Текст книги "Только с дочерью"

Автор книги: Бетти Махмуди

Соавторы: Уильям Хоффер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)

Женщины и дети продолжали таращить на нас глаза, пока мы стаскивали обледеневшие, облепленные грязью башмаки. Нас проводили в большую, холодную, пустую комнату. Какая-то женщина жестом велела нам сесть.

Мы опустились на жесткий, грязный пол и не без настороженности, молча воззрились на особу, которая в свою очередь не слишком-то дружелюбно смотрела на нас. Единственным, что нарушало однообразие голых беленых стен, были два оконца, забранные металлическими прутьями, и фотография мужчины, скуластого курда в меховой шапке наподобие русской.

Одна из женщин разожгла огонь и вскипятила чай. Другая предложила нам несколько кусков черствого, смерзшегося хлеба. Третья принесла одеяла.

Мы плотно в них завернулись, но не могли унять дрожь.

Интересно, о чем думают эти женщины? О чем говорят друг с другом на непонятном курдском диалекте? Знают ли они о том, что мы американки? Неужели курды тоже ненавидят американцев? Или мы союзники в общей борьбе против засилья шиитов?

«Человек, который вернулся» молча сел рядом с нами. Я понятия не имела, как теперь будут развиваться события.

Через некоторое время в комнату вошла еще одна женщина – такого гигантского турнюра, как у нее, я еще не видела. С ней был мальчик лет двенадцати. Она приблизилась к нам, что-то отрывисто сказала мальчику и жестом велела ему сесть рядом с Махтаб. Он повиновался и взглянул на женщину, смущенно хихикнув. Женщина – по моим предположениям, его мать – стояла над нами как часовой.

Мне стало жутко. Что происходит? Разыгрывавшаяся сцена была настолько странной, что я начала впадать в панику. Перебежчица в этой далекой стране, беспомощная заложница во власти изгоев ее жестокого общества, я беззвучно взывала о помощи. Неужели это происходит на самом деле? Как могла нормальная американка оказаться в столь дикой ситуации?

Я знала как – я вспомнила. Махмуди! Я видела его самодовольный оскал среди теней, пляшущих на стене. Огонь его глаз – когда он избивал меня и ударил Махтаб – мерцал в керосиновой горелке. Голоса курдов стали громче – они поглотили злобные, визгливые выкрики Махмуди.

Махмуди!

Махмуди вынудил меня на побег. Я должна была спасти Махтаб. Но, Боже, подумала я, если с ней что-нибудь случится…

Может, здесь зреет заговор? Не собираются ли они похитить Махтаб? Кто этот мальчик и его властная мать? Не выбрали ли они Махтаб ему в невесты? Минувшие полтора года убедили меня в том, что в этой непредсказуемой стране все возможно.

Неужели же ради этого?! – кричала я про себя. Не дай Бог, если ее продали или заключили на нее какое-нибудь пари! Уж лучше бы я оставалась в Иране до конца своих дней. Как я могла обречь Махтаб на такое?

Я постаралась успокоиться, внушить себе, что все эти страхи не более чем темные фантазии воспаленного мозга, результат усталости и стресса.

– Мам, мне здесь не нравится, – прошептала Махтаб. – Давай уйдем отсюда.

От этих слов мне стало еще страшнее. Значит, и Махтаб почувствовала неладное.

Время от времени мальчик егозил рядом с Махтаб, но женщина – его мать? – грозно на него взглянула, и он замер на месте. По другую руку от меня молча отдыхал «человек, который вернулся».

Мы просидели так с полчаса, прежде чем в комнату вошел еще какой-то мужчина, вокруг которого поднялась невообразимая суматоха. Ему сразу же был подан горячий чай и хлеб. Женщины постоянно следили за тем, чтобы его стакан оставался полным. Он сидел на полу в другом конце комнаты, не обращая на нас никакого внимания. Из складок одежды он извлек рулон папиросной бумаги и начал скручивать папироску, начинив ее чем-то белым. Марихуаной, гашишем, опиумом? Я в этом не разбиралась, но одно могла сказать точно – не табаком.

Внезапно я узнала этого человека! Его фото висело на стене. Безусловно, в доме владычествовал он. Неужели все эти женщины его жены? Я что, покинула одно мужское общество ради другого, где мужской шовинизм еще сильнее?

– Когда мы уйдем? – прошептала Махтаб. – Мне здесь не нравится.

Я взглянула на часы. Наступал вечер.

– Я не знаю, чего ждать, – шепнула я в ответ. – Будь готова ко всему.

Постепенно в комнате стало темно. Кто-то зажег свечу, и ее маленькое, колышущееся пламя в сгущавшемся сумраке придавало царившей здесь обстановке еще более сюрреалистический характер. Под мерное, убаюкивающее гудение керосиновой горелки мы погрузились в транс.

Так прошло около четырех часов – мы настороженно следили за незнакомыми мужчинами и женщинами, которые не менее настороженно наблюдали за нами.

Это тягостное противостояние наконец было нарушено собачьим лаем, возвестившим о чьем-то приближении. Все, кто был в комнате, повскакивали на ноги – в напряженном, тревожном ожидании.

Через несколько минут в дом бесшумно вошел старик. На вид ему было около шестидесяти, но я могла лишь предполагать. Жизнь в этой стране полна тягот, и кожа на лицах увядает рано. На нем была одежда цвета хаки – вероятно, старое военное обмундирование, – меховая шапка и грязно-оливковая полувоенная куртка. Глава дома что-то сказал нам, видимо, представил старика.

– Салям, – или что-то в этом роде пробормотал старик.

Быстро обогрев руки над керосинкой, он засновал по комнате, болтая со всеми по очереди. Он был живой, энергичный, деятельный.

Одна из женщин принесла ворох одежды и жестом велела мне снять с себя курдский наряд – я осталась во всем своем. Затем она помогла мне облачиться в четыре других платья, слегка отличавшихся от предыдущих. На этих турнюры были больше – по-видимому, традиция здешних мест. Когда женщина закончила меня обряжать, я была так плотно упакована, что с трудом могла двигаться.

Во время переодевания старик нетерпеливо сновал по комнате. Как только я была готова, он жестом подозвал нас с Махтаб к двери в маленькую прихожую, где остались наши башмаки. Он что-то сказал, и одна из женщин задула свечу – комната погрузилась в темноту, рассекаемую лишь слабым миганьем керосиновой горелки. Он приоткрыл дверь – ровно настолько, чтобы протянуть руку и взять нашу обувь. Затем тихо и быстро ее закрыл.

Махтаб никак не могла натянуть сапоги, и я с трудом наклонилась, чтобы ей помочь.

– Живо! Живо! – подгонял нас старик.

Наконец мы были готовы. Махтаб мужественно взяла меня за руку. Мы не знали, куда идем, но были рады покинуть этот дом. Может быть, старик отведет нас к карете «Скорой помощи» Красного Креста. Вслед за стариком и хозяином дома мы молча вышли в морозную ночь. За нами вышел «человек, который вернулся». Дверь тут же затворилась. Бесшумно и быстро мы обогнули дом.

Неистово залаяла собака; ее лай, подхваченный сильным ветром, эхом разносился по округе. Подбежав к нам, она стала тыкаться в нас носом. Мы в страхе отпрянули.

Где-то заржала лошадь.

Небо было усыпано звездами, но почему-то они не давали света. От них исходило лишь жутковатое серо-белое мерцание. Мы едва могли различить дорогу под ногами.

Когда мы подошли к лошади, хозяин, пустивший нас в дом на четыре часа, вплотную приблизился ко мне – в тусклом свете я видела очертания его лица. Он жестом со мной попрощался, а я попыталась выразить благодарность.

Старик – наш провожатый – велел мне садиться верхом. «Человек, который вернулся» сложил руки чашечкой, так, чтобы я могла поставить в них ногу, старик же, приподняв меня, усадил на лошадь.

Седлом служило одеяло, на котором я постаралась поудобнее устроиться. «Человек, который вернулся» водрузил впереди меня Махтаб. Ветер трепал многочисленные слои моего одеяния.

– Пригибай голову, – сказала я Махтаб. – Ужасно холодно.

Обхватив ее руками, чтобы она не упала, я уцепилась за гриву животного. Лошадь была небольшая, не то что американские. По-видимому, некая скрещенная порода, едва превосходившая размерами ослика.

Старик быстро вышел за ворота и скрылся в темноте. «Человек, который вернулся» повел за ним лошадь под уздцы.

Я не ездила верхом уже много лет, а без седла – и вовсе никогда. Одеяло подо мной грозило соскользнуть и увлечь нас за собой на холодную землю. Я цеплялась за гриву из последних сил. Махтаб безудержно дрожала.

Мы медленно продвигались по открытому полю. Старик часто подбегал к нам и шепотом предупреждал об опасном отрезке пути. Кое-где идти по льду было слишком рискованно, так как он мог громко затрещать под лошадиными копытами. В этой гористой местности любой усиленный эхом звук был подобен ружейному выстрелу и мог насторожить бдительный пасдар, неусыпно патрулирующий округу. Шум был нашим врагом.

Равнина плавно переходила в предгорья, за которыми вздымались суровые вершины. Вскоре плоские участки пути и вовсе перестали попадаться. Лошадь, сохраняя равновесие, несла нас то вверх, то вниз, то вперед, то назад. Это было храброе, трудолюбивое животное, терпеливо выполнявшее свою задачу. Очевидно, такое путешествие было ей не впервой.

Однажды, взобравшись на вершину холма, лошадь неожиданно пустилась вниз. Мы с Махтаб не удержались в «седле». Даже падая, я прижимала Махтаб к груди, желая принять всю боль на себя. Мы тяжело плюхнулись на заснеженный лед. «Человек, который вернулся» быстро помог нам встать и отряхнуть снег с одежды. Голодная и изможденная Махтаб, чье лицо онемело от сильного ветра, а тело было все в синяках, даже не всхлипнула – она по-прежнему была полна решимости.

Мы вновь сели на лошадь, и теперь, пока продолжался спуск с холма по направлению к невидимому и неизвестному пункту назначения, я постаралась покрепче держаться за гриву.

А ведь мы еще не добрались до самых труднопроходимых гор, подумала я. Сдюжу ли я? Если даже не могу удержаться на лошади. Они меня бросят.

Ночь становилась все морознее и мрачнее, хотя, казалось бы, куда уж больше. Звезды исчезли. Порывистый ветер задувал в лицо противным, колючим снегом.

Подъемы чередовались со спусками до тех пор, пока холмы не превратились в горы – одна страшнее другой.

Идти наверх было всегда легче, так как мы были защищены от ветра. Лошадь двигалась быстро, замедляя ход лишь на наледях или запутавшись ногами в низком кустарнике.

Спуски же были коварными. Всякий раз, когда мы одолевали перевал, ветер с силой ударял нам в лицо. Снег больно ранил кожу. Да и намело же его тут. Мы увязали в сугробах, которые грозили поглотить пеших.

У меня ломило руки. Пальцы на ногах онемели. Мне хотелось с плачем соскользнуть с лошади и забыться. Я боялась за отмороженные места. После этой кошмарной ночи мы с Махтаб наверняка лишимся пальцев ног. Бедняжка Махтаб никак не могла унять дрожь.

Постоянным усилием воли я гнала себя вперед. Я не представляла себе, сколь долгим и далеким окажется путь.

Я утратила счет времени. Даже если бы я и смогла разглядеть стрелки на циферблате, нельзя было ни на секунду выпустить гриву. Время и пространство слились в вакуум. Мы были навечно затеряны в этой темной, промерзшей, безлюдной стране.

Вдруг откуда-то сверху донеслись голоса. Меня охватило глубокое отчаяние. Я не сомневалась – это пасдар. Неужели после всего, что нам пришлось вынести, нас схватят?

Однако «человек, который вернулся» невозмутимо вел нас вперед, и через несколько минут мы наткнулись на стадо овец. Как странно было видеть здесь этих животных! Неужели им хватает выносливости в этом суровом климате? Ну и жесткое же у них должно быть мясо, подумала я. Я позавидовала их теплым шубам.

Приблизившись к стаду, я увидела, что старик, наш передовой, беседует с пастухом, с ног до головы одетым в черное. Все, что я могла разглядеть, – это контуры его лица и какую-то поклажу.

Пастух тихо приветствовал «человека, который вернулся». Взял у него из рук уздечку и как ни в чем не бывало повел нас дальше, бросив овец; его ноша помогала ему сохранять равновесие. Я оглянулась, инстинктивно ища глазами своего защитника, но он исчез, не простившись.

Старик ушел вперед разведывать путь, нас же теперь сопровождал пастух.

Мы преодолели еще один перевал. За ним – следующий. Каким-то образом нам удавалось удерживаться на лошади, но мои руки стали словно чужими, будто бы их ко мне приморозили. Я их не чувствовала. Ничего у нас не выйдет, причитала я про себя. После всех мучений ничего не выйдет. Махтаб дрожала у меня под руками – единственный подаваемый ею признак жизни.

Я случайно посмотрела наверх. Впереди, на вершине еще более высокой и крутой горы, я различила призрачные силуэты, они вырисовывались черными пятнами на убеленном бурей небосклоне. Это были всадники. «Пасдар», – прошептала я.

Из всех подстерегавших нас опасностей самой страшной было попасться в когти пасдару. Я была наслышана о его злодеяниях. Прежде чем убить женщину, ее насиловали, исключения не составляли даже маленькие девочки. Я содрогнулась при воспоминании об ужасных словах: «Ни одна женщина не должна умереть девственницей».

Я задрожала еще сильнее, хотя, казалось, это было уже невозможно.

Однако мы продолжали путь.

Через некоторое время я вновь услышала голоса, на сей раз они звучали громче – похоже, люди ссорились. Теперь я была уверена, что нас схватит пасдар! Я крепко прижала к себе Махтаб, приготовившись ее защищать. Слезы боли и отчаяния замерзали у меня на щеках.

Насторожившись, пастух остановил лошадь.

Мы прислушались.

Ветер доносил до нас голоса. Там, наверху, было несколько мужчин, вовсе не пытавшихся скрыть своего присутствия. Но интонации их беседы стали мирными.

Мы ждали возвращения старика, который все не появлялся. Прошло еще несколько тягостных минут.

Наконец пастух, по-видимому, решил, что мы вне опасности. Он потянул за уздечку, и мы двинулись на голоса.

Почуяв других лошадей, наша вскинула уши. Мы вошли в круг из четырех человек, непринужденно беседовавших, словно во время обычной прогулки. При них было три лошади.

– Салом, – тихо произнес один из них.

Даже в завываниях бури голос показался мне знакомым, хотя я не сразу разглядела лица того, кому он принадлежал. Это был Мосейн! Он вернулся, чтобы выполнить свое обещание.

– Я никогда и ни с кем не пересекал границу, – сказал главарь этой «разбойничьей» банды. – Но сегодня ради вас я это сделаю. Спешивайтесь.

Сначала я передала ему Махтаб, затем с облегчением спрыгнула на землю сама – оказывается, мои ноги онемели до такой же степени, что и руки. Я едва могла стоять.

Мосейн сказал, что разработан новый план. Днем, когда наш грузовичок был обстрелян и остановлен солдатом, нам удалось уцелеть только благодаря сообразительности водителя, который кое-как сумел оправдать наше присутствие в районе, где велись боевые действия. Однако этот случай заставил всех насторожиться. Теперь, по мнению Мосейна, ехать в карете «Скорой помощи» было слишком рискованно – мы могли подвергнуться новому допросу. Поэтому придется продвигаться верхом до самой Турции – вдали от дорог, по безлюдным, суровым горам.

– Махтаб должна сесть на лошадь с одним из нас, – сказал Мосейн на фарси.

– Нет, не хочу, – со слезами воскликнула Махтаб.

Мы были в бегах уже пять дней – после многочисленных часов голода, боли и неизвестности она наконец сломалась. Слезы текли у нее по щекам, замерзая льдинками на шарфе. Это были ее первые слезы, первый момент слабости с тех пор, как она решилась отправиться в Америку без своего кролика. Моя храбрая, терпеливая малышка до сих пор не проронила ни единой жалобы, однако угроза разлуки со мной была выше ее сил.

– Мамочка, я хочу ехать с тобой!

– Ш-ш, – произнесла я. – Мы преодолели огромный путь. И находимся уже у самой границы. Еще немного, и мы пересечем ее, а тогда уже сможем добраться до Америки. Иначе нам придется вернуться к папе. Пожалуйста, ради меня, сделай то, о чем тебя просят.

– Я не хочу одна скакать на лошади, – рыдала она.

– С тобой будет кто-то из мужчин.

– Я не хочу сидеть на лошади без тебя.

– Придется. Они знают, как лучше. Пожалуйста, подчинись. Доверься им.

Где-то в потайных резервах своего организма Махтаб нашла силы. Она утерла слезы – к ней вернулось мужество. Она согласилась выполнить требование Мосейна, но при одном условии:

– Я хочу в туалет, – сказала она.

На горе, в потемках, среди незнакомых мужчин, под завывания зимней бури Махтаб оправилась.

– Махтаб, – обратилась я к ней. – Мне очень жаль, что все сложилось именно так. Я не предполагала, что будет настолько трудно. Не знаю, выдержишь ли ты. И выдержу ли я.

Несмотря на усталость и голод, на спазматическую дрожь и мороз, Махтаб проявила железную волю.

– Я выдержу, – решительно сказала она. – Я сильная. Я все вытерплю ради того, чтобы попасть в Америку. – Затем добавила: – В том, что случилось, виноват папа, и я его за это ненавижу.

Она позволила незнакомому человеку усадить ее рядом с собой на свежую лошадь. Я с помощью Мосейна села на другую, и новый проводник взял ее под уздцы. Остальные пошли пешком, держа двух лошадей про запас. Я оглянулась назад, чтобы посмотреть, как там Махтаб. Я слышала поступь ее лошади, но не видела ни лошадь, ни наездницу.

Будь сильной, малышка, мысленно призывала я ее – и себя. Какая нескончаемая, кошмарная ночь! Крутизна гор становилась почти отвесной. В гору, под гору. Когда же мы доберемся до границы? Или уже добрались?

Я окликнула своего проводника.

– Турция? Турция? – шепотом спросила я, указывая на землю.

– Иран, Иран, – был ответ.

Нам предстоял подъем, слишком крутой для лошади с грузом. Мосейн велел нам спешиться и карабкаться наверх по льду. Я спрыгнула на землю. Я настолько ослабла, что с трудом устояла на ногах. Зацепившись башмаками за длинные юбки, я поскользнулась на льду. Меня быстро подхватил один из мужчин, не дав мне упасть. Он помог мне обрести равновесие. Затем, поддерживая под руку, повел наверх. Позади другой человек усадил себе на плечи Махтаб. Я напрягалась из последних сил, но все же задерживала всех – поскальзывалась, спотыкалась, без конца путалась в юбках.

Когда мы наконец достигли вершины, в моем изможденном мозгу пронеслась мысль: раз мы преодолели самую что ни на есть крутую гору, значит, возможно, здесь и граница.

– Турция? Турция? – спросила я поддерживавшего меня под руку человека.

– Иран, Иран, – ответил тот.

Мы сели верхом, чтобы начать спуск. Однако вскоре увязли в высоких сугробах. Передние ноги моей лошади подкосились, и я забороздила сапогами по снегу. Проводник тыкал ее в ребра, тянул и толкал до тех пор, пока мужественное животное вновь не встало на ноги, чтобы продолжать путь.

Уже у подножия горы мы увидели ущелье – огромной, зияющей дырой между горами лежало плато.

Мой проводник вплотную приблизился ко мне, чтобы я могла его видеть, и прижал палец к губам. Я затаила дыхание.

Несколько минут все стояли в молчании. В горах мы были скрыты от посторонних глаз. Но раскинувшееся впереди заснеженное плато подсвечивалось мерцающими звездами. Наши тени будут отчетливо прорисовываться на фоне этой гладкой белой простыни.

Проводник вновь сделал мне знак молчать.

Наконец один из людей осторожно двинулся вперед. Когда он ступил на плато, я увидела его едва различимый серый силуэт. Затем он пропал из виду.

Спустя несколько минут он вернулся и что-то шепнул Мосейну, тот в свою очередь – моему проводнику. Потом едва слышно он обратился ко мне.

– Мы должны переправить вас по очереди, – сказал он на фарси. – Тропа, огибающая ущелье, слишком узка и опасна. Сначала мы переведем вас, потом перенесем ребенка.

Мосейн не оставлял мне выбора. Он двинулся вперед. Мой проводник потянул лошадь за уздечку, беззвучно и быстро ступая по следам Мосейна и уводя меня прочь от Махтаб. Я молила Бога, чтобы она не заметила моего отсутствия.

Мы вышли на плато, стараясь преодолеть открытое пространство по возможности быстро и бесшумно. Вскоре у самого края скалы мы увидели тропу, настолько узкую, что на ней едва могла уместиться лошадь. Мы двинулись по ней: сначала вдоль подножия горы, затем вниз, в ущелье, и снова наверх – на другую сторону плато. Эти люди знали свое дело. Через десять минут все было позади.

Мосейн вернулся за Махтаб, в то время как мой проводник остался со мной. Я молча сидела верхом в нетерпеливом ожидании минуты, когда увижу Махтаб; меня била дрожь. Глаза устали вглядываться в темноту. Пожалуйста, пожалуйста, поторопитесь, мысленно восклицала я. Я боялась, как бы с Махтаб не было истерики.

Ну вот и она, съежилась на коленях у одного из мужчин, вся дрожит и пусть опасливо, но молчит.

В этот момент меня окликнул проводник.

– Турция! Турция! – прошептал он.

– Слава тебе, Господи, – выдохнула я.

Несмотря на немыслимый холод, я вдруг ощутила благодатное тепло. Мы в Турции! За пределами Ирана!

Но до свободы было еще далеко. Если нас завидят турецкие пограничники, они могут просто открыть огонь по группе перебежчиков. Если этого не случится, то нас наверняка арестуют, и тогда придется отвечать на множество трудных вопросов. Но со слов Амаля я знала, что турецкие власти не вышлют нас обратно в Иран.

Тут меня пронзила жуткая мысль. Я с содроганием осознала: те двадцать минут, что я ждала Махтаб по эту сторону ущелья, я была уже в Турции, а она – все еще в Иране. Я благодарила Бога за свое неведение, в котором пребывала до тех пор, пока опасность не миновала.

Одновременно с этой мыслью меня пронзил жуткий ветер. Мы все еще находились в горах, где бушевала вьюга. Воображаемая линия на карте не прибавила физического тепла, в котором мы так нуждались. Какой ценой достанется мне свобода? Я была уверена, что потеряю несколько пальцев на ногах. И надеялась, что Махтаб страдает меньше, чем я.

Между тем нам предстояло одолеть еще один подъем, слишком крутой для лошади с верховым. На этот раз, соскользнув с лошади, я неуклюже повалилась в снег, прежде чем проводник успел меня подхватить. Они с Мосейном подняли меня на ноги и, поддерживая, повели вперед. Сколько еще я продержусь на адреналине? – подумала я. Вероятно, скоро силы меня покинут.

На какое-то время мой ум словно бы отделился от тела. Он отрешенно и в то же время с восхищением наблюдал за возможностями человека, совершающего отчаянные попытки подняться на вершину горы. Затем я видела себя спускающейся с горы верхом – это была возможность отдохнуть. А потом опять – из последних сил пешком карабкающейся на вершину другой горы.

– Сколько еще перевалов? – спросила я Мосейна.

– Рядом, – ответил он.

Я попыталась найти утешение в этих скудных сведениях, но мне прежде всего были необходимы тепло и отдых. Неужели здесь совсем негде укрыться, чтобы восстановить силы?

Я в очередной раз уставилась на мрачные очертания суровой вершины. Эта гора была выше и круче всех предыдущих – а может, мне только показалось, поскольку я цепенела от усталости?

– Это последняя, – шепнул Мосейн.

На сей раз, когда я спешилась, ноги мне не повиновались. Я шаталась на снегу, но не могла удержаться в вертикальном положении даже с помощью двух мужчин. Ноги словно отнялись – я перестала их чувствовать. И несмотря на лютую стужу, я ощущала сильный жар.

– Десять минут, – проговорил мой проводник, указывая наверх.

– Пожалуйста, – взмолилась я. – Дайте мне передохнуть.

Но проводник счел это невозможным. Он поднял меня и потянул вперед. Я поскользнулась на льду и грохнулась наземь так, что проводник выпустил мою руку. Я кубарем полетела вниз, пробороздив футов десять, прежде чем сумела затормозить – это была не я, а груда костей и мяса. Проводник устремился ко мне.

– Я больше не могу, – простонала я.

Он тихонько позвал на помощь – подошел Мосейн.

– Махтаб, – прошептала я. – Где она?

– С ней все в порядке. Мужчины несут ее на руках. Мосейн вместе с проводником склонились надо мной.

Положив мои руки себе на плечи, они подняли меня с земли. Не произнося ни слова, они поволокли меня вверх по крутому склону. Мои беспомощно болтающиеся ноги бороздили снег.

Несмотря на такую ношу, они легко преодолевали подъем – у них даже не участилось дыхание.

Несколько раз они пытались отпустить руки, чтобы я шла сама. Но у меня мгновенно подгибались колени, и мужчинам вновь приходилось меня подхватывать, чтобы я не рухнула на землю.

– Пожалуйста, – воскликнула я. – Мне надо отдохнуть!

Отчаяние, прозвучавшее в моем голосе, встревожило Мосейна. Он помог мне растянуться на снегу и заледеневшей ладонью ощупал мой лоб. Его лицо – насколько я была в состоянии разглядеть – выражало сочувствие и озабоченность.

– Я больше не могу, – задыхаясь, проговорила я.

Теперь я точно знала, что умру этой ночью. Я не выдержала, зато вызволила из Ирана Махтаб. Она продержится до конца.

С меня хватит.

– Оставьте меня, – сказала я Мосейну. – Уходите с Махтаб. За мной вернетесь завтра.

– Нет! – отрезал он.

Этот окрик пристыдил меня сильнее, чем пощечина. Как можно так распускаться? – корила я себя. Я так долго ждала этого дня. Надо идти дальше.

– Хорошо, – прошептала я.

Но силы меня покинули. Я не могла пошевелиться.

Тогда мужчины стали действовать сами – за меня. Они вновь подняли меня на ноги и поволокли дальше, вверх по склону. Местами снег доходил им выше колен. Несмотря на их физическую мощь, они часто спотыкались под своей безжизненной ношей. Несколько раз мы все падали в снег. Но мои рыцари не сдавались. Каждый раз они молча вставали, брали меня под руки и тащили вперед.

Мир прекратил свое существование. Видимо, я потеряла сознание.

Казалось, прошли годы, прежде чем сквозь туман до меня донесся шепот Махтаб:

– Мамочка!

Она была возле меня. Мы достигли вершины горы.

– Остаток пути можно ехать верхом, – сказал Мосейн.

Одной рукой он подхватил меня под бедро, другую чашечкой подставил под ступню. Его напарник таким же образом подхватил меня с другой стороны. Вдвоем они подняли мое окоченевшее, неподвижное тело и водрузили его на лошадь. И мы двинулись под гору.

Каким-то чудом я усидела на лошади до самого подножия. Было все еще темно, хотя я знала, что вот-вот должно рассвести. Я едва различала лицо стоявшего передо мной и куда-то указывавшего рукой Мосейна, пока наконец не разглядела вдали мерцание огней.

– Вон куда мы идем, – сказал он.

По крайней мере мы приближались к укрытию. Мне стоило огромных усилий просто удерживаться в «седле» остаток нескончаемой ночи.

Мы проехали еще минут десять, когда лай собак возвестил о нашем прибытии к месту стоянки. Мы подошли к дому, спрятанному в горах. Во двор вышло несколько мужчин – очевидно, они нас уже поджидали. При ближайшем рассмотрении дом оказался не более чем ветхой хибарой – прибежище контрабандистов на восточной границе Турции.

Встречавшие приветствовали нас широкими улыбками и оживленными восклицаниями. Обступив Мосейна и остальных, они поздравляли их с успешным завершением операции. Верховой, везший Махтаб, осторожно опустил ее на землю и присоединился к общему ликованию. На меня никто не обращал внимания, я же, не в состоянии перекинуть ногу через спину лошади, выпустила гриву и просто завалилась на бок, плюхнувшись на низкое цементное крыльцо. Я не могла пошевелиться. Махтаб бросилась мне на помощь, в то время как мужчины – даже Мосейн, – казалось, полностью о нас забыли. Кто-то уводил лошадей, кто-то шел погреться в дом.

Собрав последние силы, я поползла, подтягиваясь на руках и волоча за собой бесполезные ноги. Махтаб пыталась меня подталкивать. Локти царапались о твердый, холодный цемент. Я неотрывно смотрела на дверь.

Каким-то образом мне удалось перебраться через порог. Только тогда Мосейн заметил мое состояние. Вместе с одним из встречавших они втащили меня в хижину. Я плакала от боли, когда Мосейн стаскивал башмаки с моих окоченевших ног. Мужчины перенесли нас с Махтаб на середину комнаты и уложили перед топившейся дровами печкой.

Прошло много времени, прежде чем я смогла пошевелить хоть одним мускулом. Я безмолвно лежала, впитывая в себя тепло очага.

Медленно отогреваясь, я постепенно возвращалась к жизни. Я даже сумела улыбнуться Махтаб. Получилось! Мы в Турции!

Наконец мне удалось сесть. Я заставила себя согнуть пальцы на руках и на ногах, пытаясь восстановить кровообращение. Меня пронзила острая, жгучая боль.

Придя в себя и оглядевшись вокруг, я вновь поддалась страху. Дом был полон мужчин. Одних только мужчин, вместе с которыми мы с Махтаб отдыхали у очага. Да, мы были в Турции. И по-прежнему во власти контрабандистов, действующих вне закона. Неужели эти люди завели нас в такую даль лишь для того, чтобы подвергнуть еще более жестоким истязаниям? Неужели Мосейн на такое способен?

Очевидно, угадав мой страх, один из присутствовавших принес нам с Махтаб горячего чая. Я положила в рот несколько кусочков сахара и стала потягивать чай на иранский манер. Обычно я предпочитала не подслащивать чай, но сейчас мне нужны были силы. Я посоветовала приналечь на сахар и Махтаб.

Это помогло.

Примерно через час я наконец почувствовала, что могу идти. Шатаясь, я поднялась на ноги.

Заметив это, Мосейн поманил нас с Махтаб за собой. Мы вышли в серый, холодный рассвет; обогнув дом, мы оказались на заднем дворе, где стояла еще одна хижина.

Внутри было полно женщин и детей: кто-то разговаривал, а кто-то крепко спал на полу, укутавшись в одеяла.

Нам навстречу выбежала женщина, на которой было надето множество курдских юбок.

– Это моя сестра! – сказал Мосейн на фарси. Мосейн подбросил в огонь дров.

– Завтра отвезем вас в Ван, – сообщил он мне. И ушел в дом для мужчин.

В Ване миссия контрабандистов заканчивалась. Завтра, по прибытии туда, мы с Махтаб останемся одни.

Сестра Мосейна дала нам тяжелые перьевые одеяла и уложила нас на полу у стены, в дальнем от очага углу.

Здесь было сыро и холодно. Мы с Махтаб жались друг к другу под одеялами.

– Мы в Турции. Мы в Турции, – повторяла я словно заклинание. – Ты можешь в это поверить?

Обняв меня, Махтаб крепко уснула. Было таким счастьем прижимать ее к себе; видя ее доверчивый сон, я немного успокоилась. Однако голова у меня шла кругом. В каждой частичке моего тела пульсировала боль. Я умирала от голода. В течение последующих нескольких часов я спала лишь урывками. А как только просыпалась, молилась Богу – благодарила Его за то, что помог нам, и просила большего. Пожалуйста, Господи, не оставляй нас до самого конца. Только с твоей помощью мы одержим победу.

Я впала в полузабытье, когда около восьми часов утра пришел Мосейн. Он выглядел посвежевшим всего лишь после нескольких часов сна. Я никак не могла добудиться Махтаб, однако в какой-то момент она вспомнила, что мы в Турции. И тут же вскочила на ноги, готовая продолжать путь.

Я тоже немного ожила. Ведь мы и в самом деле были в Турции. И притом вдвоем. Все мое тело ныло, словно после тяжелых побоев, однако пальцы на руках и ногах вновь обрели чувствительность. Я могла идти дальше. Мосейн подвел нас к сравнительно новому микроавтобусу с противозаносными цепями на шинах. Один из контрабандистов уже сидел за рулем.