Текст книги "Тверские ратоборцы"

Автор книги: Борис Ершов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

На Прохоровском поле 12 июля 1943 года

 Апофеозом Курской битвы стало знаменитое танковое сражение под Прохоровкой. Дадим слово постороннему наблюдателю-исследователю Мартину Кэйдину, американскому историку, бывшему лётчику-испытателю. «Решающей схватке суждено было произойти между танковыми корпусами генерала Ротмистрова и дивизиями 2-го танкового корпуса СС. По приказу Гота немецкие командиры, собрав в кулак все боеспособные танки из рвавшихся к Обояни соединений, бросили их в направлении Прохоровки... Оба танковых командира, противостоящие друг другу в этой битве 12 июля, Ротмистров и Гот, не были незнакомцами: они уже сражались друг против друга под Сталинградом, когда Гот предпринял отчаянную попытку пробиться от Котельниково к окружённой армии Паулюса. В том сражении победа осталась за Ротмистровым, и это придавало ему уверенность перед схваткой...»

 Утром 12 июля Ротмистров находился на КП на холме юго-западнее

 Прохоровки. В составе его армии, усиленной двумя танковыми корпусами и полком САУ, насчитывалось около 850 боевых машин – большинство из них – Т-34, хотя имелось и некоторое количество тяжёлых КВ-1.

 Танковое сражение под Прохоровкой – со стороны немцев в нём участвовало около 750 танков, в том числе более 100 «Тигров» – началось в необычной манере, и начало его было неожиданным для обоих противников.

 Когда советские танки покинули свои укрытия и устремились вперёд, наблюдатели обнаружили, что почти столь же грозная немецкая бронированная армада также перешла в наступление и движется навстречу советским танкам.

 Советские и немецкие самолёты устремились на помощь своим войскам, но густая пелена дыма и пыли и перемешавшиеся боевые порядки мешали лётчикам отличить своих от чужих. В результате воздушные армады сцепились друг с другом, и над полем боя с утра до вечера, почти не затухая, кипели яростные воздушные бои.

 Через несколько минут первые эшелоны советских танков, ведя огонь на ходу, врезались в боевые порядки немцев, буквально пронзив их диагональным сквозным ударом. В близком бою «Тигры» и «Пантеры» лишились того преимущества, которое давали им их более мощные орудия и толстая броня.

 Казалось, весь мир содрогнулся от оглушительного грохота вспыхнувшей битвы. Гул сотен натужно ревущих моторов, лихорадочный артиллерийский огонь, разрывы тысяч снарядов и бомб, взрывающиеся танки, вой падающих самолётов – всё слилось в адском громе, не смолкавшем до наступления темноты.

 Через несколько минут более 1200 танков и САУ смешались в гигантском водовороте, окутанном пеленой дыма и пыли, озарённой вспышками сотен танковых орудий. Танки кружились на поле боя, наскакивали друг на друга посреди грохота орудий, всполохов огня, внезапных ярких вспышек взрывающихся танков и САУ.

 Поле боя оказалось слишком тесным для такого огромного количества боевых машин, и уже через час оно было усеяно остовами горящих, коптящих, искорёженных танков; многотонные башни взлетали от взрывов боеприпасов в воздух и отлетали на десятки метров. Битва распалась на ожесточённые яростные схватки между отдельными группами танков, непрерывно маневрирующими, чтобы сосредоточить огонь на таких же вражеских группах.

 В опустившейся на поле боя ночной мгле ещё долго можно было видеть костры догоравших остовов танков и сбитых самолётов. Вермахт потерял 350, а возможно, и 400 танков, у Гота осталось не более 350 машин, тогда как у Ротмистрова имелось около 500! На следующий день Гитлер вызвал к себе в ставку Манштейна и Клюге и приказал сворачивать операцию «Цитадель». Но было уже поздно: инициативой владели Рокоссовский и Ватутин. Началась наша наступательная операция.

 Такого сражения не было нигде ни до 1943 года, ни после вплоть до наших дней. Маршал Г.К. Жуков впоследствии писал: «Здесь были не только разгромлены отборные и самые мощные группировки немцев, но и безвозвратно подорвана в немецкой армии и народе вера в гитлеровское фашистское руководство и в способность Германии «противостоять всевозрастающему могуществу Советского Союза».

Ох, как красиво горели «тигры» и «пантеры»!

 Танковые сражения на Курской дуге вспоминает бывший старший механик-водитель тяжёлого танка техник-лейтенант КВ-1C тверич Иван Павлович Камшилин (родился в 1922 году).

 * * *

 К началу сражения на Курской дуге Иван Камшилин уже имел опыт танковых боёв под Сталинградом в составе 27-го гвардейского танкового полка прорыва (21 танк, из них один – командирский). Машина КВ-1C по тем временам была грозным оружием: 76-мм пушка, комплект из 115 снарядов, 500 патронов, 36 гранат, экипаж 5 человек.

 ***

 «5 июля 1943 года мы находились под станцией Поныри. Примерно в километре от переднего края наши танки находились в «танковых» окопах, хорошо замаскированные, метрах в 300—400 друг от друга. Такие же запасные окопы были вырыты в пяти километрах от нас, это была вторая линия нашей обороны. В нишах окопов размещалось около 200 снарядов – как запасные, на всякий случай.

 Нашей целью было только прорвать оборону немцев и пропустить вперёд тридцатьчетвёрки. Артиллерия немцев была удалена от нас где-то на 12 километров, поэтому мы для них были недосягаемы.

 Почва повсюду – чернозём, стояла жарища, поверхность чернозёма превратилась почти в асфальт, с той разницей, что рождала чёрную пыль, мелкую, лёгкую, как сажа. Страшнее этой пыли не придумаешь.

 Часа в три утра вздрогнула земля. Никто не понял, что произошло, это потом узнали о нашей артподготовке. К 4 часам утра мы быстро заняли свои передовые окопы. Развиднелось. В слабом свете утра мы увидели вдали на передовой огромной высоты чёрную стену от горизонта до горизонта. А погода – ни ветерка. Стену эту из чернозёмной пыли образовали разрывы снарядов и начавшийся бой пехоты. Над ней – немецкие самолёты группами по 50, по 100 машин и больше шли на наш передний край, где засела пехота и артиллерия. С воздуха посыпались не бомбы, а какие-то «коробки», они, раскрываясь, стали засыпать большую территорию мелкими минами, звук разрывов которых напоминал звук рассыпавшегося по листу железа гороха. Волна за волной шли самолёты, по ним не били наши зенитки, ничего не стреляло, шла страшная обработка нашего переднего края. Потом всё стихло.

 Нам передали команду: «Стоять насмерть!», сказав, что вблизи других войск нет, но подмога идёт. Занимая свои передовые окопы, увидели бесконечное число уходивших в тыл повозок с ранеными и убитыми. Уходили «катюши», израсходовавшие боезапас.

 Часа полтора длилась тишина. Было непонятно, что же будет дальше. Чёрная пыль начала оседать, стали видны в пылевой стене просветы. Вдруг наш заряжающий закричал: «Командир, на нашем направлении 14 танков противника! Нет – 15!» Через некоторое время он сбился со счёта и прокричал, что их лавине конца не видно. Впереди шли традиционно используемые немцами танки Т-III и T-IV, лёгкие и средние машины, которые мы под Сталинградом подбивали на расстоянии 600—800 метров. Поодаль, за вторым рядом, грозно и тяжело шли «тигры», «пантеры» и «фердинанды». Соотношение примерно было таким: один «тигр» на 10—20 лёгких и средних танков.

 Шли спокойно, видимо, уверовав, что наша оборона смята. Мы молчали. Немцы двигались медленно, попыток к рывку не просматривалось.

 За 300 метров до наших замаскированных танковых окопов мы открыли огонь. Стреляли все полки тяжёлых танков на всём участке фронта наступления немцев. Десятка четыре или пять лёгких и средних танков загорелись сразу, остальные стали быстро разворачиваться и уходить назад. Вся эта картина мне в оба перископа, левый и правый, была видна отчётливо.

 Экипаж нашего КВ-1C был интернациональным: я – русский, командир экипажа Александр Лукьянов – белорус, младший механик-водитель Байрам Садыков – татарин, командир орудия Владимир Прусенков – мордвин, радист Алексей Ушанов – украинец, воевали и жили как братья ещё со Сталинграда.

 Немцы, отступая, видимо стали пытаться уяснить себе обстановку: где же наши огневые точки? Мешала рожь, огромное ржаное колышущееся поле, на кромке которого мы и замаскировались. Даже из люков немцы вылезли, наблюдая. Через некоторое время из балки снова показалась лавина их лёгких и средних танков, каждый с десантом на броне. Снова сзади них пошли «тигры» и «пантеры», и снова мы начали стрелять с неподвижных позиций. Снова загорелись их танки, а автоматчики посыпались с брони и пошли в атаку. Чётко было видно, что они пьяны, кители нараспашку, рукава засучены, сами идут, шатаясь, густой толпой. Сколько их там побили из наших пулемётов – ужас! Все полегли.

 Часа четыре снова было тихо, немцы не появлялись. Время было за полдень. В воздухе появились «рамы» – самолёты-разведчики, начали шарить, нас искать. Покружились и улетели. Через полчаса со стороны немцев в воздухе появилось около сотни самолётов-бомбардировщиков. Ну, думаю, сейчас нам достанется. Эти стали сыпать не коробки с минами, а бомбы. Одна лавина, вторая, третья проутюжили наши позиции, ставшие уже передним краем. Мы потеряли восемь танков, такая была плотная бомбардировка.

 К вечеру у нас кончились снаряды, даже из ниш в окопах выбрали почти всё, осталось примерно по десятку на танк. Поступил приказ перейти на вторую линию наших окопов, на удалении примерно 4,5—5 км, там снаряды были. Подхватив разбитые танки на буксир, мы отошли.

 В третий раз пошли немцы в атаку, на этот раз впереди поставили новые «тигры», «пантеры» и самоходки «фердинанды». Кстати говоря, самоходка сзади была очень уязвима, её люк был в жару открыт, как маленькая стена. Ну прямо мишень на полигоне! Мы решили их пропустить сквозь наши позиции, отсекая автоматчиков, таких же пьяных, как и прежде. Как только проползли самоходки и «тигры» с «пантерами» через наши порядки на удаление 100—150 метров, мы развернули башни своих КВ-1C и стали бить им в корму, кому как удобно. Сразу загорелось больше десятка машин. Двигатели у них бензиновые, поэтому горели они очень красиво, ох как красиво! Остальные почти сразу разворачиваются и уходят назад, осталась одна пехота. Автоматчики, пьяные, как шли, так и продолжали тупо идти, словно ничего не произошло. Видимо, ничего не поняли. Ну, мы им тут дали! Наши пулемёты хорошо их покосили, навряд ли кто в живых остался.

 Уже темнело. Поступил приказ отойти на третий рубеж. Тут подошла артиллерия и другие части танковых армий. Пушки стояли – не какие-нибудь там сорокапятки, а калибра 122 мм, 152 мм. За ними – пехота, миномёты, и всё на возвышении. Ну, думаю, теперь жить можно, хотя и отошли за день на 8 км.

 Ночь прошла спокойно. На рассвете 6 августа немцы снова пошли в атаку, выставив впереди тяжёлые новые машины, а Т-III и Т-IV поставив сзади. Шли плотно и напролом. Наша задача тут была несколько другой: в этой ситуации главную скрипку играли гаубицы, а мы им подыгрывали.

 Перед нашей обороной была болотина, по которой протекал небольшой ручей. Немцы до ручья шли без выстрелов, не стреляли и с нашей стороны. Думая, что мы либо ушли далеко, либо нас при бомбёжке разбили, немцы шли уверенно, открыли у ручья люки, кое-кто разделся, охлаждая себя водичкой. Кто-то искал надёжное место перехода через болотину, кто-то смотрел в бинокль в нашу сторону. Ну, прямо учения, а не бой.

 А мы от них сидим тихо метров за 500, смотрим на выстроившуюся в линию массу разных машин и выбираем цели. В одно мгновение наши артиллеристы как врезали им несколько залпов, от «тигров» и «пантер» с «Фердинандами» только лохмотья летели, от снаряда калибра 152 мм их танки лопались, как спичечные коробки. После такого побоища на этом участке они, наверное, оставили сотни три танков, наш полк подбил до 30 машин. Почти никто не ушёл.

 В этот час и захлебнулось основное наступление немцев. На нашем участке стало тихо. Это – на земле. А в воздухе кружилась карусель воздушного сражения. Впечатление жуткое. Я вот всю жизнь боялся попасть на иностранные танки: «Черчилль», «Валлентайн», «Шерман», М-ЗС, а лётчики, я знаю, боялись воевать на «Харрикейне». Он уступал «Мессершмидту-109» во многом: в маневренности, скорости, вооружении. Сердце разрывалось от картины гибели наших ребят, когда они группами по 10—15 «Харрикейнов» шли в бой, а два-три «мессера», начав клевать неповоротливых иностранцев, быстро их добивали. И наши сыпались с неба, как горох, ничего не совершив. Появляется ещё группа таких же наших истребителей – через две-три минуты и им конец. Своих новых Ла-5, «яков» мы тут не видели.

 До 10 июля была передышка. Подремонтировались, отдохнули. Подтягивались наши войска. Мы влились в 5-ю гвардейскую танковую армию Ротмистрова, которая получила приказ взять Прохоровку. Спешным порядком, маршем пошли в том направлении и с марша, «без ничего», усталые, голодные, не спавшие много часов экипажи, пройдя до сотни километров, 11 июля начали Прохоровское сражение. Кульминация танкового сражения была 12 июля, а мы начали 11-го.

 Нашей задачей было прорваться вперёд и отсечь их тылы, а у немцев задача похожая: протаранить наши боевые порядки и тоже прорваться вперёд. И получилось так, что в пыльной темени было не понять, где кто, где наши, где немцы. Только где-нибудь появится на миг просвет, смотришь – наша тридцатьчетвёрка вперёд летит, чуть наш КВ-1C не задевает бортом. А повернёшь чуть перископ – глядь, на тебя «тигр» пушку наставляет. Не знаешь, куда бить, темно от пыли, и чтобы не наткнуться на подбитые немецкие танки, да и на свои тоже, движемся вперёд медленно. И до того устали, что силы исчезли, рычаги невозможно двигать. Всё, надо передохнуть.

 Как это случилось, и сам не пойму. Остановил я танк и сразу уснул. Экипаж, конечно, тоже мгновенно уснул. Спим. Разбудила меня тишина. Стал вертеть перископ, пыль осела, появилась видимость.

 Смотрю, впереди в метрах 100—150 стоит «тигр». Спит. Справа – ещё один, тоже спит. Повернул перископ – везде танки, свои и немецкие, и не разобрать, какие из них живые, а какие мёртвые. Толкнул командира, смотри, мол, два «тигра» стоят, живые. Тот приказал башню разворачивать вручную, чтобы ни звука, и бить по задам. По команде выстрелили, оба тигра сразу загорелись, и вокруг сразу такое началось! Всё зашевелилось, завизжало, загудело, заскрежетало, и снова поднялась пыль, и снова всё покрыла темень. Но мы успели проскочить километра два, взяли Прохоровку, разбили немецкие тылы, покрошили там всё. Видя это, танкисты из немецких машин побросали их и стали убегать.

 К часам трём пополудни 12 июля стрельба стала стихать и вскоре закончилась. Стали подсчитывать потери. В нашем полку осталось только три танка, да и те избиты, с повреждениями. Нашему экипажу повезло – все живы.

 Из 10—15 полков тяжёлых танков КВ-1C собрали только один полк. 18 июля весь колёсный парк погрузили на эшелон, и мы поехали в Костырёво, под Москву, на новое формирование.

 Потом бросили нас под Невель и Великие Луки. Там мы немцев так зажали, что им пришлось отдать Ржев. Затем – Ленинградский фронт, Карельский перешеек, освобождение Выборга, разгром Финляндии. Потом станция Тапа в Эстонии, Латвия, освобождение Риги. Бои под Кёнигсбергом, марши с боем вдоль Балтийского побережья на Берлин. Не доходя немного до Берлина, нашу танковую группу повернули на Чехословакию, на Прагу. Это было где-то 28 апреля 1945 года. Марш был трудным, через горы, но Прагу, считай, взяли без выстрела.

 9 мая – Победа, а мы всё немцев гоним. Пальба от радости из всех видов оружия. 12 мая приказ: разгромить большую группу немцев, прорывающихся на бронетехнике к американцам через ущелье. Рассредоточились по краям ущелья уже 18 мая. На рассвете приняли бой с эсэсовцами и офицерами, удиравшими на танках, бронетранспортёрах. Мы потеряли 8 танков, но тут налетели наши ИЛ-2, и никто к американцам не попал. Сдавались в плен организованно, под командованием своих старших».

 ***

 Война окончилась не 9 мая, а 18-го. Иван Камшилин окончил её майором технической службы. В 1965 году он демобилизовался, попросился в Калинин, поскольку сам родом из Селижарова. Получил на свою семью жильё, сейчас у него трое сыновей, восемь внуков, правнучка. До выхода на пенсию работал старшим мастером в автопредприятии междугородных перевозок. Супруга Лидия Фёдоровна воевала на Ленинградском фронте телефонисткой связи. Вот кто остановил фашизм – простые наши люди.

Давно это было. А как будто вчера

 Живёт в Твери коренной её житель Лев Николаевич Никольский, 14-летним подростком вместе с семьей проживший время оккупации с октября по декабрь 1941 года в Калинине. Вот часть его воспоминаний об этих драматических днях.

  К осени фронт приближался к городу хоть и медленно, но неумолимо. Ни шатко ни валко продолжалась эвакуация предприятий, ей подлежала и ткацкая «Ворошиловка» (ныне в составе хлопчатобумажного комбината). Моя матушка металась в растерянности, но всё же остановилась на решении уходить вместе с сестрой Шурой, то есть с «Ворошиловкой». И вот в ясный и тёплый октябрьский день, в воскресенье 12 октября 1941 года, мы с матушкой отправились на Переволоку (ныне – в районе Пролетарки) к тёте Шуре, чтобы обсудить детали эвакуации. Мы с Валерием решили не мешать взрослым разговорам, поболтались на берегу Волги, побывали во всех местных щелях и прочих дерево-земляных укрытиях. Скоро это нам надоело, и кому-то из нас пришла дерзкая мысль: смотаться в город в кино. Решено – сделано. Мы добрались до «Эрмитажа» (на месте магазина «Техническая книга» на Тверском проспекте) и купили билеты на сеанс в 15 или 16 часов. Зрителей в зале было не очень много. Не успел завершиться показ какого-то учебного фильма на военную тематику, как включили свет и всем было предложено быстро освободить помещение и укрыться кому как удастся, ибо в городе объявлена воздушная тревога. Когда мы оказались на улице, послышалась стрельба – строчили зенитные пулемёты (счетверённые «максимы»), установленные на крышах некоторых зданий, на ротондах «Звезды» и на четырёх деревянных вышках, построенных возле волжского моста. Мы с Валерием побежали под берег Волги в торец Кооперативного переулка (ныне Тверской проспект), где теперь новый мост. К суетливому треску пулеметов присоединились выстрелы пушек, а потом послышались и разрывы бомб. В разрыве облаков на фоне голубого неба промелькнул зловещий силуэт «Хейнкеля-111». Ниже облаков мы самолётов не видели, потому и непонятно, для чего была нужна эта бесполезная пулеметная трескотня.

 Нужно было немедленно добираться домой в Заволжье: мы ведь ушли, не сказав матерям, куда. Когда мы вышли к «Звезде», я взглянул вдоль Свободного переулка и увидел вдали на небе несколько небольших одномоторных самолётов. Они мчались прямо на нас. «Ура, – закричал я, – вот и наши истребители!» Но едва я успел так бурно выразить свою радость, как эти маленькие самолётики вдруг опустили свои носы и, пикируя, обрушили вниз множество чёрных предметов – малокалиберных бомб. Вновь затрещали пулемёты, загрохотали взрывы, и мы укрылись в горсаду. Когда я пришел домой, было уже совсем темно. Только за Тверцой пылало огромное розовое зарево. Электричества не было, трамваи не ходили, радио молчало. Город был парализован. Взрывы и стрельба продолжали изредка нарушать страшное затишье. Я не знал, что с матерью и где она, да и отец тоже. Утром 13-го пришёл отец. Он был крайне возбуждён и сказал, что руководство и начальство сбежало из города, фабрика горит, а по улицам тянутся вереницы горожан – жители покидают обречённый, смертельно раненый город.

 Несколько позже появился на пороге нашего дома Иван Иванович Михеев, матушкин «дяденька» по отцу. Он был предельно рассеян и расстроен, а во время завтрака даже плакал. Завтракали при свете керосиновой лампы. Иван Михеев, будучи членом партии, да ещё с дореволюционным стажем, сказал, что у него есть только один выход: пробираться куда-нибудь на восток. Иван Иванович, тепло попрощавшись и ещё раз всплакнув, ушёл в неизвестность. Лишь потом стало известно, что от немцев из Калинина он ушел, но «попал в лапы» к своим в Рыбинске и в 1942 году умер в тюрьме в Ярославле.

 После завтрака я решил посмотреть, что делается в городе, хотя огромный столб густого чёрного дыма в Затьмачье был виден и из нашего двора, ибо дым этот исчезал где-то за облаками. Наша Верховская (ныне ул. Горького) была совершенно безлюдна, будто вымерла.

 Была безлюдна и набережная. С берега Волги посмотрел, как горела швейная фабрика. Вернее, она не горела, ибо не видно было пламени, но как-то мощно тлела, источая чёрный дым сразу со всей своей территории.

 На следующее утро, 14-го, когда было уже совсем светло, я выбрался из мрака убежища на свет Божий и увидел на улице Некрасова, совсем рядом, но по ту сторону реденького забора, мужчину и женщину. Мужчина нёс что-то на плече в мешке, а женщина в руках несла несколько крупных рыбин. Присмотревшись, я понял, что у неё в руках была презренная в те годы треска. Я не придал этому никакого значения и привычным путём по переулку Никитина пошёл к Волге – посмотреть, что делается в ближайшей округе. В переулке близ набережной я заметил несколько оживлённых человек, а подойдя поближе, увидел позорное зрелище: двери продсклада красноармейской столовой были взломаны, и внутри помещения суетились, словно обезумевшие, люди. Одни распихивали по карманам соль, другие высыпали из мешков прямо на пол излишки муки и крупы, убедившись, что не в состоянии утащить целый мешок, иные что-то разливали и переливали. Дикое безумие увлекло и меня. Где-то в тёмном углу мне подвернулись под руки небольшое ведро и солдатский котелок. Кто-то помог мне прямо из бочки налить полведра подсолнечного масла, а в котелок я сам нагрёб прямо с пола пшённой крупы и притащил всё домой. Но что-то помешало мне сразу известить об этом родителей... У нас в доме была хрюшка.

 Отец, ничего не подозревая, из первого попавшегося ведра вылил в её корм не воду, а масло. Так чужое не пошло впрок ни нам, ни хрюшке, которая это есть отказалась.

 Стрельба в городе усиливалась, то приближаясь к нам, то удалялась. Утром 15-го, когда я вышел из укрытия, было вокруг всё бело – ночью выпал снег, но с тёмного, затянутого сплошными низкими облаками неба моросил мерзкий дождичек. Стрельбы не было, но холодный и сырой воздух был наполнен каким-то отвратительным металлическим лязгом. Я отправился на разведку. Дойдя по переулку до Верховской, увидел, как через нашу улицу проходили незнакомые по цвету и очертанию танки, двигавшиеся по бывшему Тюремному переулку в сторону Волги, к вагонзаводу. В колонне были не только танки и броневики, но и мотоциклисты с пулемётами на колясках, и пехота на автомобилях. Никто не двигался пешим ходом. Все были в касках и грязно-зелёных плащах из непромокаемого материала, немного напоминавшего плотную клеёнку.

 Вдруг одна машина свернула на обочину и остановилась. Из кабины вышел немец в плаще и каске, с пистолетом в кобуре левее пряжки поясного ремня и направился к нам (рядом со мной был хромой Гришка).

– Где спрятались русские солдаты? – спросил он довольно сносно по-русски.

– Мы не видели никаких солдат, – ответил Гришка. Немец направился к машине.

 Когда немецкая колонна удалилась, я вышел на пустынную грязную набережную и пошел по направлению к заставе. По пути увидел два трупа убитых красноармейцев и несколько наших винтовок без затворов и без штыков, с погнутыми чуть ли не под прямым углом стволами. Цевья прикладов и ствольные накладки в месте изгиба стволов были сломаны и расщеплены. В овраге возле заставы увидел пятерых мёртвых красноармейцев.

 Значит, были местные уличные бои. Стало ясно, откуда вчера доносилась близкая стрельба.

 Утро 16 октября выдалось ясным, но морозным. Было понятно, что город заняли немцы, но на улицах их не было видно, однако когда потеплело, они появились, разгуливая в одних своих кителёчках, без шинелей. Потешными были у них сапоги – с голенищами вороночкой. Видел немца, у коего из-за голенища сапога торчала... нет, не солдатская ложка, а рукоятка парабеллума. Большинство немцев ездили на велосипедах с непривычными для нас красными шинами. Велосипеды, словно вьючные верблюды, были плотно увешаны сумками с кармашками, клапанами, ремешками и застёжками, а порою и просто воинскими ранцами. Маленькие немецкие бипланчики, фронтовые пикировщики «Хеншель-123», летали на задания сквозь дым от горящей швейной фабрики. Сбросив свои бомбы где-то в районе деревни Киселево или даже ближе, на обратном пути к аэродрому они откровенно резвились и развлекались; набирали высоту и пикировали в мощный, огромный до самых небес, слегка наклонённый ветром столб черного дыма. Выйдя из пике, опять взмывали ввысь и лишь после двух-трёх заходов удалялись на аэродром, чтобы с новым боекомплектом повторить всё сначала.

 Легко и весело им было тогда, в первые дни, когда победа казалась близкой. А наши, кажется, не могли смириться с потерей Калинина. Попытки выбить немцев начались с первых дней оккупации. Артобстрелы города стали дополняться налетами нашей авиации. Видимо, лёгкой фронтовой авиации у наших в районе Калинина не было, да и вообще в первые дни дела с ней были плачевные. В налётах, как правило, с северной стороны и днём принимали участие громоздкие разнотипные самолёты, казалось, даже не связанные единой задачей. Обычно это были группы по 5—6 самолётов, но действовали они, казалось, независимо. И потери их были велики. Были и «бегства с поля боя», а однажды мы наблюдали, как 2 или 3 немецких истребителя «увели за собой» в сторону Мигалова наш двухкилевой бомбардировщик.

 Меня поразила немецкая организация противовоздушной обороны. Если колонна остановилась, то первое, что делали немцы, – немедленно устанавливали на треногах зенитные пулеметы, расчехляли и готовили к бою «чух-пахи» – так я называл немецкие автоматические малокалиберные зенитные пушки. Лишь после этого приступали к другим делам. Но больше всего поражала согласованность средств при отражении наших налётов. Едва появившаяся в воздухе группа наших самолётов достигала какого-то рубежа, притаившийся город вдруг, словно по единой команде, будто взрывался, извергая навстречу беззащитным самолётам огненные снопы трасс смертоносных пуль и снарядов. Глядишь – один уже задымил, другой вспыхнул, как вата, смоченная бензином, а иные, не желая испытывать судьбу, беспорядочно сбросив бомбы, закладывали крутые виражи и ложились, если успевали, на обратный курс... Мало кто помнит, что один наш подбитый бомбардировщик упал на краю Хлебной (ныне Тверской) площади, близ того места, где теперь цирк. Он упал, но не взорвался.

 В эти дни все жители нашей улицы пережидали бомбёжки и обстрелы в убежищах. Однажды после ночлега в своём убежище мы решили, когда рассветёт, пойти домой. В доме и в рядом стоявшей избушке ночевали немцы, в огороде – их лошади, а весь двор заняла их огромная армейская повозка. Из распахнутых настежь дверей дома и сеней валил густой дым. Только мы с отцом появились на дворе, как нас прихватили и повели в дом. Едва переступили порог – и чуть не провалились в подпол: люк был открыт, и через него немцы вёдрами растаскивали нашу картошку. Печь топилась по-чёрному, но это никого из них не беспокоило и не удивляло. Немцы не первый месяц были на нашей земле и, казалось бы, давно должны были усвоить, что печи в России делают с задвижками и вьюшками.

 Уходя из нашего дома, они прихватили всё, что показалось им ценным: тёплые сапоги, валенки, тулуп-армяк, не погнушались и грязным одеялом. А оставили свои «произведения» – видимо, ночью им было боязно выходить в туалет.

 Через несколько часов немцы заставили всех жителей Заволжья покинуть дома. Так мы стали беженцами в своём городе. Для ознакомления с новой обстановкой за фабрикой «Вагжановкой» я решил пройтись по ближним улицам. На одной из них я увидел конвоируемую группу человек в 30—40 пленных красноармейцев. Выросший в условиях большевистско-ворошиловских заклинаний, я не мог себе представить красноармейцев в плену. Но действительность оказалась иной. Это были изрядно потрёпанные и предельно измученные люди. Они едва передвигались, и немцы не торопили их. Один из пленных остановился и спросил меня, что это за город? Я удивился и выпалил, что, мол, Калинин.

 Со стороны Заволжья часто доносилась стрельба. Тогда мы и поняли, что немцы не хотели, чтобы вблизи передовой болтались жители, а передовая проходила почти по улице Шмидта.

 Однажды в тихое и солнечное морозное утро я вышел к колодцу за водой. В переулке увидел четверых людей, задравших головы к небу, где высоко летел самолёт. Но почему-то они смотрели не в ту сторону. «Вот чудаки, – подумал я, – неужели они не слышат, с какой стороны доносится звук, и ищут его в другой стороне?» Лишь подойдя ближе, я понял, что они не могли слышать и видеть: они были повешены на перекладине между уличным столбом и подпоркой к нему. Это были четверо мужчин средних лет, надписи на фанерках гласили: «Такая участь ждёт всех грабителей, поджигателей, саботажников и партизан». Рядом судачили местные жители.

 Военная обстановка возле города стабилизировалась. Немцы занимали правый берег Волги, на левом были наши. Только в черте города немцы были также на левом берегу в Заволжье и немного в ближнем Затверечье. Наши не оставляли попыток захватить город с севера. Однажды им удалось овладеть даже железнодорожным мостом через Волгу, но они были отброшены. Пытались и немцы продвигаться на север, добрались даже до Медного, но тоже потерпели крах. Потому по пальцам рук можно было пересчитать те дни и ночи, когда в городе или за ним не было пожаров. А в основном – стрельба, взрывы и пожары. Радикально изменилась воздушная обстановка – наша авиация делала всё, что хотела, однако не смогла разбомбить в городе ни одного моста. Зато здорово досталось Путевому дворцу.