Текст книги "Только с дочерью"

Автор книги: Бетти Махмуди

Соавторы: Уильям Хоффер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 28 страниц)

Махмуди негодовал на своих родственников. Вдруг оказалось, что, кроме меня и Махтаб, у него никого нет. Теперь только мы втроем могли противостоять несправедливому миропорядку.

Уложив Махтаб спать, мы с Махмуди проговорили до поздней ночи.

– Я помог Резе получить образование, – жаловался он. – Я давал ему все, о чем бы он ни попросил. Деньги, новую машину, жилье. Приехал Маммаль – я все устроил и заплатил за операцию. Я никогда и ни в чем не отказывал своей семье. Они звонили мне в Америку и говорили, что им нужны пальто, и я высылал пальто. Я потратил на них кучу денег, но они об этом забыли, забыли обо всем, что я для них сделал. Теперь они просто-напросто хотят вышвырнуть меня на улицу. – Потом он напустился на Нассерин: – А Нассерин! Дура дурой, и зачем ей постоянно ходить в чадре?! Почему она не может быть такой же, как Ассий? Разумеется, ей было удобно, что ты чистишь, готовишь, стираешь за Амиром пеленки. Всю домашнюю работу волокла на себе ты. Она же ведь ничего не делала, разве что раз в два месяца, по праздникам, купала Амира. Что это за мать и жена?! А теперь в университете летние каникулы, и она будет дома. Нянька ей не нужна, значит – «убирайтесь вон!». Без крыши над головой, без денег – куда мне деваться?

Было странно слышать эти слова. Вот уже несколько месяцев, как Махмуди в своем религиозном фанатизме осуждал Ассий за пренебрежение к чадре и приводил мне в пример Нассерин как образец для подражания. Перемена в его взглядах была поразительной.

Старательно подбирая слова, я выразила ему сочувствие. На месте Нассерин я бы тоже не потерпела Махмуди у себя в доме, но об этом я умолчала. Наоборот, я полностью приняла сторону мужа, как он того и ожидал. Я снова была его союзницей, неустрашимой опорой, первой почитательницей – я лила на его самолюбие бальзам лживой лести, на какую только была способна в этот момент.

– У нас что, действительно нет денег? – спросила я.

– Действительно. Мне по-прежнему не платят. До сих пор не решен вопрос с бумагами.

На сей раз я ему поверила.

– В таком случае как же мы можем съехать?

– Маджид сказал, чтобы мы подыскали любую подходящую квартиру – они с Маммалем оплатят все расходы.

Мне стоило огромных усилий не выказать свою радость. То, что мы съедем из этой тюрьмы на втором этаже, не вызывало сомнений – Махмуди дал обещание Баба Хаджи. Более того, теперь я знала, что нам не грозит возвращение к Амех Бозорг – при упоминании о своей когда-то высокочтимой сестрице Махмуди выходил из себя. И вообще, о том, чтобы переехать к кому бы то ни было из родственников, после того как они оскорбили его достоинство, не могло быть и речи.

Вдруг Махмуди решит, что нам пора возвращаться в Америку? Смела ли я на это надеяться?

– Они тебя не понимают, – мягко произнесла я. – Ты столько для них сделал. Ну да ладно. Все образуется. По крайней мере мы втроем есть друг у друга.

– Да, – отозвался он.

Он обнял меня. И поцеловал. Я отрешенно подыграла вспышке его страсти. Мое тело служило лишь инструментом, которым в случае необходимости я должна была воспользоваться для достижения свободы.

Мы пустились на поиски квартиры, сдававшейся внаем, – в сопровождении агента по недвижимости мы исходили не одну грязную улицу, а подчас и целые районы. Все квартиры, которые мы осматривали, были обшарпанные и запущенные, не знавшие ни швабры, ни малярной кисти на протяжении многих лет.

Меня радовало то, что Махмуди, так же как и я, не желал мириться с грязью и запустением. Ему понадобился почти год, чтобы освободиться от чар детских воспоминаний и начать замечать ту антисанитарию, которую его сограждане воспринимали как норму бытия. Он больше не хотел жить в таких условиях.

Петля обстоятельств все туже затягивалась у него на шее. Хотя он занимал престижную должность в больнице, он практиковал по-прежнему неофициально, так как не мог добиться от антиамериканских властей регистрации своих документов, не мог получать зарплату и обеспечивать своей семье достойный образ жизни, на который, по его мнению, она имела право.

Махмуди начал тяготиться своей обязанностью уважать желания старших родственников. У Баба Хаджи был друг, работавший агентом по продаже недвижимости. Он показал нам квартиру всего в одном квартале от дома Маммаля. Нам она не понравилась, и мы от нее отказались, что вызвало недовольство Баба Хаджи.

– Там нет двора, – объяснил Махмуди. – А Махтаб нужно где-то играть.

– Это не важно, – ответил Баба Хаджи. Нужды и желания детей его не интересовали.

– Там нет ни мебели, ни бытовой техники.

– Ну и что? Зачем вам мебель?

– У нас же ничего нет, – заметил Махмуди. – Ни плиты, ни холодильника, ни стиральной машины. Ни ложки, ни плошки.

Я уже гораздо лучше знала фарси и, слушая этот разговор, была приятно удивлена аргументами Махмуди. Он хотел, чтобы у Махтаб был двор. А у меня – электроприборы. Он думал о нас, а не только о себе. Ему даже достало мужества возражать почетному главе семейства.

– Это не имеет значения, – твердил Баба Хаджи. – Как только у вас появится свое жилье, мы все вам поможем.

– Тараф, – почти крикнул Махмуди в лицо священному патриарху. – Это тараф.

Баба Хаджи ушел вне себя от ярости, и Махмуди испугался, что перегнул палку.

– Мы должны побыстрее найти квартиру, – сказал он. – Причем большую, чтобы я мог открыть свою практику и начать зарабатывать какие-то деньги. – И, подумав, добавил: – Надо, чтобы нам переслали сюда из Америки наши вещи. – От этих слов мне стало плохо.

Реза Шафайи, родственник Махмуди, был анестезиологом и жил в Швейцарии. Он периодически приезжал к своим родителям, что всегда было большим праздником, и, когда мы получили приглашение на ужин в его честь, Махмуди страшно обрадовался. Теперь, когда он работал в больнице и собирался открыть собственную частную практику, профессиональные разговоры приобрели для него гораздо более важный смысл.

Он хотел преподнести Резе Шафайи особый подарок и отправил нас с Махтаб его купить. Он подробно объяснил мне, как пройти к кондитерской, где продавались декоративные картины, выложенные из фисташковых орешков. Мы с Махтаб отправились туда в полуденный зной, но оказалось, что магазин закрыт на молитву.

– Давай подождем вон там, – предложила я Махтаб, указав на тень от дерева на другой стороне улицы. – Здесь ужасно печет.

Пока мы ждали, я увидела, что на «охоту» выехал пас-дар. Патруль включал в себя белый фургон, набитый мужчинами в форме, и «пакон» с четырьмя женщинами в чадрах. Инстинктивно я ощупала лоб и осталась довольна: из-под русари не выбилось ни одного волоска. Уж на этот раз они меня не сцапают, подумала я.

Скоро нам надоело ждать, и мы решили вернуться к магазину, чтобы посмотреть, не собираются ли его открыть. Стоило нам ступить на мостовую, как белый «пакон» рванулся вперед, с визгом затормозив прямо перед нами. Из него выскочили все четыре женщины и обступили нас. Говорила только одна.

– Вы не иранка? – с упреком спросила она на фарси.

– Нет.

– Откуда же?

– Из Америки, – ответила я тоже на фарси.

Она заговорила резко и быстро – я со своими скудными познаниями в языке ничего не понимала.

– Я не понимаю, – заикаясь, пролепетала я.

Это только сильнее распалило представительницу закона. Она бранила меня на своем непонятном наречии до тех пор, пока наконец маленькая Махтаб не вклинилась с переводом.

– Она хочет знать, почему ты не понимаешь. Она говорит, что сначала ты прекрасно изъяснялась на фарси.

– Скажи ей, что я знаю лишь несколько слов.

Это несколько смягчило блюстительницу закона, но она все никак не унималась; Махтаб перевела:

– Она тебя остановила, потому что у тебя на носках морщинки.

Я подтянула свои оскорбляющие общественное достоинство носки, и представительница пасдара повернулась, чтобы идти, бросив Махтаб на прощание:

– Скажи своей матери, чтобы больше никогда не выходила на улицу, предварительно не подтянув носки.

Итак, после того как меня высекли, я купила фисташки и по дороге домой предупредила Махтаб, чтобы она ничего не говорила папе об этом происшествии. Я не хотела, чтобы Махмуди опять посадил нас на цепь. Махтаб все поняла.

В тот вечер мы отправились к дядюшке Шафайи (родственнику по отцовской линии), чей дом находился в районе Геиша, с тем чтобы преподнести его сыну Резе подарок из фисташек. Здесь собралось пятьдесят-шестьдесят человек.

Поздно вечером, когда гости уже начали расходиться и мы тоже засобирались домой, раздался зловещий вой сирены воздушной тревоги. Погас свет. Я прижала к себе Махтаб, и мы нашли место у стены среди прочих сорока человек.

В напряженном молчании мы ждали залпов противовоздушных орудий. Мы слышали жуткий, нарастающий рев самолетов, но противовоздушная оборона молчала.

– Что-то здесь не так, – раздался чей-то голос. – Возможно, у наших кончились боеприпасы.

Моторы ревели прямо у нас над головами, совсем близко.

От оглушительного взрыва у меня заложило уши, и в то же мгновение я ощутила страшное чувство, будто в комнату вползло темное привидение, от которого повеяло холодом и безраздельным могуществом. Стена содрогнулась у меня за спиной, толкнув нас с Махтаб вперед. Зазвенели чашки. Послышался звук бьющегося стекла.

Прежде чем мы успели опомниться, нас тряхнуло во второй, а потом и в третий раз. Дом ходил ходуном. Отовсюду сыпалась штукатурка. Я слышала вопли, но они неслись словно бы издалека. Сидя в темноте, мы ждали, когда на нас обрушится крыша. Махтаб скулила. Махмуди сжимал мне руку.

Затаив дыхание, беспомощные, мы пытались побороть панику.

Постепенно к нам вернулось ощущение реальности. Далеко не сразу до нас дошло, что вой воздушных сирен и грохот взрывов сменились воем сирен карет «Скорой помощи». Снаружи раздавались вопли пострадавших.

– На крышу! – скомандовал чей-то голос, и мы все как один устремились на плоскую крышу дома.

Затемнение еще не сняли, однако зарева пожарищ, фары многочисленных карет «Скорой помощи», полицейских и пожарных машин освещали разрушенный город. Сквозь пыль, повисшую в воздухе густым смогом, мы видели царившие повсюду смерть и разрушение. На месте близлежащих зданий зияли глубокие воронки. В ночном воздухе стоял запах пороха и горелого мяса. Внизу, на улице, обезумевшие мужчины, женщины и дети метались со слезами и криками в поисках пропавших близких.

Несколько мужчин решили дойти до близлежащей магистральной улицы и узнать, как обстоят дела. По возвращении они сообщили, что все улицы перекрыты – пропускают только спасательные машины.

– Сегодня из Геиша не выбраться, – сказал кто-то.

В ту ночь нам пришлось спать на полу в доме дядюшки Шафайи; мы с Махтаб благодарили Бога за то, что он даровал нам жизнь, и воссылали отчаянные молитвы о спасении.

Улицы оставались перекрытыми и на следующее утро, однако за Махмуди приехала карета «Скорой помощи», чтобы увезти его в больницу. Он пробыл там целый день, оказывая помощь раненым, в то время как мы, сидя в западне, размышляли о причинах отсутствия противовоздушного огня минувшей ночью. Многие высказывали пессимистическую точку зрения, что у правительства кончился запас боеприпасов. Если это действительно так, то в ближайшем будущем неизбежны сокрушительные бомбежки.

Вероятно, такие слухи расползлись по всему городу, так как во второй половине дня правительственная телестанция сделала заявление с целью развеять страхи. Насколько я могла понять, заявление призывало население не беспокоиться. Противовоздушные орудия не были применены по той причине, что правительство использовало другие средства. Какие – не уточнялось.

Вечером Махмуди вернулся в дом дядюшки Шафайи. Район Геиша был по-прежнему перекрыт – проезд разрешался только спасательным машинам, – и мы остались здесь еще на одну ночь. После многочисленных операций Махмуди был усталым и раздражительным. Он сообщил печальные новости об огромном числе пострадавших. Только в одном доме, где было полно гостей по случаю празднования дня рождения, погибло восемьдесят детей.

Реза Шафайи вынужден был отложить свое возвращение в Швейцарию и предложил Махмуди следующее:

– Тебе нельзя оставлять здесь Бетти и Махтаб. Это слишком опасно. Давай я увезу их в Швейцарию. Я гарантирую, что они будут неотлучно находиться при мне. Я ничего не позволю им предпринять.

До какой степени Реза Шафайи был в курсе моей ситуации? – думала я. Действительно ли он собирается сторожить нас в Швейцарии или просто хочет успокоить Махмуди – уверить его в том, что мы не сбежим? Впрочем, это не имело значения, так как я не сомневалась: из Швейцарии мы как-нибудь доберемся до Америки.

Но Махмуди тут же убил мою слабую надежду.

– Нет, – прорычал он. – Ни за что.

Он предпочитал подвергать нас ужасам войны.

Мы провели второй, а затем и третий день в доме дядюшки Шафайи, пока спасатели откапывали раненых и погибших. С каждым днем правительственные сообщения становились все таинственнее. Журналисты обнародовали сведения, что причиной отсутствия противовоздушного огня якобы служили современные ракеты класса «воздух-воздух», имевшиеся теперь на вооружении Ирана и превосходившие в техническом отношении орудия противовоздушной обороны. Один из репортеров заявил: народ Ирана будет немало удивлен, узнав об источнике поступления новых ракет.

Америка? Россия? Франция? Израиль? Все терялись в догадках, один Махмуди с уверенностью утверждал, что новое оружие произведено в Соединенных Штатах. Из-за эмбарго на военные поставки, говорил он, оно было ввезено сюда через третью страну, за что Ирану пришлось платить втридорога. Махмуди был убежден, что жадные до денег американские торговцы оружием не могли обойти стороной клиента с таким ненасытным аппетитом.

Я не знала и не желала знать, кто являлся поставщиком этого оружия, и лишь молила Бога, чтобы оно не было применено.

Несколько дней спустя – мы уже вернулись в квартиру Маммаля – поступили новые сведения. Правительство обещало жестоко отомстить Ираку за бомбежку в районе Геиша и заявляло, что Багдад уже подвергся сильному разрушению – против него было использовано еще одно новое оружие: ракеты класса «земля-земля», которые достигали Багдада с иранской территории без помощи самолетов.

Наличие другого нового вида оружия наводило на дальнейшие размышления относительно того, кто же был его поставщиком. Правительство торжественно заявило, что оба вида оружия были произведены прямо в Иране. Махмуди отнесся к этому сообщению скептически.

Однажды Махмуди отпустил нас с Махтаб за покупками вместе с Ассий и Мариам – девочкам нужна была летняя одежда.

После целого утра хождения по магазинам мы остановили оранжевое такси, чтобы ехать домой, и все вчетвером уселись на переднее сиденье. Я сидела посередине, Махтаб – у меня на коленях. Водитель нажал на газ, и в тот момент, когда он переключал скорость, я почувствовала, как его рука скользнула по моей ноге. Я решила, что это случайность, однако, лавируя среди машин, он положил руку выше, уже на бедро.

Это был мерзкий, вонючий тип, который похотливо косил на меня глазом. Улучив момент, когда Мариам отвлекла Махтаб, я изо всей силы ударила таксиста локтем в ребра.

Но это его только раззадорило. Его пальцы крепко сжали мне ногу. И быстро заскользили вверх.

– Здесь, спасибо! – крикнула я на фарси.

Этот возглас означал, что вы достигли места назначения. Водитель нажал на тормоз.

– Молчи и быстро вылезай, – сказала я Ассий.

Я вытолкнула Ассий и девочек на тротуар, выкарабкавшись следом за ними.

– В чем дело? – спросила Ассий. – Ведь мы еще не доехали.

– Знаю, – ответила я.

Меня всю трясло. Отослав девочек посмотреть витрины, я рассказала Ассий о том, что произошло.

– Я слышала о подобных случаях, – проговорила она. – Со мной такого никогда не бывало. Думаю, они себе это позволяют только с иностранками.

Теперь, когда опасность миновала, у меня возникло другое соображение.

– Ассий, – взмолилась я, – пожалуйста, не рассказывай ничего Махмуди: если он узнает, то никуда меня больше не выпустит. И, пожалуйста, не говори Резе.

Обдумав мою просьбу, Ассий утвердительно кивнула.

Я много размышляла над ухудшением отношений между Махмуди и его родственниками. Пытаясь как можно глубже понять этого человека, с тем чтобы точно рассчитать свой контрудар, я тщательно анализировала подробности его жизни. Он уехал из Ирана в Англию сразу по достижении совершеннолетия. Через несколько лет перебрался в Америку. Он преподавал в школе, затем оставил это занятие ради карьеры инженера. Проработав несколько лет инженером, он взялся за изучение медицины. Три года в Корпус-Кристи, два – в Алпине и один – в Детройте предшествовали нашему переезду в Тегеран – когда Махмуди вновь перевернул свою биографию вверх дном. И вот мы здесь уже почти год, и опять в жизни Махмуди воцарилась полная неразбериха.

Он не мог остановиться. Ему удавалось обрести внутреннее равновесие лишь на короткое время, а затем он должен был совершить очередной рывок. Казалось, этому всегда сопутствовали те или иные внешние обстоятельства, на которые он мог сослаться. Но сейчас, оглядываясь назад, я видела, что проблемы он создавал себе сам. Его неустойчивая психика не давала ему покоя.

Я пыталась предугадать, куда же его повлечет теперь.

Похоже, у него не было выхода из создавшейся ситуации. Он все чаще давал мне понять, что я его единственный друг и союзница. Вдвоем мы могли противостоять жестокому миру.

Все это вселяло в меня хрупкую надежду, что он постепенно созреет для решения увезти нас с Махтаб обратно в Америку, однако дело осложнялось целым рядом обстоятельств.

Однажды вечером, когда я попыталась прозондировать почву насчет возвращения в Америку, Махмуди скорее расстроился, чем рассердился. Он поведал мне историю, в которую, по-видимому, верил, я же нашла ее нелепой.

– Ты помнишь доктора Моджаллали? – спросил он.

– Конечно.

Доктор Моджаллали был близким другом Махмуди в Корпус-Кристи, однако незадолго до захвата американского посольства всякие отношения между ними внезапно прекратились.

– Он работал на ЦРУ, – объяснил Махмуди. – И пытался завербовать меня, чтобы я вел пропаганду среди университетских студентов против Хомейни. Я, естественно, отказался. И сейчас нам нельзя ехать в Америку. Если я туда вернусь, меня убьют. За мной охотится ЦРУ.

– Этого не может быть, – возразила я. – Ты выдумываешь.

– Это правда! – вскричал он.

Видя, что он начинает кипятиться, я оставила эту тему. Я не верила, что он настолько важная птица, чтобы попасть в списки ЦРУ, однако он в этом не сомневался. И эта безумная идея удерживала его в Иране.

Наконец я узнала о другом, и, вероятно, куда более важном, обстоятельстве, которое не позволяло Махмуди рассматривать возможность возвращения в Америку. Однажды Махмуди отпустил нас с Махтаб на рынок, и я заглянула к Хамиду, в магазин мужской одежды, чтобы позвонить в посольство Хэлен. Я поинтересовалась у нее, каковы шансы Махмуди на то, чтобы вернуться в Штаты.

– Никаких, – сказала она. – Истек срок действия его «зеленой карточки».

Теперь он мог вернуться в Америку только в одном случае – если я, его жена-американка, дам ему разрешение. Разумеется, ради того, чтобы мы с Махтаб могли вернуться, я бы на это согласилась, что явилось бы сокрушительным ударом по его самолюбию.

Так значит, вот в чем дело. Он слишком долго ждал. Его грандиозные планы обернулись для него тяжелой драмой. Теперь в западне оказался сам Махмуди!

18

Однажды в «Хайяне» я наткнулась на объявление о сдаче квартир внаем иностранцам.

– Вероятно, там говорят по-английски, – сказала я Махмуди. – Может, стоит позвонить?

– Позвони, – бросил он.

Ответила женщина на прекрасном английском и пришла в восторг оттого, что чета американцев ищет жилье. Мы назначили встречу на завтра, ближе к вечеру, когда Махмуди освободится после работы.

В течение нескольких следующих дней агент по недвижимости показал нам несколько квартир – чистых, светлых, обставленных комфортабельной мебелью в западном стиле. Ни одна из них нам не подходила. То квартира была слишком мала, то расположена слишком далеко от больницы. Но мы знали, что находимся на верном пути. Эти дома принадлежали либо состоятельным людям, живущим за границей, либо просвещенным иранцам, желавшим сохранить их в хорошем состоянии. А самый простой способ для этого – не сдавать их своим соотечественникам.

Мы не сомневались, что рано или поздно найдем именно то, что нам нужно, однако занятость Махмуди ограничивала нас во времени, и женщина-агент предложила разумное решение. Не догадываясь о наших взаимоотношениях, она наивно произнесла:

– А что, если Бетти будет со мной целый день? Так мы сможем обойти гораздо больше квартир, а вы уже станете осматривать то, что ей приглянется.

Я с сомнением взглянула на Махмуди, не зная, как он отреагирует.

– Хорошо, – сказал он.

Позже, когда мы остались одни, он сделал оговорку:

– Она должна за тобой заезжать. И чтобы ты ни на минуту от нее не отходила. Потом она должна привозить тебя домой.

– Ладно, – согласилась я.

Постепенно – Боже, как медленно! – путы ослабевали.

На следующий же день я нашла идеальный вариант. Это была просторная, двухэтажная квартира, самая большая из трех, расположенных в том же доме. Дом находился в северной части Тегерана, где большинство построек были сравнительно новыми и всего в пятнадцати минутах езды на такси от больницы.

Дом был выстроен еще при шахе, а заинтересовавшая меня квартира – обставлена итальянской мебелью. Здесь была комфортабельная гостиная, элегантная столовая и оснащенная современным оборудованием кухня. В квартире уже был установлен телефон, так что не надо было записываться и ждать в бесконечной очереди. Перед домом был разбит зеленый двор с большим бассейном.

Квартира почти целиком занимала два этажа и идеально подходила для того, чтобы Махмуди мог открыть свой кабинет – в одном из двух примыкавших к дому флигелей, которые агент называла виллами. Вилла, пристроенная справа и заходившая за дом, могла служить нам жильем, а часть особняка – кабинетом Махмуди. Большие деревянные двери отделяли флигель от центральной части квартиры, где можно было устроить как приемную, так и врачебный кабинет.

Спальня и комната Махтаб находились на втором этаже, здесь же была и ванная комната – с ванной, душем и европейским туалетом. Спальня граничила с небольшой квартиркой, выходившей окнами на зады дома.

В тот вечер Махмуди вместе со мной осмотрел квартиру и тоже влюбился в нее. Без подсказок с моей стороны он отметил, что это идеальный вариант для собственного медицинского кабинета.

А еще, подумала я, идеальный вариант для моих собственных планов. Здесь, в роли хозяйки дома и жены доктора, я получу еще большую свободу. Махмуди не сможет контролировать каждый мой шаг или не подпускать к телефону. И здесь не будет домашних шпионов, не будет способа посадить меня под замок.

Меня несколько беспокоили два обстоятельства: то, что мы как бы осели, а также то, что я не могла сказать Махтаб правду: этот дом лишь временное пристанище. Она больше не заговаривала о возвращении домой, в Америку. И хотя я читала в ее глазах затаенную надежду, она не осмеливалась признаться в ней вслух, даже когда мы оставались одни.

Мы вселились в эту квартиру в конце июня благодаря тому, что за нее заплатили Маджид и Маммаль. Они также дали Махмуди изрядную сумму наличными на питание и на обзаведение всем необходимым – нам нужны были полотенца, одеяла, подушки, кастрюли и сковородки.

Другие родственники, довольные тем, что мы устроились, тоже помогли. Ага и ханум Хаким были так рады нашему примирению, что пригласили нас на ужин, где преподнесли Махмуди сюрприз, оказавшийся приятным и для меня. Как только мы переступили порог их дома, Махмуди просиял при виде двух гостей, которых никак не ожидал здесь встретить.

– Шамси! – воскликнул он. – Зари!

Это были сестры, соседские девочки, рядом с которыми Махмуди вырос в Шуштаре. Он потерял их из виду, после того как покинул Иран, но сейчас был счастлив увидеть их снова. Я сразу прониклась симпатией к Шамси Наджафи, еще до того, как узнала подробности ее жизни. Шамси носила чадру, но такой чадры я никогда раньше не видела. Она была соткана из прозрачного кружева и таким образом не выполняла своего предназначения. Под этим покрывалом на ней была черная юбка и розовый свитер – то и другое западного производства. И она любезно заговорила со мной на безукоризненном английском.

Махмуди чрезвычайно обрадовало известие, что муж Шамси был хирургом в одной из немногих частных клиник Тегерана.

– Может быть, доктор Наджафи смог бы помочь тебе получить там работу, – высказал предположение ага Хаким.

Во время разговора я узнала об одном замечательном обстоятельстве – Шамси и Зари десять месяцев в году жили в Америке. Доктор Наджафи делил свое время между двумя странами: здесь он зарабатывал огромные деньги частной практикой, а затем шесть месяцев в году проводил в Калифорнии, посещая семинары, повышая квалификацию и наслаждаясь свободой и чистотой. Зари была лет на пятнадцать старше Шамси. Овдовев, она жила со своей сестрой. Ее английский был не столь совершенен, как у Шамси, но она тоже была со мной очень мила и приветлива. Обе женщины считали себя американками.

Пока мы ужинали, сидя на полу, я прислушивалась к разговору, который велся частью на английском, частью на фарси. Мне нравилось то, что я слышала.

– Что думает о Бетти твоя сестра? – спросила Зари у Махмуди.

– Ну, между ними не все гладко, – ответил тот. Тут на Махмуди напустилась Шамси:

– Ты не имел права ставить свою жену в зависимость от такого человека, как твоя сестра. Я знаю ее характер, она никогда не смогла бы поладить с Бетти. Как бы Бетти ни старалась ей угодить, она будет вечно недовольна. Слишком велики культурные различия. Не сомневаюсь, что Бетти ее терпеть не может.

Однако Махмуди отнюдь не рассердила подобная дерзость со стороны женщины.

– Верно, – сказал он. – Это была моя ошибка.

– Тебе следует вернуться, – произнесла Шамси. – Что ты здесь делаешь столько времени?

Махмуди пожал плечами.

– Не валяй дурака, – продолжала Шамси. – Не будь идиотом. Возвращайся.

Зари кивнула в знак согласия. Махмуди опять отмолчался, пожав плечами. Мы должны как можно чаще встречаться с этими людьми, подумала я.

Перед уходом Махмуди отдал дань вежливости.

– Мы ждем вас к ужину, – сказал он.

В такси по пути домой я удостоверилась в том, что это приглашение было не просто тараф.

– Слушай, они мне по-настоящему понравились, – сказала я. – Давай позовем их к нам в ближайшее же время.

– Хорошо, – согласился Махмуди, предвкушая удовольствие от хорошей еды и приятного общества. – Они живут всего в четырех кварталах от нас.

Наконец-то главврач сообщил Махмуди, что ему начислили зарплату. Деньги перевели на счет в банке рядом с больницей. Для того чтобы их снять, Махмуди должен был предъявить лишь секретный номер счета.

Воодушевленный, Махмуди сейчас же отправился в банк, чтобы получить свой первый заработок почти за год, проведенный в Иране. Но банкир сказал, что денег на счету нет.

– Мы сделали перечисление, – уверял Махмуди администратор больницы.

– Денег нет, – утверждал банкир.

Махмуди метался от одного к другому, свирепея все сильнее, пока наконец не понял, в чем дело. Бумажная волокита. В Иране бухгалтерские операции производятся вручную. Махмуди с возмущением узнал, что сможет снять деньги не раньше чем через десять дней.

Он рассказывал мне эту историю, задыхаясь от гнева, и в завершение произнес примечательную фразу:

– Единственное, что могло бы вправить мозги этой свихнувшейся стране, так это атомная бомба! Стереть Иран с лица земли и создать заново!

Однако, когда деньги пришли, он разозлился еще больше – сумма была значительно меньше обещанной. Более того, оклад был чрезвычайно низким. Махмуди высчитал, что за эти деньги он мог работать только два, а не шесть дней в неделю. Он поставил в известность руководство больницы, что отныне его явочными днями будут вторник и среда. Это высвободит ему время для частной практики.

Он вывесил на дверях простую табличку на фарси, которая гласила: ДОКТОР МАХМУДИ: ОБРАЗОВАНИЕ И ПРОФЕССИОНАЛЬНУЮ ПОДГОТОВКУ ПОЛУЧИЛ В АМЕРИКЕ, СПЕЦИАЛИСТ ПО УТОЛЕНИЮ БОЛЕЙ.

К нам пришел его племянник, адвокат Мортезе Годжи, и закричал:

– Ты с ума сошел! Заниматься частной практикой, не имея лицензии! Тебя арестуют.

– Пускай, – ответил Махмуди. – Я ждал целую вечность, а с моей лицензией дело так и не тронулось с места. Больше я ждать не намерен.

* * *

Если Махмуди и продолжал беспокоиться о том, что мы с Махтаб можем ускользнуть из-под его влияния, он ничего не пытался предпринимать. Теперь он нуждался в нас больше, чем когда бы то ни было. Мы были его семьей, единственными близкими людьми. Ему не оставалось ничего другого, как полагаться на нашу любовь и преданность, пусть даже вопреки здравому смыслу. А это означало новые возможности.

Неподалеку от нашего дома находилась магистральная улица, там было три магазина, куда я ежедневно заглядывала, – надо было пройти наш квартал, затем свернуть на другую улицу и пройти еще один квартал.

Один из магазинов назывался «супер» – хотя его и нельзя было сравнить с американским супермаркетом, здесь можно было купить все необходимое. В продаже всегда были неотъемлемые элементы национальной кухни: бобы, сыр, кетчуп и специи. В определенные дни завозили молоко и яйца. Второй магазин назывался «сабзи», здесь продавались овощи и зелень. И третий был мясной лавкой.

Махмуди поддерживал дружеские отношения с каждым из трех владельцев. Они и их семьи бесплатно у него лечились. В свою очередь они извещали нас, когда у них появлялись редкие продукты, и оставляли нам все самое лучшее.

Почти каждый день я приносила владельцам магазинов газеты и веревочки, которыми они перевязывали товар. Ага Реза, владелец «супера», говорил мне:

– Вы лучшая женщина в Иране. Большинство иранских домохозяек не умеют разумно тратить деньги.

Все трое называли меня «ханум доктор» и всегда посылали какого-нибудь мальчика помочь мне донести покупки.

Махмуди хотелось осуществить свою мечту – жить как процветающий врач, получивший образование в Америке, как культурный представитель престижной профессии, сумевший возвыситься над низменным окружением, но не имеющий времени вникать в подробности быта. Он давал мне деньги.

– Купи все, что нужно, – говорил он. – Устрой дом. Устрой мой медицинский кабинет.

Для меня эта задача была рискованным предприятием – я, иностранка, должна была решать бытовые проблемы в городе с населением в четырнадцать миллионов человек, подчас враждебно настроенных и всегда непредсказуемых. Я не знала такой женщины – иранки, американки или кого бы то ни было, – которая бы отважилась совершать регулярные вылазки в Тегеран без сопровождения мужчины или по крайней мере другой женщины.