355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Богомил Райнов » Реквием. Умирать — в крайнем случае » Текст книги (страница 12)
Реквием. Умирать — в крайнем случае
  • Текст добавлен: 7 мая 2017, 22:30

Текст книги "Реквием. Умирать — в крайнем случае"


Автор книги: Богомил Райнов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)

Эти славные парни начинают искать меня, они проходят мимо темного подъезда, в котором я прячусь, и мне ясно слышны их голоса:

– И чего это его вдруг угораздило… – говорит один.

– Запой, что же еще, – отзывается второй помощник. – Запойные всегда так…

Словом, какое-то время они кружат по кварталу, а потом, видимо, все же решают, что – со мной или без меня – на судно надо явиться вовремя, а там пускай комендант решает, поднимать якорь или искать меня всей командой. Я заранее знаю, что решит комендант, потому что это единственный человек на борту судна, который отчасти в курсе моих планов.


Взглядом, угасшим не столько от спиртного, сколько от бессонной ночи, я тупо смотрю на юную леди, высоко поднявшую подол юбки, чтобы показать мне длинные ноги в сетчатых чулках. Леди нарисована яркими красками на афише с пояснительной надписью: «Реммон ревю – бар».

В этот утренний час в небольшом кафе тихо и пусто, не воет проигрыватель-автомат, не толпятся у стойки мужчины с кружками гиннес – черного пива с привкусом жженого сахара, излюбленного пойла рядового англичанина.

Заведение находится на углу той самой улицы, которая так упорно привлекает мое внимание, и вчера мы уже заходили сюда, правда, ненадолго, опрокинули по паре стаканчиков и пошли дальше.

Час завтрака прошел. Два официанта деловито расчищают медную стойку, шеф заведения сидит за кассой и просматривает счета. За столиком у витрины три человека делят свое внимание между кружками гиннес и утренним номером «Дейли миррор». А в темном углу за стаканом виски сижу я, и настроение у меня подавленное, как у любого пьяницы на депрессивном этапе запоя.

Пока я тупо смотрю на ярко размалеванную леди с афиши, ко мне подходит леди живая. Тоже сильно размалеванная.

– Кажется, мой большой мальчик скучает? – осведомляется она. Судя по голосу, горло у нее нуждается в хорошей смазке по утрам.

Я апатично мотаю головой.

– Не-е-ет… развлекается…

– Развлекаетесь виски?

– И содой, – поспешно добавляю я, чтобы придать своему занятию оттенок порядочности.

– Оригинальная идея, – отзывается моя собеседница. – Хотя вы что-то рано начали.

С этими словами она непринужденно усаживается за столик и тем же сиплым голосом зовет официанта:

– Дейви, одно шотландское, мой мальчик!

После чего заявляет:

– За ваш счет, если не возражаете.

– Не будем мелочны, – бросаю я с оттенком великодушия.

Этот оттенок явно ускользнул от внимания моей дамы; меньше чем за час она опрокидывает еще три порции шотландского, а паузы заполняет вопросами, ведущими к взаимному знакомству.

– Кажется, я вас где-то видела, – говорит она, одаряя меня располагающей улыбкой большого накрашенного рта.

– Может быть, – уныло бубню я в стакан.

– Да, да, я вас видела вчера в «Золотом льве»… сейчас вспомнила. Кажется, вы были с какими-то моряками и страшно шумели.

– Может быть, – повторяю я и делаю глоток. – Зачем пить, если не шуметь.

– А сам вы моряк или что-то в этом роде?

– Да, в этом роде.

– А какой национальности?

– Болгарин.

– Болгарин?.. Ах да, это на Балканах, – говорит моя дама, довольная тем, что может блеснуть познаниями в географии. Еще раз напомнив Дейви, что ее стакан пуст, она продолжает допрос: – А где же ваш корабль?

– В море.

– Серьезно? А я думала, в Гайд-парке!

– Хочу сказать: в открытом море.

– А почему же вы на берегу?

– Меня бросили… оставили одного… в непробудном мраке опьянения… Приятели, называется…

– Бедняжка! – сочувственно говорит она, принимая из рук Дейви очередную порцию шотландского. Потом спохватывается: – Что же вы будете делать?

– Буду ждать, чего же еще.

– Чего ждать?

– Корабля, конечно. Не утонет же он. Недели через три-четыре придет в Лондон, никуда не денется.

– Ну, три-четыре недели не страшно. Раз у вас есть деньги…

– Денег мне хватит ненадолго, – заявляю я, рискуя разочаровать собеседницу. – Придется искать работу…

Моя соседка по столику, видимо, готова пойти на тот же риск, потому что тут же заявляет:

– Работу, здесь? Ищите может, и найдете. Но куда вероятнее, что вы умрете с голоду.

– Так уж и умру! Если ничего не выйдет, обращусь в посольство. У нас здесь есть посольство.

– Это уже кое-что, – кивает дама и протягивает руку к моим сигаретам.

Я щелкаю зажигалкой и тоже закуриваю. Мы молчим, одинаково довольные: она – тем, что собрала нужную информацию, а я – тем, что с анкетой покончено. Однако у нее есть еще вопросы.

– Но вам все-таки хватит денег дня на два-три?

– О да, конечно.

– И на две-три порции шотландского?

– Конечно. Не стесняйтесь.

Она и не думает стесняться. Она потягивает виски до обеденного часа, когда кафе наполняется народом, и потом, когда зал пустеет и мы остаемся одни. Подведя черту под анкетой, она переходит к темам общего характера, говорит, что жизнь, в сущности, не так уж плоха, после чего заявляет, что жизнь все-таки сплошная бессмыслица. Такие темы требуют серьезных размышлений и в известной мере – философского склада ума, что не мешает ей каждые пятнадцать минут произносить: «Дейви, мой мальчик, ты же видишь, что мой стакан пуст»; время от времени она проявляет заботу и о моем стакане, но мне за ней не угнаться, на второй день запоя это не удивительно.

Как и следовало ожидать, от общей темы «что есть жизнь» дама в конце концов переходит к частной, но не менее важной теме «что есть любовь», ибо что же еще остается человеку в этом гнусном мире, кроме любви. По этому поводу она – не без оттенка девичьего стыда – признается, что я ей, в сущности, не антипатичен, даже наоборот, но это еще ничего не значит и я не должен воображать себе невесть что, у нее есть друг, между ними все очень серьезно, и если я удостоился счастья познакомиться с ней и мы сидим за одним столиком, то только потому, что этот самый друг как раз уехал из Лондона не знаю куда по не знаю какому делу.

Время подходит к пяти, я совсем не так пьян, как кажется, и хорошо вижу, что особа, за столиком которой я оказался (она уже утверждает, что это я к ней подсел, а не наоборот), женщина, каких можно встретить в любом вертепе средней категории, то есть женщина спорной красоты и сомнительной молодости, упакованная с дешевым шиком и размалеванная с претензией на невинность, – очевидно, в силу предположения, что дикие обитатели Балкан ценят таковую особенно высоко.

Время подходит к пяти, но моя собеседница по-прежнему буксует на том же мотиве: у нее есть близкий человек, между ними все очень серьезно, вообще-то он ей почти муж, но на мое счастье, этого человека сейчас нет в Лондоне, а я непонятно почему приглянулся ей с первого взгляда, несмотря на то, что отвратительно пьян; но хотя я ей и нравлюсь, это еще не дает мне права воображать бог знает что, и только потому, что она согласилась принять меня за свой столик и пропустить рюмочку в моей компании, думать, будто она из каких-нибудь таких, это совершенная неправда; тайна нашей скорой и неожиданной близости – только и единственно в том, что я ей понравился непонятно чем, хотя, между нами говоря, ничего особенного собой не представляю, тем более в пьяном виде. Словом, эта дама изо всех сил старается убедить меня, что она не проститутка, и я великодушно делаю вид, что верю ей, хотя, если она не проститутка, я в таком случае епископ кентерберийский, а то и папа римский.

– Пора сниматься с якоря, – нерешительно предлагаю я, когда стрелка часов замирает на пяти.

– Почему? – невинно спрашивает дама.

– Я хочу спать.

Это безобидное заявление она воспринимает как грубый намек на плотские утехи и снова принимается уверять меня, что у нее есть парень, в известном смысле даже муж, потом неохотно признается, что я ей все же чем-то симпатичен и только по этой причине она, пожалуй, согласилась бы позволить себе некоторую интимность – кто в наше время себе этого не позволяет, – но только безо всяких излишеств и извращений и, конечно, при условии, что я буду вести себя прилично, как подобает порядочному человеку, а это означает, что я мог бы дать ей небольшую сумму – конечно, взаймы («Только не воображайте, что речь идет о таксе или о чем-нибудь таком»); просто ей нужны деньги, потому что ее друг внезапно уехал в Ливерпуль по совершенно неотложному делу.

И только после этих окончательных разъяснений с ее стороны и оплаты счета с моей стороны («Вы и без того достали бумажник, мой мальчик, и будет лучше, если вы теперь же дадите мне мои двадцать фунтов»), мы наконец покидаем кафе и выходим на воздух.

Ее зовут Кейт, если верить официанту, который именно так обращался к ней с не весьма почтительной фамильярностью. Ее зовут Кейт, и живет она совсем рядом, точнее – в небольшой гостинице на другом конце улицы. По крайней мере, приводит она меня именно туда, и мы, транзитом миновав окошко администратора, поднимаемся на второй этаж и вступаем в комнату с плотно задернутыми шторами и запахом дешевого одеколона в спертом воздухе. Кейт поворачивает выключатель.

Кровать! Наконец-то! Нетвердым шагом я подхожу к объекту моих мечтаний и блаженно вытягиваюсь на покрывале из искусственного шелка.

– Вы могли бы по крайней мере разуться, мой мальчик, – замечает дама с поистине удивительной дотошностью, если принять во внимание, сколько она выпила.

– Не будьте мелочны! – заявляю я.

Подступающая дремота обволакивает меня туманом, мешая наблюдать в подробностях начавшийся стриптиз. Это, пожалуй, и к лучшему; увядшая плоть, открывшаяся под черным кружевным бельем, не особенно привлекательна.

– Надеюсь, у вас нет каких-нибудь болезней… – доносится откуда-то издалека голос, нуждающийся в хорошей смазке.

– Кейт… я хочу спать… – пытаюсь переменить тему я.

– Я так и знала, что вы с извращениями, – с укором говорит Кейт. – Пока я раздевалась, глазели, а теперь – «хочу спать»…

Да, я хочу спать. Но уснуть мне не удается. При ее последних словах в дверь, почему-то не запертую на ключ, врывается пара дюжих молодчиков.

– А, стерва, – кричит один. – Погляди, Том! Погляди-ка, что вытворяет эта дрянь! Смотри, Том, и хорошенько запоминай!

Хорошо, что дремота не успела одолеть меня. Я вскакиваю, но тут же снова падаю на кровать, наткнувшись на кулак разъяренного незнакомца.

– Не трогай его, Питер, – несмело протестует Кейт. – Между нами нет ничего такого, чтобы…

Слова моей полуголой защитницы, застывшей посреди комнаты, звучат неубедительно, да никто и не слушает ее. Питер нагибается к кровати, и мне удается лягнуть его прямо в лицо. Он машинально хватается за разбитые губы, а я в это время бью другой ногой его в живот. Легкое замешательство в лагере противника позволяет мне вскочить с негостеприимной кровати.

Вскакиваю. И налетаю на кулак Тома. Массивный кулак, который отбрасывает меня к стене, где стоит стул. В следующую минуту стул ломается о голову Тома – увы, столь же твердую, как и его кулак. Том шатается, но не падает. Падаю я, от соприкосновения моего темени с неким твердым предметом – Питер снова вступил в строй.

Воздержусь от дальнейших подробностей, чтобы не разжигать низкие страсти. Я несколько раз пытаюсь подняться с пола, но безуспешно: куда ни повернуть, меня ждет пинок. Кажется, последний из них был самым сильным и, наверное, угодил мне прямо в голову. Наверное. Точно сказать не могу, потому что теряю сознание.

Понятия не имею, сколько времени прошло и что было со мной перед тем, как я пришел в себя. Мысль первая: если эта дикая боль – жизнь, то жить не стоит. Боль неравномерно распределяется по всему телу, но львиная доля ее приходится на голову.

Мысль вторая: в комнате что-то очень холодно и здорово дует. Проходит немало времени, прежде чем я открываю глаза и вижу, что лежу на тротуаре, на неосвещенном участке улицы. Строго говоря, открываю я не глаза, а глаз – на большее я в эту минуту не способен.

Мысль третья, самая неприятная (неприятности покрупнее жизнь всегда преподносит в конце, на десерт): когда я, подавляя страшную боль и с трудом стискивая зубы окровавленного рта, привожу в движение руки и проверяю содержимое карманов, оказывается, что они пусты. Пусты совершенно.

Я снова опускаюсь на холодный тротуар, потому что нехитрые движения рук исчерпали все мои силы, потому что в голове у меня карусель, потому что последнее открытие обрушилось на меня как удар в солнечное сплетение. С десяти шагов расстояния и с трех метров высоты на тротуар безучастно льется свет уличного фонаря. Я лежу и смотрю на него сквозь полуоткрытые веки. Лучи флюоресцентного света кажутся мне огромными щупальцами отвратительного паука. Они неумолимо тянутся ко мне, чтобы обхватить и раздавить мое тело.

Так – избитый до потери сознания, обобранный и лишенный каких бы то ни было документов – я начинаю новую жизнь на новом месте.

2

– Беднягу просто превратили в бифштекс, – будто сквозь сон слышу я высоко над собой страшно хриплый голос; можно подумать, что это Кейт, но голос мужской.

– Ему теперь одна дорога – в морг, – говорит кто-то другой.

– Надо бы убрать его отсюда, Ал, – заявляет первый. – Грешно оставлять человека на улице.

– Пускай лежит, – отзывается второй. – Ему место в морге.

– Нет, все-таки его надо забрать, – решает после паузы первый. – Отнесите его вниз и постарайтесь залатать.

– Как скажете, мистер Дрейк, – соглашается второй.

Не знаю, что такое это «вниз», но чувствую, как сильные руки без особого усилия берут меня в охапку, точно вязанку дров, и куда-то несут. Только дрова бесчувственны, а я от тряски снова теряю сознание в грубом объятии незнакомца.

Дальнейшие мои ощущения представляют собой некое чередование мрака и света, причем минуты мрака куда желаннее: они несут забвение, в то время как минуты света полны жгучей боли. Боль эта, по-видимому, целебная, я чувствую, как кто-то промывает мне раны и накладывает повязки, но все равно это боль.

Когда я окончательно прихожу в себя, уже стоит день. Не знаю, какой именно, но день, потому что сквозь окошечко под потолком в комнату падает широкий сноп света, совсем как свет проекционного аппарата в темном кинозале. Правда, помещение мало похоже на кинозал, если не считать полумрака. Скорее его можно принять за кладовку. Почти всю ее занимает пружинный матрац, на котором я лежу, и двое людей, склонившихся надо мной.

Эта пара не похожа на братьев милосердия. Более того, вид у них, особенно если смотреть снизу с матраца, прямо-таки угрожающий. Они разного роста, но одинаково плечисты, у них одинаково низкие лбы и мощные челюсти, а две пары маленьких темных глаз смотрят на меня с одинаковым холодным любопытством.

– Кажется, выплыл из ваксы, – констатирует тот, что повыше.

– Значит, хватит ему валяться, – отзывается тот, что пониже. – Не то слишком разжиреет.

– Пускай жиреет, Боб, – великодушно заявляет высокий. – Как бы ни разжирел, все равно ненадолго.

– Нет, при таком режиме он и вовсе обленится, – возражает приземистый.

Они еще немного спорят, поднимать меня с постели или дать разжиреть, но голоса их слабеют, и я опять погружаюсь в темноту и забвение, или, как здесь выражаются, в ваксу.

Когда я вновь прихожу в себя, на улице опять стоит день, хоть непонятно, какой – тот самый или следующий. Наверное, все-таки следующий, потому что я уже могу открыть оба глаза, и боль утихла. Я один, и это тоже приятно. На полу рядом с матрацем стоит бутылка молока, оно помогает мне утолить и голод, и жажду, после чего я машинальным жестом курильщика лезу в карман пиджака, брошенного в изголовье, и только тут вспоминаю, что у меня нет не только сигарет, но и паспорта.

«У нас здесь есть посольство», – не без гордости заявлял я недавно одной особе. Совершенно верно, посольство есть. Но я для него не существую. Я должен действовать сам – как могу, насколько могу и пока могу. На случай провала или смертельной опасности у меня есть лазейка, одна-единственная. Если, конечно, я смогу вовремя до нее добраться.

А если и доберусь, так что? Вернусь домой и скажу: я отступил. Меня как следует вздули, и я спасовал. У меня стащили паспорт, и я спасовал.

Дверь кладовки, которая служит мне больничной палатой, пронзительно скрипит. На пороге появляется рослый Ал.

– А, вы изволили открыть глазки? В таком случае благоволите подняться, сэр. Если вы поклонник чистоты, можете ополоснуться, умывальник в коридоре. И поживее, вас ждет шеф.

Я пробую встать и, к своему удивлению, действительно выпрямляюсь, хотя и не без труда. Это уже успех. Темный коридор слабо освещен мутной лампочкой, а над умывальником висит треснутое зеркало, и в этом неуместном предмете роскоши видна моя физиономия. Самое главное, что я могу себя узнать, и это еще один успех, тем более что паспорта у меня нет и сравнить изображение в зеркале не с чем. Я узнаю себя в основном по носу: каким-то чудом он почти не пострадал, хотя нос – наиболее уязвимое место; остальная часть картины состоит из ссадин, синяков и опухолей. Тяжелых повреждений не наблюдается.

Вероятно, то же можно сказать и о других частях тела, несмотря на ощутимые боли. Раз руки слушаются и ноги держат, значит, еще поживем. Ободренный этой мыслью, я ополаскиваю лицо, вытираюсь тряпкой, висящей на гвозде рядом с умывальником, и в сопровождении рослого детины поднимаюсь по бетонной лестнице.

– Продолжайте в том же духе, – приказывает Ал, когда я нерешительно останавливаюсь на площадке первого этажа.

Я поднимаюсь на второй этаж.

– Стойте здесь! Ждите!

В узкой прихожей, освещенной старинной бронзовой люстрой, всего две двери. Ал приоткрывает одну из них, просовывает голову внутрь и что-то говорит. Потом распахивает дверь пошире и бросает мне:

– Входите!

Я вступаю в обширное помещение, уют которого не вяжется с убожеством лестницы и прихожей. Тяжелая викторианская мебель, диван и кресла, обитые плюшем табачного цвета, шелковые обои им в тон, огромный персидский ковер и прочее в этом роде. Однако меня интересуют не детали обстановки, а хозяин кабинета, который стоит возле мраморного камина, где пламенеют куски искусственного угля, – скучная пластмассовая имитация, подсвеченная изнутри обыкновенной лампочкой.

Камин служит прекрасным дополнением к стоящему возле господину, или, если угодно, тот сам служит счастливым дополнением к камину. Его голова пылает жаром: рыжие со ржавчиной кудри, в которых белые нити, рыжие со ржавчиной лохматые бакенбарды и красное лицо, в середине которого кто-то приклеил небольшой, но уж вовсе алый уголек носа. На фоне этого знойного пейзажа резко выделяются холодной голубизной небольшие живые глазки, которые испытующе ощупывают меня.

– Значит, вы все-таки воскресли! – заявляет этот человек, покончив с осмотром.

Тон у него добродушный – настолько, насколько может быть добродушен львиный рык.

– Кажется, это вас я должен благодарить.

– Пожалуй. Хотя я не жажду благодарности. Надо сказать, из вас сделали хорошую отбивную.

Очевидно, хозяин кабинета поддерживает свой накал довольно банальным горючим: он берет с письменного стола высокий хрустальный стакан, в который налито на два пальца золотистой жидкости, отпивает глоток и только после этого спрашивает:

– А что, собственно, с вами случилось?

Я пожимаю плечами.

– Ничего особенного. Насколько я разбираюсь в проститутках, меня заманили в простейшую ловушку. Приманка для дураков, и этим дураком оказался я. Меня избили, обобрали и вышвырнули на улицу.

– Это неприятно, – кивает мой хозяин. Он достает из кармашка жилета длинную сигару и начинает аккуратно разворачивать целлофановую обертку.

– Ничего страшного, – пренебрежительно буркаю я. – Единственное, о чем я жалею, – это паспорт.

Рыжий отрывает взгляд от сигары.

– У вас взяли и паспорт?

Я киваю.

– Кому он мог понадобиться?

– Понятия не имею. Короткими пухлыми пальцами он лезет в кармашек жилета, достает миниатюрные ножницы и заботливо обрезает кончик сигары. Потом убирает ножницы, берет со стола тяжелую серебряную зажигалку и сосредоточенно раскуривает сигару. После чего направляет мне в лицо густую струю дыма вместе с вопросом:

– А что написано у вас в паспорте?

– Имя – Петр Колев, национальность – болгарин, род занятий – заведующий хозяйственной частью судна и прочее. Номер я, кажется, забыл.

– Номер не так важен. – Рыжий небрежно поводит в воздухе дымящейся сигарой. – Ведь вы не номер, друг мой, вы – человек!

И после этого заявления спохватывается:

– Да садитесь же!

Я сажусь в большое кресло, чувствуя, как дрожат у меня ноги, а рыжий предлагает:

– Глоток виски для бодрости духа? Наверное, при этом он нажимает какую-то кнопку на столе, потому что в кабинет тут же врываются Ал и Боб. Похоже, эти молодчики решили, что застанут смертельную схватку хозяина с чужаком, но в комнате царит мир и тишина, и они хмуро застывают у дверей, со сжатыми кулаками.

– Принесите чего-нибудь выпить! – велит рыжий. – Обо всем приходится напоминать!

Ал вкатывает в кабинет передвижной бар на колесиках, хозяин делает небрежный жест, означающий «проваливай!», поудобнее устраивается в кресле и берется за бутылку.

– Обычно я позволяю себе не больше двух пальцев виски в час, – поясняет он. – Стараюсь выполнять предписания этой нудной породы – врачей. Но не могу же я пренебречь гостем ради каких-то предписаний! Что поделаешь, характер!

Я принимаю стакан, в который мой хозяин собственноручно бросил два кубика льда, делаю для храбрости большой глоток и чувствую: мне чего-то страшно не хватает.

– У вас не найдется сигареты?

– Разумеется, найдется, мой друг, как это я не подумал…

Он достает с нижней полки бара тяжелую ониксовую шкатулку, полную сигарет, и даже идет к столу за зажигалкой. Я глубоко затягиваюсь и чувствую, как проклятый яд начинает оказывать благотворное воздействие на мой изнуренный организм.

– Значит, болгарин? – рассеянно говорит хозяин, глядя на дымящийся кончик сигары. – Болгарин, – признаюсь я.

– А как оказались в Лондоне?

Приходится коротко рассказать ему о запое.

– М-да-да-а… – рычит рыжий. – Значит, корабль ушел, а вы остались. Почему? Вам так хотелось или?..

– Мне хотелось выпить, – говорю я и беру свой стакан. – Я редко пью, но иногда на меня находит, и… и все тут.

– Вот почему пить надо регулярно, – нравоучительно говорит рыжий. – Человек как машина, ему нужен ритм. Иначе, мой друг, случается авария.

– Она уже случилась.

– И что же теперь?

Я молча пожимаю плечами.

– Но вы, наверное, думали о каком-то выходе из положения?

– Когда трещит голова, много не надумаешь.

– И все-таки? – настаивает рыжий и смотрит на меня холодными голубыми глазами.

– Наверное, придется поискать в телефонном указателе адрес посольства и пойти туда.

– Это тоже выход, – кивает рыжий. – Если только вас оттуда не вышвырнут.

– Почему вышвырнут?

– А кто вы, в сущности, такой? Я бы на месте ваших дипломатов обязательно вас вышвырнул. Человек без документов, неизвестно кто…

– Но можно выяснить, кто я такой.

– Да, если кто-нибудь пожелает тратить на вас время. А если выяснят, что тогда? Вами займутся вплотную: не вернулись на корабль, самовольно остались в чужой стране…

– Вы правы, – вздыхаю я. – Но у меня, к сожалению, нет другого выхода. Я думал найти какую-нибудь работу и дождаться возвращения корабля. Но насколько я понял, работу здесь найти нелегко. А идти в подметальщики, честно говоря, не хочется.

– Даже если захотите, ничего не выйдет. Вакантных мест нет.

– Вот видите, – уныло говорю я.

И чтобы отчасти вернуть себе присутствие духа, закуриваю новую сигарету. Хозяин молчит и смотрит то на кончик укоротившейся сигары, то на мою физиономию. При его пламенной внешности сам он, кажется, человек довольно уравновешенный. Лицо его излучает спокойствие, нечто среднее между добродушной сонливостью и добродушной прямотой. На нем традиционная униформа делового британца: черный пиджак и брюки в серую полоску; развалившись в кресле, он задумчиво смотрит на меня, в самом деле похожий на добряка, озабоченного судьбой своего ближнего.

– В сущности, я, пожалуй, могу кое-что вам предложить, – говорит он.

– Это было бы верхом великодушия с вашей стороны. Вы уже спасли меня однажды…

– Здесь поблизости у меня три заведения, – продолжает мой собеседник не торопясь, будто рассуждает вслух. – Ставить вас вышибалой я, разумеется, не собираюсь… какой из вас вышибала, если не вы бьете, а вас бьют… В официанты вы тоже не годитесь. Эту работу у нас поручают другому полу – длинные бедра, высокая грудь и прочее, чем вы, насколько я могу судить, не располагаете…

Он умолкает. Я тоже молчу, потому что возражать неуместно, особенно по последнему пункту.

– Остается место швейцара. Твердого жалованья, конечно, не обещаю… Но у вас будет жилье, к которому вы уже, наверное, привыкли за последние три дня, будет бесплатная еда, форменная одежда за счет фирмы, а если вы сумеете завоевать расположение клиентов, то будут и карманные деньги.

Я терпеливо слушаю и молча курю. Он спрашивает:

– Ну, что вы на это скажете?

– Я тронут вашим великодушием, но, пожалуй, рискну обратиться в посольство.

Рыжий удивленно смотрит на меня и хладнокровно интересуется:

– В сущности, вы что себе воображаете?

– Абсолютно ничего, – поспешно уверяю я. – Не стану отнимать у вас время на интимные подробности, но воображения-то мне как раз всегда не хватало.

– Чего же вы ждете? Что я предложу вам место директора? Или мое собственное?

– Я не настолько требователен. Но швейцаром быть не собираюсь – хотя бы потому, что не хочу смущать душевный мир покойной мамы.

– Вы, кажется, считаете, что эконом куда выше швейцара?

– Именно. Это опять-таки интимные подробности, но позвольте вас поставить в известность, что у меня высшее образование, я знаю три языка и в швейцары не пойду даже к вам, при всей моей признательности.

– Бросьте лицемерить, – все так же спокойно говорит рыжий, – я уже сказал, что не нуждаюсь в благодарности. Но апломб у вас не по рангу.

– Вы упорно толкаете меня на путь исповеди. Если я стал каптенармусом, то потому, что толковый человек на такой должности может иметь доход побольше, чем какой-нибудь профессор или, скажем, директор кабаре.

– Понимаю, друг мой, понимаю, – кивает хозяин. – Откровенно говоря, я сразу понял, что хотя драться вы и не умеете, зато не лишены иных талантов. Но я не могу предложить вам место, где можно воровать с большой прибылью. Не то что не хочу, а не могу. У меня таких мест просто нет.

Я апатично молчу, будто не слышу, и он добродушно осведомляется:

– Надеюсь, я вас не огорчил?

– Вовсе нет. Но и вы вряд ли огорчены моим отказом. При нынешнем уровне безработицы место швейцара будет пустовать недолго.

– Вы угадали. Если меня что-то беспокоит, то только ваша участь.

Надо бы поинтересоваться, с каких пор моя скромная персона занимает такое место, мало ему других забот, что ли, но вопрос кажется мне нетактичным, и я замечаю:

– Мою участь будет решать посольство.

– Да, конечно, – энергично отзывается рыжий, будто он только теперь сообразил, что существует посольство. – Но я должен вас предупредить, что до него не так просто добраться…

– Вы знаете адрес?

– Примерно… Но это неважно. Важно другое: путь от моей конторы до вашего посольства не близкий, и на этом пути всякое может случиться с человеком, у которого нет даже паспорта…

– И все-таки я готов рискнуть.

Он лениво встает с кресла и отходит к столу.

– Вы хорошо представляете себе размеры этого риска?

– Может быть, не совсем, – признаюсь я. – Но стоит ли раньше времени дрожать от страха, если другого выхода у меня все равно нет?

И поскольку аудиенция явно окончена, я тоже поднимаюсь с удобного кресла.

– В таком случае ступайте в посольство, – добродушно советует хозяин. – Да-да, ступайте! И да хранит вас бог!

В знак прощанья он поднимает руку, я вежливо киваю и направляюсь к двери, отмечая на ходу, что чувствую себя куда лучше. Порция виски, пара сигарет и отдых в удобном кресле заметно подняли мое настроение. Уверенным шагом я покидаю кабинет. И попадаю в лапы горилл. Наверное, они предупреждены звонком шефа, потому что поджидают меня в коридоре и подхватывают под руки.

– Вниз, ребятки, вниз! – добродушно рычит шеф за моей спиной. – Чтобы на лестнице не было крови!


Снова вакса, еще гуще и чернее, чем прежде. Она такая липкая, что мне уже не выплыть на поверхность.

И снова боли всех разновидностей по всему телу, с головы до пят, будто меня превратили в кашу, а потом эту кашу нарезали на куски. Куски боли, сплетение боли, энциклопедия боли, – вот во что превратили меня гориллы Ал и Боб. Две гориллы, глядя на которых легко увериться в том, что, во-первых, человек произошел от обезьяны, а во-вторых, что обезьяна тоже может произойти от человека.

Наверное, все было бы не так страшно, если бы я не сопротивлялся. Но я отбивался зверски и, кажется, нанес противнику немалый, хотя и частичный, урон, несмотря на его численное превосходство, и заплатил за это с лихвой.

Два сломанных носа, расцарапанная щека, растоптанный живот и еще пара очков в мою пользу – отнюдь не плод увлечения спортом и не стихийная жажда мести. В моей профессии для такой жажды нет места, она исключается. Если надо, получаешь удары и наносишь удары; тут вопрос не страсти, а чисто деловых отношений. И как раз с точки зрения деловых отношений эта парочка горилл и их добродушный шеф должны понять, что имеют дело не с куском пластилина, а с довольно твердым орешком. И сделать выводы.

Но твердый-то орешек, кажется, раздавили в пыль. Я так прочно увяз в ваксе, что, пожалуй, уже никогда не открою глаз и не увижу света. Единственное свидетельство того, что я еще жив, – страдание.

Вообще признаки жизни, насколько они имеются, сосредоточены внутри меня. Это виды боли. Проходит время, много времени, неделя или год, пока я начинаю различать признаки жизни рядом с собой. Это голоса, раздающиеся где-то в вышине.

– На этот раз не выплывет…

– Выплывет, не бойся. Не сунешь гаду свинцовую пломбу – обязательно выплывет.

– Не выплывет, Ал. Он готов.

– Выплывет, Боб. Что гад, что собака, одинаково живучи.

Через неделю – или через год? – я начинаю понимать, что второй голос был ближе к истине: кажется, я в самом деле возвращаюсь к жизни, потому что ощущения, то есть разновидности боли, становятся отчетливее. Лицо так отекло, что я не могу как следует открыть глаза, но все-таки ясно: глаза пока на месте.

Наверное, я подаю признаки жизни в неподходящий момент, над моей головой тут же разгорается уже знакомый спор: выкинуть меня или дать еще немного разжиреть. А еще через несколько дней наступает следующий этап.

– Это уже нахальство, сэр! – заявляет рослый Ал, появляясь в дверях. – Мы вам не лакеи! Извольте ополоснуть рожу и одеться – вас ждет шеф.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю