Текст книги "Только с дочерью"

Автор книги: Бетти Махмуди

Соавторы: Уильям Хоффер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 28 страниц)

Однажды Махмуди попросил меня съездить в центр, в магазин отца Малук, у которой жила Махтаб, когда Махмуди оторвал ее от меня. Он хотел, чтобы я купила полотенца и материю для простынь – предметы роскоши, доступные только элите.

– Езжай на автобусе, – посоветовал Махмуди. – Путь дальний, а платить не надо.

Он вручил мне множество автобусных талончиков, бесплатно предоставлявшихся правительственным служащим.

Беспокоясь не столько о том, чтобы сэкономить несколько риалов для Махмуди, сколько желая освоить все доступные виды транспорта, мы с Махтаб тщательно выполнили все инструкции. Дошли до улицы Пасдаран, где взяли такси и доехали до автобусной остановки рядом с домом Маммаля. Мы сели в автобус, который напоминал скорее автобус дальнего следования, нежели городской.

Все сиденья были заняты, а проходы до отказа набиты пассажирами.

Поездка в центр города заняла больше часа. На каждой из многочисленных остановок из автобуса выходило несколько десятков человек и столько же втискивалось на их место. Никто терпеливо не дожидался своей очереди – люди входили и выходили одновременно, работая локтями и громко бранясь.

Наконец мы отыскали магазин и сделали покупки. И я, и Махтаб вконец измучились. Руки мне оттягивали тяжелые свертки, но надо было дойти до вокзала по запруженным людьми улицам. Я никак не могла найти автобус с нужным номером, который продиктовал нам Махмуди, и начала ужасно нервничать. Я во что бы то ни стало должна была справиться с возложенной на меня миссией. В противном случае Махмуди решит, что одна я не в состоянии передвигаться по городу. Но что было бы еще хуже, необъяснимая задержка могла вызвать его подозрения.

Видимо, вся степень испуга отразилась у меня на лице, так как какой-то иранец спросил:

– Ханум, что вы ищете?

– Сейид Хандан, – ответила я.

Так назывался район, где жил Маммаль, – пункт пересадки на оранжевое такси, на котором мы бы уже легко добрались до дому. Я указала на автобус:

– Сейид Хандан?

– Нет, – сказал он, помотав головой.

Он жестом позвал нас за собой и подвел к пустому автобусу.

– Сейид Хандан, – произнес он.

Я кивнула в знак благодарности. Мы с Махтаб, нагруженные свертками, забрались в автобус. Мы могли выбрать любые места, но плюхнулись на первое же сиденье сразу за кабиной водителя.

Автобус быстро наполнился пассажирами. К моему удивлению, человек, проводивший нас до автобуса, сел за руль. Он оказался водителем.

Я протянула ему билеты, но он жестом отказался. Я пожалела, что мы выбрали именно эти места, так как от водителя ужасно несло. Он был маленького роста и чисто выбрит, но ни к чему другому слово «чисто» не относилось. Его одежда выглядела и воняла так, словно ее не стирали несколько месяцев.

Перед отходом автобуса водитель прошел назад по узкому проходу и начал собирать билеты. Я не обращала на него никакого внимания. От усталости Махтаб раскапризничалась. Мы были придавлены свертками. И пытались поудобнее устроиться на сиденьях.

Дойдя до передней части автобуса, водитель протянул к нам руку. Когда я отдавала ему билеты, он на мгновение крепко сжал мне пальцы. Недоразумение, подумала я. Иранцы никогда так себя не ведут с женщинами. И я забыла о водителе, думая лишь о том, чтобы побыстрее доставить Махтаб домой.

В течение долгого пути она то закрывала, то открывала глаза и, когда наконец мы доехали до Сейид Хандана, крепко спала. Я ведь не дотащу ее со всеми этими свертками, подумала я. И попыталась ее растолкать.

– Просыпайся, Махтаб, – ласково проговорила я. – Приехали.

Она не пошевелилась.

Остальные пассажиры уже вышли. Водитель дожидался нас. Улыбнувшись, он протянул руки, предлагая таким образом вынести Махтаб из автобуса. Какой милый человек, решила я.

Он взял у меня Махтаб и, к моему ужасу, поцеловал мою спящую дочурку в щечку своими слюнявыми губами.

Я в страхе огляделась по сторонам. В пустом автобусе с узким проходом было темно. Я собрала все свои свертки и поднялась, чтобы идти.

Однако водитель, держа одной рукой Махтаб, другой преградил мне путь. Не говоря ни слова, он прижался ко мне всем телом.

– Извините, – сказала я на фарси и выхватила у него Махтаб.

Я попыталась его обойти, но он не пропускал меня, вытянув руку. Он по-прежнему ничего не говорил. И продолжал прижиматься ко мне, мерзкий и вонючий.

Не на шутку испугавшись, я соображала, как мне защищаться, не ударить ли его коленкой в пах, – я чуть не потеряла сознание от усталости и отвращения.

– Где вы живете? – спросил он на фарси. – Я доведу вас до дома.

Он положил мне руку на грудь.

– Извините! – заорала я во весь голос.

Сработала реакция самозащиты – я с силой толкнула его локтем, оттеснила в сторону и вылезла из автобуса с Махтаб на руках, которая так и не проснулась.

В разоренном городе, переполненном беженцами, опасность подстерегала на каждом шагу – я еще раз убедилась в этом, когда навещала Эллен.

Мы с Эллен заключили между собой негласное перемирие. Несмотря на угрозу предательства с ее стороны во имя исламского долга, они с Хормозом по мере сил помогали мне пережить самые трудные времена и больше ни разу не заговаривали о том, чтобы разоблачить меня перед Махмуди. При всей разнице в нашей жизненной философии мы обе были американками и имели много общего.

Уже почти стемнело, когда я собралась от нее уходить.

– Одна ты не пойдешь, – сказала Эллен.

– Ничего со мной не случится, – ответила я.

– Хормоз тебя отвезет.

– Да нет, я не хочу его беспокоить. Я прекрасно доеду на такси.

– Я тебя не пущу. – И Эллен объяснила, в чем дело: – Вчера в нашем районе убили девочку. Ее нашли поблизости от нашего дома. Эта тринадцатилетняя девочка пошла купить мясо по талонам в пять часов утра. Когда она не вернулась, родители начали ее разыскивать. И нашли тело на нашей улице. Ее изнасиловали и убили.

Разумеется, эта история меня потрясла.

– Такое происходит каждый день, – встревоженно продолжала Эллен. – А в последнее время все чаще и чаще.

Я не знала, правду ли она говорит. Если Эллен было известно о подобных происшествиях, то почему же она не предупредила меня раньше? В газетах не было никаких сообщений о грабежах, изнасилованиях или убийствах.

– Это бесчинствуют афганцы, – заключила Эллен. – В Иране полно афганцев, они здесь без женщин, вот и насилуют каждую, кто попадется.

Вскоре после этого к нам заглянул Маджид. Я пересказала ему то, что мне поведала Эллен.

– Да, это правда, – подтвердил Маджид. – Такое случается каждый день. Ходить одной действительно опасно. Будь осторожна.

Как-то днем позвонила Ассий и, чуть не плача, сказала:

– Я боюсь. Только что из Америки позвонила твоя мать, и я сказала ей, что вы переехали. Она спросила твой новый номер телефона. Я ответила, что не знаю, тогда она рассердилась и назвала меня лгуньей. Я дала ей твой номер, но теперь у меня наверняка будут неприятности с даби джаном.

– Не волнуйся. Махмуди нет дома, так что все в порядке, – уверила я ее. – Повесь трубку, чтобы мама могла до меня дозвониться.

Несколько мгновений спустя зазвонил телефон. На другом конце провода я услышала дрогнувший мамин голос: «Здравствуй». Папа тоже был у телефона. Я с трудом могла говорить из-за огромного комка, стоявшего в горле.

– Как твои дела? – спросила я у отца.

– Неплохо, – отозвался он. – Было бы желание, а выход найдется. – Его голос звучал безжизненно.

– Как твои дела? – спросила мама.

– Лучше. – Я рассказала им о нашем новом доме и о моей относительной свободе. – Как там Джо и Джон? Я так по ним скучаю!

– Хорошо, уже становятся мужчинами, – ответила мама.

Джо работал на «Ай-Ти-Ти Хэнкок» во вторую смену. Джон, студент-второкурсник, играл в футбольной команде. Как же мне хотелось быть рядом с ними!

– Передайте им, что я их очень люблю.

– Непременно передадим.

Мы договорились о расписании звонков. Мы могли спокойно переговариваться по средам и четвергам, когда Махмуди был в больнице. Правда, для этого им придется вставать в три часа утра, но было ради чего. Мама сказала, что на будущей неделе постарается организовать разговор с Джо и Джоном.

На следующий день я навестила Ассий, чтобы создать ей алиби. Затем, вернувшись домой, сказала Махмуди, что, пока я была у нее, позвонили мои родители и я дала им наш новый номер телефона.

– Хорошо, – сказал он.

Он вовсе не рассердился на то, что я с ними поговорила, и, казалось, был рад такому совпадению.

* * *

– Заходи на чашку чаю, – пригласила меня по телефону Шамси.

Я спросила у Махмуди разрешения.

– Конечно, иди, – сказал он.

Разве он мог ответить иначе? Он уважал Шамси и Зари и вовсе не хотел, чтобы они узнали о том, как он относился ко мне в недавнем прошлом.

Чаепитие прошло замечательно. Мы с Шамси мгновенно подружились и впоследствии проводили вместе много летних дней.

Шамси жила в своем прелестном доме неподалеку от нас только два месяца в году, но на этот раз она намеревалась задержаться в Тегеране дольше обычного, так как они с мужем продавали дом, с тем чтобы по возможности перевести свои средства в Калифорнию. Шамси не терпелось вернуться в Калифорнию и обрубить концы, привязывавшие ее к Ирану, однако предстоящая разлука огорчала нас обеих, так как мы испытывали друг к другу сестринскую привязанность.

– Не знаю, как я смогу уехать в Калифорнию и оставить здесь Бетти, – как-то раз сказала она Махмуди. – Ты должен отпустить ее со мной.

Ни я, ни Махмуди не проронили ни слова, боясь разбередить раны.

Шамси была лучом света в моей жизни, однако я не отваживалась ей открыться в течение нескольких недель. Я знала, что могу рассчитывать на ее поддержку, но сомневалась в ее благоразумии. Она помчится к Махмуди и начнет упрекать его в том, что он держит меня здесь силой. Ее естественная реакция могла восстановить против меня Махмуди как раз тогда, когда мне удалось добиться таких успехов. Итак, я наслаждалась общением с ней, но держала свою тайну при себе до тех пор, пока постепенно она сама о многом не догадалась. Возможно, о моем положении красноречиво свидетельствовало то, что я испрашивала разрешения Махмуди на каждый свой шаг. Я должна была предварительно согласовывать с ним все: любой мой поход, любые расходы.

И наконец однажды, когда я сказала ей, как беспокоюсь об отце, который остался в Мичигане, она спросила:

– Так почему бы тебе не съездить и не повидать его?

– Я не могу.

– Бетти, ты совершаешь огромную ошибку. – И она поведала мне свою историю: – Однажды, когда я жила в Шуштаре, а мой отец здесь, в Тегеране, у меня возникло дурное предчувствие. Что-то говорило мне, что я должна поехать к отцу, и я поделилась этими мыслями со своим мужем. Он сказал: «Поедешь в следующем месяце, когда начнутся каникулы». Мы крепко поссорились – единственный раз за все время нашей совместной жизни. «Если ты не отпустишь меня к отцу, – сказала я, – мы расстанемся». «Хорошо, поезжай», – ответил он.

Когда Шамси приехала в Тегеран к отцу, то узнала, что на следующий день он должен был ложиться в больницу на обычное обследование. В тот вечер они проговорили допоздна – вспоминали прошлое, рассказывали друг другу свои новости; утром она проводила его до больницы, где он и скончался в тот же день от сердечного приступа.

– Если бы я не послушалась своего внутреннего голоса и не повидала бы отца перед смертью, я никогда бы себе этого не простила, – сказала Шамси. – Если бы даже мне пришлось развестись со своим мужем, я бы все равно поехала к отцу. То же самое следует сделать и тебе.

– Не могу. – Слезы потекли у меня по щекам. И я рассказала ей почему.

– Даже не верится, что Махмуди на такое способен.

– Слава Богу, мы переехали, и сейчас все хорошо. Я счастлива дружбой с тобой, но, если он узнает, что ты в курсе дела и что я так рвусь домой, он запретит мне с тобой видеться.

– Не беспокойся. Я ничего ему не скажу, – уверила меня Шамси.

Она сдержала слово. Однако с этого дня ее отношение к Махмуди заметно изменилось. Теперь она держалась с ним холодно и отчужденно, подавляя гнев, скрывая свои чувства не лучше, чем кружевная чадра – ее платье.

Кончилось лето. Подошло время августовской военной недели – мрачное напоминание о том, что нас с Махтаб держат в Иране вот уже больше года. Каждый вечер на улицах проводились шумные демонстрации. Мужчины маршировали строем, совершая при этом обряд самобичевания. В определенном ритме они, перекидывая цепи за плечи, били себя ими по голым спинам – сначала через правое плечо, потом через левое. Под непрерывный, монотонный речитатив они доводили себя до исступления. По их спинам струилась кровь, но они не чувствовали боли.

С экрана телевизора неслись особенно озлобленные речи, но я старалась пропускать их мимо ушей – теперь-то я знала, что у иранцев между словом и делом огромная пропасть. Все эти гневные тирады и громкие завывания не более чем тараф.

– Я хочу устроить в день рождения Махтаб настоящий праздник, – сказала я.

– Никого из моих родственников приглашать не будем, – отозвался Махмуди. И, к моему удивлению, добавил: – Мне просто противно их видеть. Все они грязные и вонючие.

Несколько месяцев назад нельзя было и подумать о том, чтобы не пригласить родственников на день рождения, – это было бы расценено как вопиющее хамство.

– Позовем Шамси, Зари, Эллен, Хормоза, Малихе и ее семью.

Малихе жила по соседству, в квартирке, примыкавшей к нашей спальне. Она не говорила по-английски, но была со мной очень приветлива. Мы общались каждый день, благодаря чему я лучше изучила фарси.

Список гостей, предложенный Махмуди, свидетельствовал о том, насколько изменился наш круг друзей, а также об его смягчившемся отношении к Эллен и Хормозу. Он осознал, что они от души хотели помочь в критический момент. В нынешний, относительно спокойный период сложной жизни Махмуди его желание сблизиться с Эллен и Хормозом являлось негласным признанием того, что прошлые неприятности – отчасти или полностью – произошли по его вине.

На сей раз Махтаб не пожелала, чтобы торт был заказан в кондитерской. Она предпочла, чтобы я испекла его сама. Задача была не из легких. Разреженный воздух Тегерана и регуляторы температуры в духовке пагубно сказывались на моих кулинарных способностях. Пирог вышел сухой и ломкий, но Махтаб он все равно понравился, в особенности дешевая пластмассовая кукла, которую я водрузила в центре.

В тот год день рождения Махтаб пришелся на один из многочисленных религиозных праздников. В этот день никто не работал, и мы решили собрать гостей не к ужину, а к обеду.

Я приготовила ростбиф со всеми положенными подливами и гарнирами, включая картофельное пюре и запеченные бобы – любимое блюдо Эллен.

Все было готово, гости собрались, только Эллен и Хормоз задерживались. Пока мы их ждали, Махтаб открывала подарки. Малихе подарила ей Мышонка Муска с огромными оранжевыми ушами – любимый персонаж иранских мультфильмов. Шамси и Зари преподнесли ей нечто удивительное – свежий ананас. Мы с Махмуди подарили ей костюм – рубашку с брючками – ее любимого лилового цвета. Но нашим главным подарком был велосипед, сделанный в Тайване, за который мы заплатили сумму, равную 450 американским долларам.

Мы долго не садились за стол, но все ужасно проголодались и поэтому решили начинать без Эллен и Хормоза. Они появились ближе к вечеру и были удивлены тем, что мы заканчиваем трапезу.

– Ты же пригласила нас к ужину, а не к обеду, – обиженно бросила Эллен.

– Этого не может быть, – ответила я. – Ты, наверно, что-то перепутала.

– Вечно ты все путаешь, – напустился на нее Хормоз. – Из-за твоих дырявых мозгов мы вечно опаздываем!

Хормоз еще долго разносил Эллен в присутствии всех собравшихся, она же стояла, покорно понурив голову, покрытую чадрой.

Пример Эллен подстегивал меня продолжать искать способ бежать из Ирана. Даже не будь передо мной этого негативного примера, я бы все равно не смирилась; он же доказывал, что медлить нельзя. Чем дольше я буду оставаться в Иране, тем скорее могу превратиться в подобие Эллен.

Наша жизнь в Иране достигла поворотного пункта. Она стала гораздо более комфортабельной, но это-то и было чревато опасностью – самоуспокоением. А может быть, мы будем жить относительно счастливо здесь, в Иране, вместе с Махмуди? И уровень достатка перевесит тот неизбежный риск, которым будет сопровождаться наш с Махтаб побег?

Каждую ночь, когда я ложилась с Махмуди в постель, я знала ответ – нет. Человек, с которым я спала, был мне отвратителен, более того, вселял в меня страх. Сейчас он спокоен, но это ненадолго. Следующая вспышка гнева – всего лишь дело времени.

Теперь, когда я могла часто пользоваться телефоном и делать короткие вылазки в посольство, я возобновила поиски человека, который мог бы мне помочь. К сожалению, моя самая большая надежда, казалось, растворилась в летнем зное. Телефон мисс Алави был отключен. Я предприняла еще одну тщетную попытку связаться с Рашидом, чей друг переправлял людей в Турцию. Он вновь отказался вести какие бы то ни было переговоры – о том, чтобы взять с собой ребенка, не могло быть и речи.

Я должна была найти кого-то другого. Но кого? И как?

19

Я смотрела на адрес, нацарапанный на клочке бумаги рукой… одного человека.

– Придете по этому адресу и спросите управляющего, – сказал мне «один человек».

Затем объяснил, как доехать. Назвать фамилию моего благодетеля значило бы приговорить его к смерти в Исламской Республике Иран.

Это был адрес учреждения, расположенного на другом конце города; мне предстоял долгий и трудный путь по многолюдным улицам, но я решила, несмотря на всю рискованность предприятия, отправиться туда немедленно. Махтаб была со мной. Перевалило за полдень, и я сомневалась, успеем ли мы обернуться до возвращения Махмуди из больницы. Но обретенная мною свобода придавала мне смелости. Если потребуется, я что-нибудь куплю – какую-нибудь мелочь для дома – и объясню, что мы с Махтаб задержались в магазине. Махмуди это проглотит, по крайней мере на первый раз.

Я приняла решение: откладывать нельзя. Я должна ехать сейчас же.

В целях экономии времени вместо обычного оранжевого такси мы с Махтаб взяли дорогое такси с телефоном. Тем не менее поездка оказалась долгой и утомительной.

Махтаб не спрашивала, куда мы едем, вероятно интуитивно чувствуя, что есть вещи, о которых лучше не знать.

Наконец мы отыскали нужный адрес – конторское здание, внутри которого сновали служащие, проявляющие нетипичное для этого города усердие. Я подошла к секретарше, говорившей по-английски, и сказала, что хотела бы видеть управляющего.

– Сейчас налево. Затем вниз по лестнице и до конца холла, – объяснила она.

Мы оказались в цокольном этаже, где располагался общий большой офис. Один угол представлял собой приемную, обставленную комфортабельной западной мебелью. Здесь были книги и журналы.

– Почему бы тебе не подождать здесь, Махтаб? – предложила я.

Она согласилась.

– Где можно найти управляющего? – спросила я одного из служащих.

– В конце холла. – Он указал на дверь, отделяющую кабинет управляющего от остального помещения, и я направилась к ней решительным шагом.

Я постучала в дверь и, когда мужской голос пригласил меня войти, произнесла, как меня научили:

– Я Бетти Махмуди.

– Проходите, – сказал управляющий на безукоризненном английском и пожал мне руку. – Я вас уже поджидаю.

Он закрыл за собой дверь и предложил мне сесть, улыбнувшись широкой, сердечной улыбкой. Управляющий был невысокий сухопарый человек в аккуратном костюме и галстуке. Он сел за письменный стол и начал непринужденно со мной беседовать, чувствуя себя в безопасности в этих стенах. Во время разговора он постукивал ручкой по столешнице.

«Один человек» сообщил мне о нем отрывочные сведения. Управляющий надеялся, что когда-нибудь сумеет вместе с семьей выехать из Ирана, а в настоящее время его жизнь была до чрезвычайности сложна и запутанна. Днем он преуспевающий бизнесмен, пользующийся явной поддержкой правительства аятоллы. Ночью – таинственная личность.

У него было несколько имен; я называла его Амалем.

– Мне очень жаль, что вы попали в такую переделку, – начал он без всякой преамбулы. – Я сделаю все, что смогу, чтобы вас отсюда вызволить.

Его откровенность меня и привлекала, и настораживала. Он знал мою историю. И считал, что может помочь. Но через это я уже проходила: с Триш и Сюзанной, Рашидом и его другом, с загадочной мисс Алави.

– Знаете, – сказала я, – все это я уже слышала, и не раз; здесь есть одна закавыка. Я уеду отсюда только с дочерью. Останется она, останусь и я. Альтернативы нет; предупреждаю вас об этом сразу, чтобы вы зря не тратили время.

– Я вас очень за это уважаю, – сказал Амаль. – Если вы хотите уехать с дочерью, значит, я вывезу из страны вас обеих. Наберитесь терпения – я не знаю, как и когда смогу все организовать. Терпеливо ждите.

От его слов у меня потеплело на сердце, но радоваться было рано. Он вселил в меня надежду, но признался, что не знает, как и когда будет устроен побег.

– Вот вам мои номера телефонов. – Он быстро записал их на бумаге. – Это мои личные номера – один здесь, в кабинете, другой домашний. Можете звонить мне в любое время дня и ночи. И пожалуйста, не смущайтесь. Как появится возможность – сразу звоните. И никаких стеснений – мол, я его побеспокою; звоните как можно чаще, потому что мне нельзя вам звонить – это рискованно. Ваш муж может это неправильно понять. Еще приревнует, чего доброго. – Амаль рассмеялся.

Его настроение передалось и мне. Как жаль, что он женат, подумала я, но тут же ощутила острый укол угрызений совести.

– Хорошо, – кивнула я, несколько озадаченная.

От Амаля исходила какая-то удивительная надежность.

– По телефону ничего обсуждать не будем, – наставлял он. – Просто спросите: «Как дела?» – или что-нибудь в этом роде. Если у меня для вас будет информация, я скажу, что мне нужно с вами встретиться, и вы приедете сюда – телефонные разговоры нам с вами ни к чему.

Видно, здесь есть какой-то подвох, подумала я. Может быть, деньги?

– Следует ли мне попросить моих родителей перевести определенную сумму в посольство? – осведомилась я.

– Нет. Сейчас о деньгах не беспокойтесь. Все расходы я возьму на себя. Расплатитесь потом, когда вернетесь в Америку.

В такси Махтаб все время молчала. И хорошо, потому что у меня голова шла кругом. Я вновь и вновь вспоминала слова Амаля, пытаясь определить шансы на успех. Неужели я и вправду нашла способ выбраться из Ирана?

«Расплатитесь потом, когда вернетесь в Америку», – уверенно сказал он.

Но в памяти всплыла и другая фраза: «Я не знаю, как и когда смогу все организовать».