было после него, – перед глазами мельтешат мухи.

– Можете рассказать толком, что за мухи? – спросила мисс Гладких, усаживаясь и подпирая рукой щёку.

– Я не энтомолог. Маленькие, серые. Началось с того, что мы обратили внимание – на кожухе соленоида и вокруг него пропасть дохлых мух. Нигде больше нет, только там. Потом мы с Раулем заметили, что мушиных трупов становится с каждым днём всё больше, но значения не придали, просто накостыляли по шее обеспеченцам и заставили убрать эту – кхм! – гекатомбу. На следующий день была заложена серия моделей, мы вкалывали до пяти утра, а когда выползли наружу подымить и встретить рассвет, нашли новые трупные россыпи. Рауль окрестил кожух Мухобойкой и сказал, что это неспроста. Я предложил поставить там камеру и заснять.

– Ну и?

– Феерия. Безумные кружевные танцы. Что-то вроде фигур Лиссажу, но гораздо сложнее. Они слетались со всех сторон к оси соленоида, крутились возле неё, потом погибали, но на смену им прилетали другие. Рауль сказал, этак мы перебьём всех европейских мух и накличем инспекцию по охране насекомых. Ничего смешного тут нет, это была последняя его шутка. Кстати, тебе и вовсе расхочется смеяться, когда узнаешь, что я стал находить не так давно на крыше второй лифтовой шахты, где у нас соленоид.